Ограбление казино

— Ну, — сказал Фрэнки, — тогда я у Расселла спрошу. Но, по-моему, он никого не знает.

— За что он загремел? — спросил Амато.

— Да беспредел какой-то, по-моему, — ответил Фрэнки. — Знаешь ведь, как оно: захочет чувак рассказать — расскажет. Мне он не рассказывал. Но я так понимаю, они еще с одним парнем решили взять эту аптеку понимаешь? Круглосуточную. А там парень из тех, за которым мумбы-юмбы вечно гоняются, у него с собой пушка, в общем — говно говном. Давай палить и все такое, когда они уже все взяли, и парняга, что был с Расселлом, — в общем, я не знаю. У них обоих стволы одинаковые, и, мне кажется, Расселл что сделал — он, наверно, пушками этими поменялся. Видит — мужика из аптеки подбили, но и того чувака, что с Расселлом был, вырубило. В общем, Расселл локш потянул, и все на жмура повесили — дескать, подговорил Расселла и все такое. А Расселл — лошок такой, согласился сам не понял на что, у него военное прошлое и все дела. Что вроде как ништяк. В общем, отделался гораздо легче, а мог бы по тяжелой загреметь.

— Ты уверен, что на дело он не обдолбается, — сказал Амато.

— Он ни на чем тяжелом не сидит, — ответил Фрэнки. — Сам же слышал. Он фишку рюхает. Соображает, что делает. Берется только за то, с чем справится.

— Лучше чтоб наверняка, — сказал Амато. — Ребята, которые аптеки берут, — им же не всегда одна капуста нужна. Иногда они болеют, им что-то еще надо, а по-другому этого не раздобыть никак. А надо. Такой чувак — он без этого не может, если не нароет себе, понимаешь?

— Послушай, — сказал Фрэнки, — Расселл на мотоциклах повернутый. Вот и все. Мы с ним когда только познакомились, первый месяц он только ныл и стонал, что надо это ебаное моточудовище продавать, у него «мюнх» был, знаешь, «мамонт» такой? И пришлось его продать, адвокату, блядь, заплатить. Если б там моцык был, то нет, Расселла я брать бы не стал. Он бы тогда с ходу охуел. А отрава? Ну да, он греется. И только. Но не заширенный.

— Потому что тут одно, — сказал Амато, — одно нам совсем низачем не нужно — чтобы кто-нибудь зашел туда и какой-нибудь беспредел устроил, свалил кого-нибудь. Тогда им придется заявлять, и в говне все будут по самые брови. Если даже Марки — Марки такое уже провернул. Он же еще раз тогда на такое пойдет, и так же осторожно, как в прошлый раз, — возьмет ребят, которые все правильно обтяпают. А эти ребята — его клиентура. Он их потрясти хочет, а не мочить. Чтоб они к нему вернулись — подумали хорошенько и забыли, что там было.

— Нормально он будет, — сказал Фрэнки.

— Твоими бы устами, — сказал Амато. — Ладно, вот еще что — пошустрей надо бы, а?

— Годится, — ответил Фрэнки. — Я если не почешусь, придется назад проситься — ломиться в ворота: «Пустите, я нихера не придумал, мне тут уже холодно».

— Потому что время не ждет, — сказал Амато. — Еще какой-нибудь баклан того и гляди то же самое придумает — и пиздец, плакали наши денежки.

— Страху нет, — ответил Фрэнки. — Я с голоду дохну, а ему скоро куда-то с собаками этими отваливать, и я же говорю — если поршнями шустрее не задвигаю, можно ручкой помахать. Что есть?

— Лайба, — сказал Амато. — У Конни есть пацаны, в основном флегоны, но один сообразит, что если он на улице, а дождь идет — надо в дом зайти. И я знаю, где годный «крайслер» стоит. Думаю, он его сможет закоротить так, что яйца останутся целы. И два тридцать восьмых — должно хватить. Лыжные шапочки или что-нибудь — ваши.

— На такую работу мне бы кочерыжку, — сказал Фрэнки. — Да побольше, чтоб сразу обосрались, только войдем.

— Срастим, — ответил Амато. — Возьмешь. Мне-то что. Только, блядь, не тормози, вот и все. Мы не одни на свете такие умные.

4

«300Ф» тихонько делал восемьдесят по трассе 128 на север.

— Отлично она выглядела, — говорил Расселл. — То есть, в натуре. Сиськи — во, а еблась, как последний раз в жизни. Тачка отличная, а? Как в своей спальне катаешься, но все равно колеса зашибись.

— Вот бы неплохо, — сказал Фрэнки, — очень мне этого хочется — чтоб такие машины еще продавались.[6]

— Оставь эту себе, — сказал Расселл.

— Как раз то, что мне надо, — сказал Фрэнки. — Годная бригантина. Не, не выйдет — те, что есть сейчас, убиты до того, что покупать нет смысла. Блядь. Расскажи еще про нее.

— Хочешь, чтоб чердак снесло? — спросил Расселл. — Тебе, что ли, по-прежнему не перепадает?

— Завтра вечером перепадет, — ответил Фрэнки. — Если у нас все срастется, это у меня последний вечер в монахах. Рассказывай давай. А со своим штуцером я сам разберусь.

— Еще бы, такая практика, — сказал Расселл.

— Кто бы чирикал, — сказал Фрэнки. — Кто Козлине в очко заправлял? А сейчас что запел?

— Первое правило, — ответил Расселл, — чистенький старичок. А телок я там в округе не видал.

— Кто сказал, что Козлина чистенький? — спросил Фрэнки.

— Не я, — ответил Расселл. — И это второе правило. Если нет чистенького старичка, бери грязненького.

— Надо было козу тебе спроворить, — сказал Фрэнки. — У меня на попкарей рычаг был. Надо было передать. А мы бы все поглядели. А ты точно собакам своим не вставляешь, как Джон говорил?

— Собаки кусаются, — ответил Расселл. — Я одного пацана знавал… у одного пацана такса была, в общем, не важно. Хочешь совет, Фрэнк? Даже близко к собакам не подходи. Тяпнут так, что оттяпают, я слыхал — это больно. Лучше с ворохами. Если найдешь.

— Знаешь что? — сказал Фрэнки. — Я даже не знаю уже как-то. Может, та же хуйня. Может, телок тоже больше не делают. Хорошую полусферу не достанешь, от нее кто-нибудь болеть будет или как-то, она топливо жрет, так что меня совсем не удивит, если и двустволок уже не выпускают.

— Они есть, — ответил Расселл. — Как и мы. Они всегда есть. Хорек чего-то захочет — так он знает, где нас найти. Мы заходим, мы выходим — а он сидит где-то выпивает, а получит столько же. Он-то знает, где мы есть. А девки? То же самое. Они такие же чокнутые, как мы. Один шизик пользуется другим. А больше ничего. Та девка, с которой я барахтался? Шиза. Красивая, но ебнутая. А как при этом выглядит, не важно. И она не виновата, что у ней в башке пиздец. А там он. Ебанутая она на всю голову… На Холме живет, да? — продолжал Расселл. — Я подымаюсь, она дверь мне открывает — голая. Вот так вот прямо. Я как-то охуел даже. А она очень симпотная. То, что у меня раньше бывало, — ну, я не то чтоб неблагодарен, сам понимаешь, да? Но давно все это было. А эта детка — она что-то. И вот я стою, пялюсь на нее. А она спрашивает: «Мы чё-то делать будем или как? Или ты весь день тут стоять будешь?» Я захожу и шворю ее. Зашибись. А потом мы с ней там лежим, я с ней поигрываю, а у нее трава отличная, все, короче, здорово. Только она, блядь, вся ебнутая. Совершенно не в себе.

— Подкинь номерок, — сказал Фрэнки. — И туда больше не возвращайся. Нечего тебе с чокнутыми бабами водиться. Только номер мне дай. Я к ней съезжу, Библию ей, блядь, почитаю, что ли.

— Я не говорил, что я к ней больше не вернусь, — сказал Расселл. — Я только сказал, что она ненормальная.

— А по-моему, тебе не стоит к ней больше, — сказал Фрэнки. — Неприятности будут — у такого-то простого честного паренька, как ты, коли с чокнутыми поведешься. Передай ее мне. Я ей мозги-то на место поставлю, вот чего. Ей лучше станет.

— Ну да, — сказал Расселл. — И она тогда сделает, что грозилась, а повесят на тебя, и тогда тебе пиздец, Кочис. Она руки на себя наложит.

— Все так говорят, — отозвался Фрэнки. — Первое, что и на ум приходит, многим. Даже не знаю почему. Может, в школе у католиков учились или еще чего. Не важно. Я с одной девкой ходил, раньше то есть, да? Подружка Сэнди. Штаны на ней как налипли, елки-палки. Не уродина девчонка. Зубы только немного торчат. Жопка ничего так. И она замуж хотела. А я ж без всякого соображения, елки. Мне бы в трусы ей залезть. Жениться, сесть, ногу себе отхватить — все, что угодно, ради такого. У меня, блядь, такой сухостой, что я б на все пошел, лишь бы поебаться. Помню, я даже, ты не поверишь, да? Я, блядь, с этой девкой даже на автостоянку ездил. Брал у старика колымагу его битую, и мы ездили и ездили кругами, место искали, где нас бы не засекли какие-нибудь знакомые ее папаши. К Чикатобату даже ездили, водохранилище, знаешь? Мне уже почти двадцать стукнуло, а девчонке, я не знаю, лет семнадцать, наверно, и я, блядь, целыми часами ее убалтывал, чтоб только голой рукой, блядь, сиську ее голую, блядь, помацать. Чуть ли не год на это ушел. Я ее и в кино возил, и на танцы, бухлом поил, дул ей, блядь, в ушко, а удавалось только одно — лапать ее сверху и только снаружи. Через свитер, через блузку, ей накиряться надо было, только чтоб я смог залезть к ней и через лифчик за дойки потрогать. Господи-блядский-ужас. Как-то вечером я наконец руку ей под лифчик засунул. Вовнутрь. Не расстегнул, ничего — только руку засунул. Тут же прямо в штаны себе кончил.

Расселл засмеялся.

— Ну да, — сказал Фрэнки. — Так и пришлось домой ехать, весь слипся внутри. Парни, с которыми я тусил, то есть, в «Здрасьте». Послушаю их — так им девки дают, только помани. И я им верил. Мне даже имена называли. Настоящие. А я ничего не делал. Думал тогда, бывало, — я еще на нефтяной компании работал, думал, стану ремонтником, тебе тогда свой фургон дают и зарабатываешь ты штук десять в год, всегда, блядь, в самую пургу выезжаешь часа в три ночи, ох заебись житуха, и я вот думал — в общем, так себе думал: у меня должна быть девушка, которую я смогу уважать. А пробляди эти мне вовсе ни к чему. Представляешь? Настоящая любовь чтоб. Настоящая, блядь, любовь. Такая, которой лишь бы только поебаться, мне не нужна. Мне такую девушку подавай, чтоб хотела только со мной ебаться, и знаешь, что мы тогда сделаем? Мы поженимся и будем жить счастливо, пока не помрем. Вот что мы с ней тогда сделаем.

— И чтоб девятьсот, блядь, вопящих короедов, и дом чтоб, блядь, полная чаша, и вся эта срань, — сказал Расселл.

— Точно, — кивнул Фрэнки. — В общем, тем временем, не знаю, папаша ее запретил ей со мной гулять больше чем два раза в неделю. В пятницу-субботу только. Я мог в гости заходить в среду, но там всегда кто-нибудь еще сидел, а к десяти мне надо было выметаться, потому что ей назавтра в школу.

— Старшеклассница? — уточнил Расселл.

— Ну, — подтвердил Фрэнки. — Мне двадцать лет, а эта девка, от которой я совершенно без ума, еще в старших классах учится.

— Придет время, я надеюсь, — сказал Расселл, — когда ты перестанешь быть таким мудаком.

— Не уверен, — сказал Фрэнки. — Помню, как-то вечером отвожу ее домой, ей к пол-одиннадцатого надо, это если по пятницам, а в субботу можно до двенадцати. А я ее везу домой часа в два ночи. Не знаю, пятница то была или суббота. Мы ездили в киношку «Голубые холмы» и там в машине взасос целовались — а на площадке, ну, может, только еще одна пара в машине, я, блядь, просто с ума сходил. Яйца уже, блядь, синели. Три раза в неделю. Я ее домой привожу, а старик ее не спит, знай себе орет: «Добился своего?» — вопит на меня. Я дурака включаю. «Чего добился?» — спрашиваю. Видал бы его рожу. Удивительно, как его там удар не хватил или еще что-нибудь. Она тут же рядом стоит. «Ты ее выеб, гнилой маленький ублюдок?» Я просто охуел на месте. Челюсть отвесил, сказать ничего не могу. По-моему, в тот вечер я опять в штаны себе наспускал, а посмотреть страшно, понимаешь, — вдруг все проступило, он тогда сразу поймет, а он на меня дальше знай орет: «Думаешь, я не знаю, пиздюк маленький, чего ты добиваешься? Ублюдок, блядь, сопля недорезанная? Думаешь, не знаю?» Я уж думал, он меня, блядь, на месте угондошит. А она, сучка такая, с ним такая же стерва, как и со мной. «Папа, — говорит, — фу, как ты грязно выражаешься». И с топотом вверх по лестнице — и мы с ним один на один стоим, друг на друга смотрим. Потом он, блядь, дверью хлопнул… После этого, — продолжал Фрэнки, — потом уже мы с ней по средам встречаться не могли. Только по выходным, и елки-палки, я всякий раз, как приезжал к ним, так и ждал, что они старика к нам в машину посадят, когда едем куда. В общем, я стал тусоваться с не теми парнями. Познакомился с парочкой, а один Джонни знает, я встречаюсь с Джонни, потом по мелочи делать ему что-то стал. И знаешь чего? Все равно ту девчонку никак не разлюбил. Может, и женился бы на ней. Не знаю, разрешил бы мне старик ее ебать, если б я на ней женился. Может, только в пятницу-субботу. Если только я домой к полуночи привезу. Вообще не понимаю, где у меня тогда голова была, нахуй. А потом меня замели, я на нарах все время парился, а они все на суд приходили, и он тоже, время от времени, а потом мне срок впаяли, вот. Сэнди, и мамаша моя, и Дженис, и всё. Червонец дали. Что такое десять лет? Я вообще, блядь, не соображал, что творится. Мне-то — мне и двадцать один еще не стукнуло. И тут говорят: десять лет. Это что значит? Судак этот — знаешь что сказал? «Если и дальше пойдете по этой дорожке, молодой человек, оглянуться не успеете, и у вас будут очень серьезные неприятности». И влепляет мне десятку Серьезные неприятности. Это, наверно, когда тебе яйца отрежут и самого их жрать заставят… В общем, меня уводят, старый легавый такой, блядь, весь мундир в супе, а они ревут — мать моя ревет, Сэнди ревет, Дженис ревет, у нее вообще, нахуй, истерика. Надо было ей сказать — поди жопой поверти, мне всегда помогало, когда ты мне не давала, а я тебе сейчас точно ничем помочь не могу. А помощник шерифа — он им со мной даже поговорить не дает, а я же тогда еще язва был, типа, на его стороне. Мне только что впаяли червонец, а эта девка меня даже еще и не дрочила — и теперь что, еще это терпеть? Разозлился я. Говорю ему: «Вытаскивай меня отсюда». А она мне и то, и она мне сё, в общем — ужас. Я три месяца пропарился там, ко мне Сэнди приезжает. Дженис замуж вышла. Нихера это не значит.

— Теперь бабы другие, — сказал Расселл. — Ты слишком долго сидел. Вот эта телка — эта не шутит. Сразу видно. Сказала — сделает, и мужику, который с ней, когда она это сделает, много чего придется объяснять, а я так не могу. Ты тоже так не можешь. Ее полезнее всего нахер послать.

— Я и сам за себя могу решить, — сказал Фрэнки.

— Она мне, еть-колотить, продыху не давала, — сказал Расселл. — «А мы опять давай?» Вообще никакого продыху. Ну хоть минутку погоди, пусть снова встанет. «Я сама могу», — говорит — и давай мне отсасывать. Ну а я, ты знаешь, совсем недавно откинулся. У меня так быстро не вянет. И я знал, что будет. Но ей говорить не стал, и она полный рот хлебнула. От чего, само собой, чуть не подавилась — садится такая, губы вытирает, смотрит на меня и говорит: «Ну, спасибо, сволочуга». Я говорю — тогда я так ей сказал: «Слушай, я же не знал. То есть ты ж, похоже, знаешь, на что подписываешься». — «Ага, — отвечает, — ага, и ты, наверно, подумал, мне молофья на вкус нравится…» Поэтому я ей сказал, — продолжал Расселл. — Козлина всегда так делал. Ебиле все мало бывало. Говорил, он от такого молодеет. «Мне-то самому не очень нравилось, — сказал я ей, — это он любил, и я не знаю». А она мне: «Вот ты говно же. Вы все говно, правда, говеха? Ни одного среди вас, кто не говно». Ну и пошли песни с плясками. Мы там лежим такие, а квартирка-то у нее ничего так себе, на стенке всякие африканские маски и все дела, а она дуется и ноет, в первый раз тоже ничего особенного не вышло, никогда же не получается, а она все надеется, и тут выясняется, что квадрат вообще даже не ее. Я-то думал, это ее хаза. А там этот парняга живет, с которым она ходит, вертак там, все остальное — его. А он в школе. Что-то там себе срастит, потом еще чего-то поделает, и заниматься этим он будет миллион лет или около того, а она с него имеет шиш да маненько, поэтому она сама парням звонит, объявы в «Фениксе» печатает: «Требуется бывший зэк, длинный болт, любовь и нежность». То есть она всего этого не рассказывает. Но суть в этом. И я ей говорю: «Хватит мне вешать, ага? Хочешь в койку? Вот я пришел, давай в койку. А это все нахуй». А она меня знай надрачивает. И говорит: «Так он думает, что все на свете знает. И считает, что я не знаю ни фига. И он поэтому может ко мне относиться как хочет. Вот уж дудки». А потом говорит такая — говорит: вот возьму и покончу с собой. А я на нее смотрю — и девчонка эта явно не шутит. Помнишь, Гринэн какой был, там же все вверх дном, его грохнуть собирались, а он доску себе под рубашку заложил и ходит, помнишь, как он выглядел?

— Он же знал, что ни фига не поможет, — сказал Фрэнки.

— И не ошибся, — подтвердил Расселл. — Под душ-то с доской не полезешь. Так вот, эта телка точно так же выглядела. Без балды. Точно. Едрить твою, мне только этого не хватало. Придется какому-нибудь лягашу, блядь, объяснять, как я тут оказался у чувака дома, которого я даже не знаю, и девка эта с собой кончает, а мне про это ничего не известно? На такие штуки они опять стул включают. И я ей говорю: ладно, это потом, а пока давай еще разок, а? И мы дали еще разок. А потом, после, я уже себя не помню. Девка — полный отпад. Я б на твоем месте — я б от этой бабы, Фрэнки, держался подальше.

— Я подумаю, — сказал Фрэнки.

— Ладно, — сказал Расселл. — Я ей сам скажу. Она мне позвонить должна. Видишь, я ей туда звонить не могу, потому что парень-то домой явно изредка приходит. Поэтому надо, чтоб она сама звонила. Должна завтра. Сегодня обещала вообще-то, но меня не было. Господи, ты б видел, какую херь я сегодня утром нарыл. Здоровый черный ебила, немецкая овчарка… Один знакомый у меня, — продолжал Расселл, — мне звонит. Вчера вечером. Приглядывает за точкой в Нидэме. У хозяина вроде как ништяк коллекция монет. Медали знаешь почем сейчас идут? Серебряные, все дела. «Я туда могу завалиться, как к себе в постель, — говорит мне этот чувак. — Они оба на работе, а детей нет. Но у них там хуева собака, вылитый, блядь, волк или что-то». И вот он мне говорит — уберешь собаку, чтоб не мешала мне, так забирай ее себе. Ну и пятую часть слама… В общем, я туда, — продолжал Расселл. — Дом в глубине от дороги, фу-ты ну-ты, деревья кругом, дела. Красота. Мы с тылу обходим — там собака, скачет, будто совсем ума лишилась или что-то. Гавкает, все дела. «Ладно, — говорю, — выпускай ублюдка». Не стану я вовнутрь заходить и булки мять с этим чудищем. «Выпускай? — переспрашивает чувак. — Ты совсем ебу дался или как. Он же нас обоих сожрет». В общем, отжимает он раму, и эта блядская псина вырывается оттуда, будто ей жопу подпалили. А я руку себе обмотал парочкой шерстяных рубах, и пес на меня прыгает с размаху, сбил меня наземь, нахуй, но я руку успел задрать, и он чего — он давай этими рубахами чавкать. А я, покуда он ими давится, ему выплюнуть не даю. И рычит он, сука, как ненормальный. В общем, я ему в пасть палку всунул. И он уже больше не жует нихера, а только: ак, ак, ак. Тут я ему в глотку шесть фенобарбов, палку вытащил, чтоб он проглотил, а потом обратно дрын засунул. Он палку, блядь, чуть напополам не перекусил, ебическая сила, мне пришлось ее чуть не в брюхо ему пропихнуть. А потом у меня веревка с собой, и я завязал ее, скользящий узел у меня на ней там. И пасть ему к палке привязал намертво. Лапы все тоже связал, чувак мне помог. Затащил в машину. Я у Кенни брал. Огромная псина, ух. Если кому продам его, так найду такого, кому собака нужна людей убивать.

— Ну а он монеты и прочее-то взял? — спросил Фрэнки.

— Нихуя, — ответил Расселл. — Мужик их в банк сдал.

— Вот епть, — сказал Фрэнки.

— Ниче не епть, — ответил Расселл. — Я же чувака знаю. Своего не упустит. Показал мне, что взял. Пара камер, портативный телик цветной, скуржи сколько-то. И бумагу, что у мужика была — того, который в банк все снес. Надо ж иногда деньги занимать. Бывает.

— Это мне вот так надо, — сказал Фрэнки. — Надо пойти в банк и занять себе капусты. Им-то что, они не против, я когда последний раз так сделал, так меня за это на нары упекли, у меня ствол с собой был.

Фрэнки завернул «300Ф» на выезд со 128-й к Бедфорду-Карлайлу. На развязке свернул влево на шоссе 12 и переехал 128-ю по эстакаде. За 128-й на 12-м стояла темень.

— Как только увидят, какой ты человек сейчас хороший, все дела, — сказал Расселл.

— Еще бы, — отозвался Фрэнки. — Я и бумаги им показать могу. Сукин сын реабилитировался, вот я теперь какой. Ладно, давай сначала поглядим, как тут все обернется.

За переездом через 128-ю Фрэнки свернул на пятом повороте. «Крайслер» ехал под голыми высокими дубами. На взгорке дорога уклонялась вправо, и белый маленький знак гласил курсивом: ИННИСХЕЙВЕН. Фрэнки взял правее, на дорожку.

— Тут гольф ништяк и все такое, а? — заметил Расселл.

— О, у них все приблуды тут, — сказал Фрэнки. — Джон мне говорил, и спортзал есть, и сауна такая, и массажная хуйня. Сначала распаришься весь, потом выходишь — и тут тебе вдувают, наверно.

Фрэнки обрулил двухэтажный мотель с северного края, загнал «крайслер» на стоянку за домом. Освещена она была плохо.

— Мы вот чего можем, — сказал Расселл. — Не заходить вовнутрь и все такое, а тут посидеть обождать. А парни выйдут — тут мы их и возьмем.

— Ну, — сказал Фрэнки. — Нагребем целые карманы «Пейпермейтов» и «Зиппо» у просравших. Ну нахуй.

Фрэнки поставил «крайслер» у выезда, мордой вперед. Загасил все огни.

Расселл достал до заднего сиденья, вытянул пакет «Стой-Покупай». Из него вытащил синие шерстяные лыжные шапочки, одну протянул Фрэнки. Вторую нацепил на себя. Потом — желтые садовые перчатки из пластика. Пару опять передал Фрэнки, сам надел вторую.

— Хуйня толстая слишком, — пожаловался Фрэнки.

— Слушай, — сказал Расселл. — Берешь, что, блядь, можешь, нет? У них полегче не было ничего. Жирные говнюки листву в садиках сгребают и прочую херню, им такое в самый раз. Как можешь, так и крутишься. Ты винт берешь или как?

Расселл достал из сумки двустволку Стивенса двенадцатого калибра. Стволы обрезали сразу у конца ложа. Ложе — сразу за рукоятью. В винтаре было одиннадцать дюймов. Два патрона. Зеленые носы на четверть дюйма торчали из срезов.

— Господи, — сказал Фрэнки.

— Сам же сказал, тебе мотня нужна, — сказал Расселл. — Я чуваку так и говорю: «Нужна мотня». Он мне: есть такая, что я в жизни не видал. Вот она и есть.

— А эти? — спросил Фрэнки. — Два О?[7]

— Были, когда их сделали, — ответил Расселл. — Тут другое. Их разгибают, дробь высыпают, потом берут плоские, сорок пятого калибра, знаешь? Как у полиции в Л. А. Раскалывают пополам — туда таких шесть штук вмещается. С этой штукой площадь расчистить можно довольно быстро, по-моему. Ты как?

— Так, — ответил Фрэнки. И взял обрез.

Расселл вынул из сумки «смит-и-вессон» тридцать восьмого калибра и сунул себе под ремень. Поверх него застегнул куртку. Вышел из машины.

Обычным шагом Фрэнки и Расселл прошли по стоянке. Наружная лестница вела на второй этаж «Иннисхейвена». Ступеньки деревянные. Фрэнки и Расселл не шумели.

На вторую террасу падал свет из номеров — сочился через синие шторы четных комнат и оранжевые — нечетных. Перед каждой дверью стояло по два кресла — алюминий и красное дерево, придвинуты к подоконникам венецианских окон.

— Четвертая, — прошептал Фрэнки.

Дверь номера 26 с жалюзи была приотворена. Фрэнки достал из-под куртки кочерыжку. Правой взялся за рукоять, левой — за остаток ложа. Держал на уровне пояса.

Расселл вынул из-под куртки револьвер. Поправил шапочку на шее.

Потом пнул дверь и быстро вошел в номер. Фрэнки — тут же следом. Пинком захлопнул дверь и спиной подпер ее. Расселл сделал шаг к стойке.

В номере было три круглых стола, две кровати, тумбочка, пять ламп, цветной телевизор на хромированной подставке, шестнадцать стульев и четырнадцать человек. Люди недвижно сидели за столами, в руках держали игральные карты. На столах — горки красных, белых и синих фишек. За одним столом людей было четверо; за двумя остальными — по пятеро. Перед некоторыми стояли бокалы без ножек.

Фрэнки кивнул на умывальник и дверь рядом, закрытую. Расселл бесшумно подошел к умывальнику.

Худой мужчина в красном банлоновом свитере, сидевший за столом в центре, вынул изо рта «Белую сову» и положил в пепельницу. Отложил карты — рубашкой вверх, очень бережно. И сказал:

— О-ё.

Фрэнки покачал головой.

Открылась дверь туалета, и вышел Марк Трэттмен — зачесывая длинные седые волосы. Голова его была несколько вправо, и, причесываясь, он смотрел на аквамариновый ковер. Сказал:

— Ладно, вы…

Расселл сунул дуло тридцать восьмого ему под нос. Трэттмен поднял голову медленно. Мышцы у него на лице расслабились. Он посмотрел мимо Расселла и тридцать восьмого, в комнату. Увидел Фрэнки.

— Ага, — сказал Трэттмен. — Надеюсь, вы, ребята, соображаете, что делаете. Сейчас дам.

Расселл посмотрел на Фрэнки. Тот кивнул. Расселл опустил тридцать восьмой. Трэттмен прошел мимо к встроенному шкафу, открыл решетчатые дверцы. С пола поднял два «Самсонита». Попятился в комнату. Затем развернулся и дошел до той кровати, что стояла ближе к умывальнику. Положил чемоданчики на кровать. Расселл все это время вел стволом его перемещения.

— Можно теперь мне сесть? — спросил Трэттмен. Посмотрел на Расселла.

Расселл посмотрел на Фрэнки. Тот кивнул. Расселл перевел взгляд на Трэттмена. Кивнул. Трэттмен сел на вторую кровать. Руки сунул между коленей.

Расселл подошел к кровати. Тридцать восьмой переложил в левую руку. Правой открыл сначала один чемоданчик, потом другой. Оба набиты наличкой. Один чемоданчик Расселл закрыл. Другой оставил открытым. Выпрямился. Отошел на шаг. Кивнул Фрэнки.

Фрэнки подошел к столу что ближе всех к двери. Остановился у первого человека. В голубой водолазке. Седого, коротко стриженного. Фрэнки поднес обрез совсем близко к его лицу; перезажатые головки патронов пришлись как раз на уровень его глаз. Мужчина произнес:

— Не.

Трэттмен сказал: