Помоги проекту - поделись книгой:
Необходимо признать, что ни один из противников не решил поставленных задач и не добился существенных результатов. Наполеон не разгромил русскую армию, Кутузов не защитил Москву. Абсолютно бездоказательно выглядит бытовавшее в советской литературе утверждение, что Наполеон потерпел поражение в этой битве. Инициатива весь день была в его руках, французы постоянно атаковали, а все их полки и дивизии к концу дня сохранили боеспособность. На направлении главного удара французский полководец умело создавал превосходство во всех видах оружия, особенно в концентрации мощи артиллерийского огня, что было одной из причин крупных потерь среди русских войск. Но огромные усилия, предпринятые армией великого полководца, оказались бесплодными, он не добился, как хотел, решающей победы. Несмотря на явные первоначальные просчеты, Кутузов смог, хотя и дорогой ценой, латая дыры в обороне, перестроить боевые порядки и держать войска в одну линию, из–за чего его противник постоянно был вынужден вести лобовые атаки. Сражение превратилось во фронтальное столкновение, в котором у Наполеона шансы для окончательной победы над армией с такими боевыми качествами, как русская, оказались минимальными и были сведены к нулю. Есть и авторы, которые утверждают, что Наполеон в этот день страдал насморком и «лихорадочной мигренью», с трудом садился на лошадь и именно в силу своего плохого физического самочувствия не смог разгромить русских. В то же время почему–то не упоминают о старческих недомоганиях тучного Кутузова, уж он–то точно, в силу своей немощи, редко взбирался на лошадь. Может быть, он из–за своей старческой болезненности не разгромил Наполеона? Вопрос почему–то так не ставится.
Сам же Кутузов в докладах царю по горячим следам изображал «баталию… самую кровопролитнейшую из всех тех, которые в новейших временах известны», как бесспорную победу русского оружия. При этом умудрился слово «победа» не употребить, о ней свидетельствовал виртуозно написанный текст. Правда, позже у него возникли трудности с объяснением отхода русских войск к Москве, а потом уж и за Москву. Несколько затруднительно было объяснять после одержанной «победы» свое отступление ссылками на «чрезвычайную потерю» с нашей стороны, на выбытие из строя раненых «нужных генералов», затем в ход пошла версия о нераздельной связи потери Москвы «с потерею Смоленска». Даже не знаешь, как односложно оценить бородинскую реляцию Кутузова, назвать ли ее прямым обманом императора, умело составленной дезинформацией, хорошо рассчитанной придворной комбинацией или пиаркампанией?
Написана она была мастерски, вполне в духе ХVIII столетия, даже была сказана почти правда, но далеко не вся. Но его первые рапорты сделали свое дело. Радостный император («чудовищу» нанесли поражение!), не скупясь, через пять дней после сражения, «в вознаграждение достоинств и трудов» произвел его в генерал–фельдмаршалы, пожаловал сто тысяч рублей, а его жену сделал статс–дамой Двора[357]. Глаза Александра I, по–видимому, открывались на истинную картину проиcшедшего постепенно, по мере получения дополнительной информации. Положение старого военачальника оказалось незавидным, но император уже не мог изменить то, о чем он известил всю Россию. Как–то было не с руки отменять «победу», да и как уволить признанного «победителя», к тому же еще только что произведенного в генерал–фельдмаршалы. Нужно было сохранять правительственную версию, подождать, пока не прояснится и не изменится ситуация дальше. Главное – существовала армия, значит, не все было еще потеряно.
На наш взгляд, необходимо говорить о промежуточном значении Бородинского сражения и рассматривать последствия для судеб каждой армии. Русские войска, находясь на своей территории, за короткий срок все же имели шанс восстановить численность своих рядов (даже несмотря на то, что оставили на поле сражения более 10 тыс. раненых). Для Наполеона самым ощутимым оказалась большая убыль конного состава. Бородино стало кладбищем французской конницы, что пагубно сказалось во время второго этапа войны. Недостаток кавалерии и потеря вследствие этого маневренности в военном отношении стали одними из основных причин катастрофической гибели наполеоновской армии в России.
«Высочайшая» оценка первого периода войны
Уместно и любопытно в данном случае привести оценку ситуации с исполнением первоначального плана и первого периода военных действий, сделанную по горячим следам самим Александром I. Фактически русский самодержец выступил первым историком кампании 1812 г. 5 (17) сентября 1812 г. российский император отправил письмо главнокомандующему Дунайской армией адмиралу П. В. Чичагову, армия которого уже была направлена на театр военных действий. В письме он счел необходимым дать критическое и пространное описание хода реализации плана с начала войны с разбивкой на 1-ю и 2-ю Западные армии. Русский монарх тогда следующим образом охарактеризовал действия каждой армии и их главнокомандующих: «Первая хорошо выполнила условленный план до берегов Двины. 6 корпусов, из которых она состоит, развернулись и сосредоточились под носом у противника, без того, чтобы ему хоть раз удалось окружить их, или перехватить хоть один гусарский патруль.
Что же касается второй, то кн. Багратион, по получении известия о разрыве, вместо того, чтобы двинуться, согласно данному ему приказу, начал мешкать и потерял два или три дня, вследствие чего неприятель получил возможность предупредить его в Минске на несколько часов. Там кн. Багратион сделал вторую ошибку, а именно для переправы через Березину у Борисова не форсировал Минска; неприятель мог прибыть туда только с авангардом в 6000 человек, а во второй армии было под ружьем 60000. В место этого кн. Багратион сделал громадный обход, двинувшись через Несвиж и Слуцк на Бобруйск, что, помимо потери времени и обусловленного этим бесполезного движения, еще и удаляло обе армии одну от другой, вместо того чтобы сблизить их. Эта ошибка повлекла за собой другие. Первая армия – вместо того, чтобы оставаться на Двине, как было условлено, вынуждена была двинуться, вследствие этого, влево, чтобы приблизиться ко второй армии и облегчить этим путем их соединение. Между тем, вместо того, чтобы переправиться через эту реку в Будилове или Бешенковичах, военный министр заставляет ее напрасно отступать до Витебска, а затем до Поречья, чтобы двинуться оттуда на Смоленск, тогда как это можно было бы сделать через Сенно гораздо скорее. В то же время вследствие первой ошибки неприятель предупредил 2-ю армию на переправе через Днепр у Могилева, и кн. Багратион, имевший лишь полунамерение напасть на Даву, дал там только славный для наших войск, но бесполезный бой, ибо ввел в дело только две дивизии своей армии, вместо того, чтобы сделать это со всеми своими силами, если он желал непременно овладеть этим пунктом; таким образом после этого боя ему пришлось переправляться через Днепр у Старого Быхова, что он мог бы вполне благополучно сделать и раньше, не давая боя при Могилеве. Неприятель совершил тут, в свою очередь, громадную ошибку, предоставив обеим армиям возможность соединиться в Смоленске, чему он мог, конечно, помешать, двинувшись из Орши и Могилева к Смоленску».
Читая строки цитируемого письма («вместо того, чтобы», «вследствие первой ошибки», «ошибка повлекла за собой другие» и т. д.), поневоле хочется охарактеризовать автора (даже не зная, что это сам самодержец Всея Руси) как схоласта и типичного кабинетного стратега, абсолютно далекого от практики. Далее Александр I, продемонстрировав свои не самые лучшие качества, в том же духе очертил действия Барклая под Смоленском: «нерешительные действия… которые повели к движению неприятеля на Москву и к полной утрате доверия к нему со стороны армии и всего народа, явившейся естественным последствием его ошибок»). Коснулся он и темы назначения единого главнокомандующего: «У меня не было большого выбора; генерал Кутузов был единственным у меня под руками, и общественное мнение намечало его на этот пост. Славные дни 24, 25 и 26 августа, когда Наполеон был совершенно отбит и вынужден отступить, несмотря на все его усилия, оправдали до некоторой степени этот выбор».
Не будем в данном случае разбирать многие ошибки, неточности и заблуждения самого императора (все великие политики часто винят и с удовольствием критикуют других, но только не самих себя). Но поразителен вывод, который был сделан русским монархом, и он очень важен для нашей темы: «Несмотря на все только что перечисленные мною вам обстоятельства и нисколько не считая положение наших дел плохим, несмотря на то, что Наполеон находится в сердце России, я усматриваю именно в этом выгодные для нас шансы, могущие заставить его раскаяться в том способе действий, на который он отважился»[358]. Письмо писалось как раз в момент выработки нового плана действий на второй период войны (известный исследователям как Петербургский план). Автор письма еще не знал тогда о сдаче Москвы, но уже написал Чичагову, что направил к Кутузову, а затем к нему полковника А. И. Чернышева с новым планом войны. План был составлен в самом конце августа, так как 31 августа был отправлен Кутузову из Петербурга. Здесь важно отметить другое обстоятельство. Предложенный Александром I в конце августа план окончательного разгрома войск Наполеона в России (как бы его ни критиковали советские историки) основывался, сохранял преемственность (по многим элементам) и логически вытекал из стратегической концепции борьбы с французской империей, концепции «истощении» сил противника, разработанной и принятой к исполнению русским командованием еще перед началом войны.
Оставление Москвы
Главным вопросом после Бородина для обеих сторон стала проблема Москвы. Для Наполеона древняя столица была нужна как доказательство победы в Бородинском сражении и как крупный козырь в переговорах для заключения мира с царем. Он не знал, будет ли Кутузов давать еще одно сражение за Москву. Отказавшись от активного преследования русских войск, он пытался фланговыми движениями 4-го и 5-го корпусов, продвигавшихся параллельно главной дороге, и давлением с фронта авангардом Мюрата вытеснить русскую армию и без боя войти в столицу.
Кутузов отдавал себе отчет в том, что Наполеона в Москву толкает политическая необходимость. Его переписка с различными лицами в этот период свидетельствует, что он готовился к еще одному сражению перед Москвой. Но недостаток свежих резервов, а также сведения разведки об угрозе обхода противника с флангов заставили его принять окончательное решение об оставлении Москвы во время военного совета в Филях 1 (13) сентября. Именно там, во время исторического военного совета, решавшего судьбу Москвы, имело место первое крупное столкновение генеральских амбиций на профессиональной почве после назначения Кутузова. Причем, национальный аспект, столь зримый еще совсем недавно, вообще не имел места, хотя именно «немцы» играли все первые роли. Парадоксальный факт: позицию на Воробьевых горах для предстоявшего сражения выбрал и предложил К. Ф. Толь, а главными спорщиками–оппонентами по уже неоднократно поднимавшемуся вопросу «сражаться или отступать» стали Барклай и Беннигсен. Как известно, на совете среди генералов возникли разногласия. Первым, кто высказался за оставление Москвы, был Барклай, уверяя, что и император «без сомнения одобрит подобную меру»[359]. Генералы с русскими фамилиями как будто забыли о своей этнической принадлежности, и в весьма драматической ситуации вынуждены были присоединиться к одной из точек зрения, высказанной «немцами». Лишившись Багратиона в Бородинской битве, «русская» партия уже не могла выступать консолидированно. Ее представителям не удалось даже внятно сформулировать свое понимание ситуации. В большинстве своем они (допущенные на совет) поддержали мнение Беннигсена о необходимости нового генерального сражения во имя спасения первопрестольной столицы. Но сама личность Беннигсена вызывала у многих генералов раздражение. И это обстоятельство (кроме здравого смысла) не позволило объединиться и выступить организованно против отступательной идеи Барклая. Все же многие участники совета поддержали предложение Барклая де Толли оставить Москву ради сбережения армии.
Кутузов, как мудрый политик, инициировавший обмен генеральских мнений, занял самую удобную в тех обстоятельствах позицию. Он встал над схваткой и выступил в роли судьи с заключительным вердиктом о неизбежном оставлении Москвы. Многие генералы – участники совета впоследствии сильно переживали «уступление» Москвы, сетовали, оправдывались или находились в подавленном состоянии. Гостивший у П. П. Коновницына в начале 1813 г. А. И. Михайловский–Данилевский вспоминал: «Редкий день проходил без того, чтобы он не упоминал мне о сем обстоятельстве, присовокупляя каждый раз: “Я не подавал голоса к сдаче Москвы и в военном совете предложил идти на неприятеля”». Д. С. Дохтуров по горячим следам в письме к жене 3 сентября писал: «…я в отчаянии, что оставляют Москву. Какой ужас!.. Какой стыд для русских покинуть отчизну без малейшего ружейного выстрела и без боя. Я взбешен, но что же делать? …после всего этого ничто не заставит меня служить»[360].
Необходимость сдачи столицы диктовалась обстановкой, и Кутузов фактически продолжил тактику, проводимую Барклаем, основанную на идее сохранения армии во имя спасения страны. Интересно отметить, что аргументация Барклая и Кутузова была схожа с мыслями, высказанными в уже цитированной записке П. А. Чуйкевича. Процитируем слова, приписываемые Кутузову: «…с потерянием Москвы не потеряна еще Россия и что первою обязанностью поставляет он сберечь армию, сблизиться к тем войскам, которые идут к ней на подкрепление, и самым уступлением Москвы приготовить неизбежную гибель неприятелю…» После оставления Москвы 4 сентября Кутузов писал Александру I: «Пока армия… цела и движима известною храбростию и нашим усердием, дотоле еще возвратная потеря Москвы не есть потеря отечества»[361]. 2 (14) сентября российская армия оставила город, в тот же день в него вступили части Великой армии.
В стане Наполеона царило приподнятое настроение. Французские мемуаристы свидетельствуют, что солдаты и офицеры Великой армии надеялись обрести в Москве мир, так как конечная цель похода была достигнута. Наполеон также был уверен, что после оставления столицы русские пойдут на мирные переговоры. Французы вступили в Москву, но эвакуация города произвела тяжелое впечатление на императора и армию. Однако еще большее действие было от московского пожара. Тема о причинах знаменитого пожара, как ни парадоксально, также до сих пор остается дискуссионной. Мало, но встречаются еще историки, полагающие, что именно Наполеон сжег Москву в 1812 г. Другой вопрос, что такой тезис лишен элементарной логики и имеет откровенную цель обвинить французского императора (а также французских солдат) во всех тяжких грехах. Наполеон, войдя в Москву и даже будучи «кровожадным злодеем», безусловно, не был заинтересован в подобном пожаре. Хотя бы потому, что являлся реальным политиком (в этом ему отказать нельзя). Целая, несожженная «белокаменная» столица России ему была нужна с политической точки зрения – для ведения переговоров о мире с царем. Да и чисто военная целесообразность отнюдь не диктовала подобной крайней меры. Наоборот, какой главнокомандующий для места расположения своих главных сил выбрал бы пепелище, да еще им самим подготовленное? (Только сумашедший, а он таковым не являлся!) Возникновение пожара оказалось для Наполеона неожиданным, именно он вынужден был организовать борьбу с огнем, да и в конечном итоге Великая армия значительно пострадала от последствий пожара.
Кутузову в это время было крайне важно оторваться от Великой армии. И в этом ему очень помог пожар Москвы. Справедливости ради укажем, что отступающие русские войска предавали огню и разорению все оставляемые противнику деревни и города. Например, А. И. Михайловский–Данилевский, вспоминая отход армии, когда «каждый день ознаменован был пожарами», писал: «Мы не помним ни одного вечера, в который бы не видели по захождении солнца зарева зажженных городов и селений. Помещики, находясь часто в числе военных, взирали издали на истребление наследия предков своих или вотчин, полученных ими в награду службы»[362]. Не вдаваясь в подробности причин пожара Москвы и основываясь на работе И. И. Полосина[363], исследовавшего хронологию и географию пожара, укажем, что в основном горели южные районы города. Фактически это дало возможность задержать Наполеона у города, а Кутузову совершить знаменитый тарутинский марш–маневр, получивший такое название уже в советское время. Собственно, о маршруте дальнейшего отступления разгорелся спор еще на военном совете в Филях. Но Кутузов выбрал сначала Рязанскую дорогу, а затем, используя демонстративное движение части русской кавалерии к Бронницам, а также на Каширу и Тулу, скрытно перешел на Калужскую дорогу. После флангового марша все дороги, кроме Можайской, Кутузов блокировал уже собранными ополченскими частями. Новое расположение русской армии само по себе таило угрозу коммуникационной линии Великой армии.
Московский пожар лишил Наполеона возможности активного преследования русских. Ложные движения казачьих частей поставили в тупик Мюрата, не ведавшего о направлении отступления Кутузова. Он на несколько дней потерял русскую армию из виду. Оценивая маневр Кутузова к Тарутину, Наполеон считал, что «противник направился к Киевской дороге, его цель очевидна: получить в подкрепление Молдавскую армию»[364]. На самом деле Кутузов этим маневром занял фланговую позицию по отношению к Москве и дороге на Смоленск, которая в тот момент являлась главной артерией Великой армии.
Интуитивно Наполеон с самого начала русской кампании, возможно, чувствовал, что что–то идет не так. И когда вроде бы промежуточная цель оказалась достигнутой (русские оставили свою древнюю столицу – Москву), все его попытки вступить в переговоры о мире оказались безрезультатными, а личные послания к Александру I остались без ответа. Причем российскому императору пришлось в этом вопросе столкнуться с образовавшейся тогда «партией мира», к которой причисляли и его близких родственников – великого князя Константина и императрицу Марию Федоровну[365]. А после сдачи Москвы ему выпало доля успокаивать «Тверскую полубогиню», свою любимую сестру Екатерину Павловну, стоявшую во главе патриотически настроенных консерваторов. 6 (18) сентября 1812 г. из Ярославля она отправила довольно резкое письмо Александру I о критическом отношении части общества по отношению к самому императору и результатам проводимой им политики. Екатерина Павловна писала в несколько панических и резких тонах: «Занятие Москвы французами переполнило меру отчаяния в умах, неудовольствие распространено в высшей степени, и вас самих отнюдь не щадят в порицаниях… Вас обвиняют громко в несчастиях вашей империи, в разорении общем и частном, словом в утрате чести страны и вашей собственной. И не какая–нибудь группа лиц, но все единодушно вас хулят… Я предоставляю вам самому судить о положении вещей в стране, где презирают своего вождя. Ради спасения чести можно отважиться на все что угодно, но при всем стремлении пожертвовать всем ради своей родины возникает вопрос: куда же нас вели, когда все разгромлено и осквернено из–за глупости наших вождей?» Александр I явно был задет за живое и отвечал в объемном послании, в котором высказал трезвый взгляд на положение дел в России в тот момент[366]. Несмотря на оказываемое с разных сторон давление родственников и самых различных партий в своем окружении, российский монарх не свернул с пути и продолжал четко и последовательно выдерживать выбранный перед войной курс.
Интриги Тарутинского лагеря
Остановка в Тарутинском лагере имела для русских войск самые благотворные последствия. Как известно, Кутузов, осмотрев местонахождение лагеря, якобы сказал: «Теперь ни шагу назад». Армия не только отдохнула, но пополнила запасы и получила подкрепления. Но именно там после оставления Москвы вновь разыгрались генеральские страсти. А. С. Пушкин как–то обронил странную на первый взгляд фразу о том, что М. И. Кутузов оставался в «мудром деятельном бездействии в Тарутине». На самом деле главнокомандующий и его военачальники продолжали активно действовать, правда, не на поле брани. Основным местом «действия» стали армейские штабы, где бушевали нешуточные страсти, разыгрывались различные закулисные комбинации, а причина таилась в оскорбленном честолюбии и непомерных амбициях генералов. «Я в Главную Квартиру почти не ежжу, – писал 7 (19) октября Н. Н. Раевский А. Н. Самойлову, – она всегда отдалена. А более для того, что там интриги партий, зависть, злоба, а еще более во всей армии егоизм, не смотря на обстоятельства России, о коей ни кто не заботиться»[367].
Высший генералитет и штабная молодежь «за глаза» критиковали нового главнокомандующего. «Критиков» Кутузова с лихвой хватало и вполне понятно почему. По словам Ф. В. Ростопчина, после оставления Москвы его называли то «предатель», то «темнейший», а многие офицеры громко заявляли, «что стыдно носить мундир». Сам же Ростопчин, стараясь всячески очернить Кутузова, явно сгущал краски; кроме того, распространял в армии копию своего письма (составленного в язвительном тоне) к Кутузову, она ходила в рукописном виде и, по словам А. А. Шаховского, вредила «доверенности подчиненных к начальнику, от которого зависела судьба России»[368]. Среди тех генералов, кто неодобрительно и негативно отзывался о М. И. Кутузове, были многие известные лица и герои 1812 г.: П. И. Багратион, М. Б. Барклай де Толли, Л. Л. Беннигсен, А. П. Ермолов, М. И. Платов, Н. Н. Раевский, Д. С. Дохтуров и др. Помимо личных и старых служебных обид, генералы ставили ему в вину чисто профессиональные упущения: проигрыш Бородинского сражения, оставление Москвы без боя, разлад армейской системы управления, пассивность и бездеятельность в ведении военных действий. В доносах, поступавших из Тарутино в Петербург, фигурировало и обвинение, что главнокомандующий спит по 18 часов в сутки. Весьма любопытную реакцию на это заявление продемонстрировал генерал Б. Ф. Кнорринг: «Слава Богу, что он спит, каждый день его бездействия стоит победы». Не менее оригинально и живо тот же генерал отреагировал на другое обвинение («возит с собою переодетую в казацкое платье любовницу»): «Румянцев возил их по четыре. Это не наше дело»[369].
Следует отметить, что в тот момент в военных кругах новый главнокомандующий за оставление Москвы и дезорганизацию войскового управления подвергался яростным нападкам, не менее жестким, чем в свое время под Смоленском Барклай. Письма к нему от императора, наполненные в этот период упреками и выговорами, дают полное основание считать, что Александр I в сложившейся критической ситуации был не просто недоволен Кутузовым, но и готовился при появлении веских оснований отстранить его от командования (на этот пост уже обсуждалась кандидатура П. А. Зубова). И такая ситуация во многом связывала М. И. Кутузову руки: он не мог в одночасье расправиться со своими хулителями. В то время при армии находились имевшие большой вес в общественном мнении и носившие тяжелые генеральские эполеты Л. Л. Беннигсен, М. Б. Барклай де Толли, Ф. В. Ростопчин и Р. Вильсон – главные и гласные (как имевшие право писать царю) критики главнокомандующего.
Но в армии не было единой и хорошо организованной антикутузовской «партии», так как каждый из названных лиц имел свои резоны и преследовал собственные цели. Кроме того, большинство относилось к возможным коллегам по оппозиции не менее негативно, чем к верховному вождю русских армий. В общем, какая–либо база для возникновения сплоченной коалиции полностью отсутствовала. В этих условиях М. И. Кутузов получал неоспоримые преимущества для борьбы с генеральской фрондой. Будучи человеком мудром и хитрым, обладая огромным терпением и богатым опытом придворных и дипломатических интриг, он никогда не торопился, всегда соблюдал внешний политес и прилюдно оказывал знаки внимания и уважения в отношении генералов–конкурентов, но в то же время дожидался удобного момента, чтобы удалить или нейтрализовать соперника. Труднее приходилось с теми, кто находился вне его компетенции. Критика действий «светлейшего» раздавалась не только из стана русских воинов, но и от английского генерала Р. Вильсона, а также и от московского главнокомандующего Ф. В. Ростопчина, не в полной мере подвластных высшему военному командованию. С потенциальными конкурентами (критиками, которые могли «подсидеть») Кутузов, проявив терпение и незаурядные способности в закулисной борьбе, разобрался в течение 1812 г. Не любивший нового главнокомандующего П. И. Багратион выбыл из строя после Бородино; затем, можно сказать, добровольно сошел с дистанции оскорбленный Барклай де Толли; отдалился волею судьбы от эпицентра событий Ростопчин. Перестали фактически существовать и штабы 1-й и 2-й армий – центры интриг и борьбы генеральского честолюбия.
Раздражающим фактором долгое время оставался лишь Л. Л. Беннигсен, единственный из высшего командного состава, кто обжаловал поведение главного вождя армий в письмах к императору. Он же оставался притягательным звеном для всех недовольных Кутузовым, особенно в среде штабной молодежи. По словам В. И. Левенштерна: «Центром злословий была квартира генерала Беннигсена. Там сходились, чтобы посмеяться над князем–главнокомандующим даже те люди, коим он наиболее покровительствовал. Они видели в генерале Беннигсене преемника Кутузова и преклонялись перед восходящим солнцем»[370]. Но после допущенных Беннигсеном тактических промахов во внутригенеральских разборках царь дал Кутузову карт–бланш на решение его участи, и главнокомандующий эффектно выслал из армии своего главного конкурента, причем смог отомстить Беннигсену с «изысканной жестокостью». Александр I вместе с наградами за Тарутинское сражение прислал в армию и письма Беннигсена с критикой главнокомандующего. Кутузов вызвал Беннигсена, заставил адъютанта читать свое собственное представление на Беннигсена за Тарутинское дело, затем вручил ему золотую шпагу с алмазами и 100 тыс. рублей, пожалованных царем. После чего велел также громко читать донесение Беннигсена императору. Во время этого действия его начальник штаба «стоял, как будто гром разразил его, бледнел и краснел»[371]. Не случайно Н. Н. Раевский еще в 1810 г. писал о нем: «С Кутузовым же и никому служить не безопасно, хотя по моему мнению он более других имеет способов командовать»[372]. Но в разыгравшемся противодействии «Кутузов – Беннигсен» нельзя найти национальной подоплеки. Несмотря на то, что у Беннигсена в армии имелось много личных недоброжелателей, вокруг него постоянно группировалась часть военной элиты с русскими титулованными фамилиями.
В рядах кутузовской оппозиции имелись и фигуры второго ряда. Среди них следует особо выделить А. П. Ермолова. Активный участник «русской» партии в тарутинский период несколько присмирел, поскольку оказался отодвинутым с первого плана и был фактически подмят штабным окружением Кутузова. В письме к А. А. Закревскому в начале октября он писал в своей обычной ироничной манере: «Я не бываю в главной квартире, не хожу к князю, не бывши зван, но сколько редко бываю, успел заметить, что Коновницын – великая баба в его должности. Бестолочь, страшная во всех частях, а канцелярия разделена на 555 частей или отделений, департаментов и прочее». Мало того, начальник штаба 1-й армии явно сожалел об убытии своего бывшего начальника Барклая: «Правда, что мы заместили Михаила Богдановича лучшим генералом, то есть богом, ибо, кажется, один уже он мешается в дела наши, а прочие ни о чем не заботятся»[373]. Сам же главнокомандующий относился к нему крайне настороженно и старался действовать осмотрительно. И не только из–за знания черт его независимого характера. У Ермолова продолжали существовать свои, впрочем, непростые отношения с великим князем Константином и А. А. Аракчеевым, он мог в любой момент по своей должности напрямую написать письмо Александру I. Поэтому Кутузов старался «лишний раз не дразнить гусей» и даже закрывал глаза на вполне очевидные упущения и небрежное исполнение обязанностей с его стороны. Адъютант Кутузова В. И. Левенштерн следующим образом оценивал отношение главнокомандующего Кутузова к Ермолову: «Фельдмаршал, умевший расстраивать интриги, знал двоедушие генерала Ермолова и ловко умел держать его в должных границах». Далее он пояснял: «Высокое мнение, которое все имели о способностях этого генерала, начинало уже пугать самых влиятельных людей. Таким образом, Кутузов, не желая разделять своей славы с кем бы то ни было, удалил Барклая, оттеснил Беннигсена и обрек Ермолова на полнейшее бездействие. Генерал Коновницын, полковник Толь и зять Кутузова, князь Кудашев, были единственными поверенными его тайн»[374].
В Тарутинском лагере были и другие мелкие интриги и демарши генеральского неудовольствия. Как вспоминал А. И. Михайловский–Данилевский: «…в это время три предмета возбуждали всеобщее негодование: мародерство, поведение московского дворянства и поступки атамана Платова». Адъютант М. И. Кутузова оценивал происходящее глазами своего шефа и считал, что атаман «всех восстановил против себя и против казаков». Весьма интересно и другое откровение этого маститого историографа и мемуариста: «Платова и Барклая де Толли почитали в армии тогда главными виновниками бедствий России. Последствия доказали сколь подозрения на второго из них были несправедливы…»[375] Из смысла сказанного А. И. Михайловским–Данилевским следует, что как раз подозрения в отношении первого были правильными. Такая резкая оценка мемуариста и известного историка была обусловлена в первую очередь антикутузовской позицией Платова в этот период. Донской атаман также причислялся к оппозиции, правда, не к числу ее главных действующих лиц, а всего лишь ко второму ряду. Его разногласия не носили принципиального характера, а диктовались личностным фактором – неприязнью и мщением за прошлое со стороны самого высшего начальника. Предводитель казачьих полков оказался одним из немногих высших генералов, не награжденных за Бородино, затем был отрешен от командования арьергардом, а в Тарутинском лагере находился уже без всякой должности. Скорее всего, Платова, оставайся он в бездействии, ждала судьба Беннигсена. Об этом свидетельствовали не только нападки со стороны кутузовского окружения, но и циркулировавшие вдали от армии слухи, а в России они чаще всего являлись отзвуками истинного положения дел. Атаман предпринял в этот период ряд эффектных акций, включая массовое заболевание командиров казачьих полков – рапортование о болезни являлось тогда самой удобной формой демонстрации недовольства подчиненного действиями высшего начальства.
Но окончательно выправил ситуацию старый атаманский друг английский генерал Р. Вильсон. Он как раз прибыл в Тарутино, взял Платова под свою защиту и собственно выступил посредником в налаживании отношений между Кутузовым и «вихорь» — атаманом. «Брат Вильсон» (платовское выражение) застал своего боевого товарища «безо всякой команды и удаленным от тех, кои почитают его равно как отца, так и начальника», а также пребывавшего «чуть ли на пороге смерти от огорчения и обиды»[376]. Английский генерал стоял «на одних квартирах» с Платовым, часто у него обедал. Атаман подарил ему скакуна, снабжал вином и провизией с Дона. Новые акции против Платова неизбежно имели бы уже международный оттенок. В этом случае нетрудно было предугадать негативную реакцию Александра I. Кутузов это отлично понимал. Казачий предводитель оказался под английской защитой и стал недосягаемым для новых уколов. Конечно, фигура донского атамана не устраивала главнокомандующего, но в этой ситуации требовалось забыть давние неудовольствия и ради общего блага попробовать договориться с ним, или хотя бы заключить временное перемирие.
Это обстоятельство позволило Вильсону как посреднику между двумя конфликтующими сторонами быстро договориться. Британский представитель оказался искренне заинтересованным в прекращении затянувшегося конфликта между двумя русскими военачальниками. Можно, конечно, говорить, что его стремление к примирению диктовалось корыстными заботами о стране, которую он представлял. Но любые неурядицы в среде русского генералитета в тот момент были не на пользу Британской империи и входили в противоречие с ее интересами. Но как бы ни истолковывались мотивы поведения Вильсона, в конце сентября Платов вновь сел на коня и получил под свое командование казачий корпус[377]. Так Кутузов примирился с существовавшей тогда «казачьей» партией в генеральских рядах, которую в первую очередь олицетворял знаменитый «вихорь» — атаман.
Вильсон, без всякого сомнения, выполняя секретные инструкции своего кабинета, играл весьма заметную роль на минном поле армейских интриг. В этом ему во многом помогала крепкая репутация «злейшего врага Наполеона» и личные дружеские связи среди русского генералитета. А вот с Кутузовым, в силу противоположности темпераментов и разного понимания методов достижения победы, отношения у него не сложились. Как представитель союзной державы, Вильсон занимал в Главной квартире русской армии исключительное положение. Он имел право прямой переписки с царем и в письмах резко критиковал действия главнокомандующего, но Кутузов, несмотря на их в высшей степени личные враждебные отношения, не мог его удалить из армии и поневоле был вынужден с ним считаться. В целом англичанин занимал антикутузовскую позицию, но немало претензий у него было и к Беннигсену. В то же время, заинтересованный в первую очередь в полном разгроме наполеоновской армии, он искренне пытался примирить для пользы дела не только Платова, но и Беннигсена с Кутузовым. Правда, взаимная вражда двух высших военачальников зашла так далеко, что эта попытка потерпела неудачу.
Если рассматривать борьбу Кутузова со своими оппонентами, можно отыскать только два момента, когда «недовольные» генералы имели шансы что–либо изменить в расстановке сил на высшем военном олимпе. Первый и вполне легитимный: это заседание знаменитого военного совета в Филях. Но в рядах генералитета не существовало единой антикутузовской партии, каждый имел к потенциальным лидерам военной оппозиции не меньше претензий, чем к главнокомандующему. Кутузов же смог, «столкнув лбами» двух главных оппонентов (Барклая и Беннигсена), встать над схваткой. В целом ему удалось контролировать ситуацию и направлять ход событий в нужном для него направлении.
Второй момент возник уже в Тарутинском лагере, когда Кутузов решился встретиться с посланцем Наполеона Ж. А. Б. Лористоном. Это вызвало бурную негативную реакцию со стороны британского генерала и по совместительству «защитника императорских интересов» сера Роберта Вильсона. Как явствует из его бумаг, он был срочно вызван с аванпостов в Главную квартиру, где встретился с Беннигсеном и рядом генералов. «Они представили ему доказательства, что Кутузов в ответ на переданное через Лористона предложение Наполеона согласился этой же ночью встретиться с сим последним на Московской дороге… дабы обсудить условия соглашения “о незамедлительном отступлении всей неприятельской армии из пределов России, каковое соглашение долженствовало бы послужить предварительной договоренностью к установлению мира”». Далее была подтверждена «решимость генералов, которую поддержит и армия, не допустить возвращения Кутузова к командованию, ежели поедет он на сию ночную встречу в неприятельском лагере». Вильсону вместе с герцогами А. Вюртембергским и П. Ольденбургским, а также с князем П. М. Волконским удалось убедить Кутузова не ехать на переговоры, а лишь принять Лористона в русском лагере[378]. Но никаких резких шагов со стороны русского генералитета не последовало, хотя в данном случае впору утверждать о существовании и «английской» партии, деятельно отстаивавшей русско–британские интересы.
Второй этап войны: выработка противниками новых оперативных планов и их реализация
Находясь в Москве, французский император все чаще оглядывался назад, беспокоясь за свои фланги. Он контролировал огромный выступ, уходящий в глубь русской территории к Москве, и имел чрезвычайно растянутые коммуникации. Против войск Витгенштейна и Тормасова он вынужден был уже оставить пять корпусов, не считая мелких частей. Перед движением на Москву из Германии к Смоленску был передвинут один из последних резервов Великой армии – корпус Виктора. У Наполеона вызывало большие опасения наличие у русских неиспользованных резервов, и в первую очередь Дунайской армии адмирала П. В. Чичагова. Поэтому Виктору предписывалось поставить свои возможные действия в зависимость от направлений движения Дунайской армии.
После занятия Москвы Наполеон не имел практически никакой информации о политическом положении дел в России. «Император, – вспоминал Коленкур, – все время жаловался, что он не может раздобыть сведения о том, что происходит в России… Единственные сведения о России, которые получал император, это были сведения, приходившие из Вены, Варшавы и Берлина через Вильно»[379]. Наполеон продолжал находиться в плену довоенных иллюзий, что после взятия столицы царь и дворянство, стараясь избежать внутриполитических осложнений, пойдут на заключение мира. Он не смог принять в расчет ростки народного подъема и решимость армии продолжить войну до полного изгнания врага. Отсюда проистекали его попытки договориться о так необходимом мире, когда французы были морально расслаблены, уверовав, что главная цель достигнута, а Россия уже утратила способность к сопротивлению. С другой стороны, у французского императора в этой ситуации неопределенности появилось чувство растерянности, как у человека, не знающего, что же ему делать и как поступать. «Если у Вашего Величества все еще сохраняются хотя бы остатки Ваших прежних чувств ко мне, Вы благосклонно отнесетесь к моему письму», – писал из Москвы Наполеон Александру I 8 (20) сентября. Нетрудно заметить, что это не интонация победителя, а скорее человека, вымаливающего прощение. В этом очередном, оставшемся без ответа, послании он сообщал о московском пожаре, инкриминируя его возникновение московскому главнокомандующему Ростопчину («Ростопчин ее сжег»), заранее отметая возможные обвинения в свой адрес, поскольку это могло помешать ведению переговоров о мире. Одновременно, апеллируя к голосу разума и гуманизму русского монарха, французский император давал понять, что готов ради мира пойти на многое и поместил в письмо следующую фразу: «Я веду войну с Вашим Величеством без воодушевления; письмо от Вас, перед или после последнего сражения, остановило бы мой марш, и я был бы в состоянии пожертвовать выгодой вступления в Москву»[380]. Он все еще тешил себя мыслью заключить столь необходимый мир!
В дальнейшем в поисках мирного выхода из сложившейся ситуации Наполеон цеплялся за любой повод вступить в переписку с российским императором или установить контакт с русским командованием. Но русские никак не шли на переговоры, поэтому уже через некоторое время перед ним все чаще вставал вопрос: что делать? В выборе решения он проявлял известные колебания и, судя по переписке этого периода, рассматривал три возможных варианта.
1. Зимовать в районе Москвы.
2. Найти удобную позицию (в районе Смоленска) и вести переговоры.
3. Продолжить наступательные действия, догнать Кутузова и дать новое сражение.
Наполеон колебался и советовался со своим окружением, маршалы же высказывали самые полярные мнения.
После оставления Москвы в русском лагере был выработан новый взгляд на будущие действия против Наполеона. Растянутость французской коммуникационной линии от Вильно до Москвы и наличие неиспользованных резервов регулярных войск диктовали необходимость удара с флангов и выхода в тыл главным силам Великой армии. Эта идея почти одновременно была выражена Кутузовым и Александром I. Свой первоначальный вариант плана Кутузов изложил в предписаниях Чичагову и Тормасову уже 6 (18) сентября. Предполагая, что войска их уже соединились, он отдал приказ двинуться Чичагову на Могилев к Смоленской дороге, а Тормасову прикрывать его тыл[381]. Но этот приказ не был выполнен, так как 8 (20) сентября к Кутузову в Красную Пахру прибыл флигель–адъютант полковник А. И. Чернышев с планом царя спасения России. Сам план вырабатывался в Петербурге до конца августа и был направлен к Кутузову 31 августа[382]. Историки затрудняются прямо утверждать, что российский император являлся его автором (хотя скорее всего так оно и было), но, бесспорно, утверждался им самим. Проект Александра I (так называемый петербургский план) состоял из предписаний П. В. Чичагову, П. Х. Витгенштейну и Ф. Ф. Штейнгелю об их четко регламентированных по времени действиях. 3-я Западная армия (уже соединенные 3-я Обсервационная и Дунайская армии) под командой Чичагова должна была через Пинск и Минск к 15 сентября достичь Борисова, к этому времени Витгенштейн, действуя от Полоцка, должен был войти в тактическое соприкосновение с адмиралом. Штейнгелю ставилась задача выйти от Риги к Вильно[383]. План создавался еще до оставления Москвы, был прост, базировался на правильных идеях и с точки зрения теории превосходно разработан, но на практике при исполнении неминуемо должен был встретить затруднения. Кутузов, как опытный военачальник, отлично сознавал это. Хотя он, считаясь с мнением императора, полностью принял план (а выполнение своего плана отменил), правда, после совещания с генералом Л. Л. Беннигсеном (специально для него Чернышев за ночь сделал экстракт на французском языке). Но при этом старый генерал–фельдмаршал сделал определенные оговорки, в первую очередь, «чтоб командующие не очень стеснялись бы» установленными сроками[384]. Отбыв от Кутузова 10 (22) сентября, Чернышев уже 17 (29) сентября прибыл в армию адмирала П. В. Чичагова в м. Любомль и вручил для исполнения тому апробированный высшими лицами империи план разгрома войск Наполеона. Анализ основных мыслей и положений «петербургского плана» показывает, что российский император предполагал, что решающая роль будет принадлежать его любимцу Чичагову. Роль же главных сил Кутузова никак не определялась, упор был сделан на действиях усиленных значительными подкреплениями флангов. Возможно, таким образом Александр I старался контролировать положение на периферии, помимо главных сил, находившихся непосредственно под присмотром Кутузова.
Сам же Кутузов считал, что центр тяжести основных действий против Великой армии должен лечь на главные силы под его командованием. Оценивая невыгодное положение Наполеона в Москве, он старался любыми средствами затянуть его пребывание там, распуская слухи о бедственном положении русской армии и о всеобщем желании заключить мир с французами. Русская разведка даже составила подложное письмо Кутузова к царю, где главнокомандующий ратовал за мир, так как войска уже не способны долго продолжать войну и занимают слабую позицию. Наполеону удалось перехватить это послание, после чего, по словам Р. Солтыка и А. Коленкура, он решил подождать и продлить свое пребывание в Москве[385].
Русская армия, по мнению многих современников, сознательно не вступала в решительное столкновение с противником. 20 сентября Кутузов писал Витгенштейну: «Поелику ныне осеннее время наступает, чрез что движения большою армиею делаются совершенно затруднительными… то и решился я, избегая генерального боя, вести малую войну, ибо раздельные силы неприятеля и оплошность его подают мне более способов истреблять его…»[386] Малой войной обозначали тогда действия войск небольшими отрядами, в противоположность ведения войны крупными частями и соединениями, или то, что многие военные теоретики тогда относили к партизанской войне. Армейские партизанские отряды возникли еще во время боев на территории Смоленской губернии, но особое распространение получили после оставления Москвы, когда Великая армия оказалась почти блокированной в центре страны. Все дороги, кроме Смоленской, контролировались легкими войсками или ополченцами, а действия армейских партизанских отрядов создавали для французов невыносимые условия для пребывания в центре России. Партизаны ежедневно захватывали пленных и установили непрерывное наблюдение за передвижением французских войск на всех дорогах. У русского командования в этот период не было недостатка данных о противнике, которые черпались из различных каналов.
Анализируя результаты опроса пленных, Кутузов следующим образом прогнозировал будущие события: «…неприятель намерен ретироваться по Смоленской дороге. Нынешняя позиция армии дает нам удобность в скорости, если надобно будет, к сей дороге приближиться… Ежели подозрения на ретираду неприятельскую по Смоленской дороге сделаются основательнее, тогда не теряя времени, потянусь параллельно сей дороге к Юхнову; с сего пункта действовать можно двояким образом. Неприятель искать будет непременно дорогу, которая еще не разорена, то есть правее или левее Смоленской. С сего пункта удобно будет на него действовать в обоих сих случаях, или по сей стороне Смоленской дороги, или, перерезав оную перейти на ту, где неприятель действовать будет»[387]. Важное значение придавалось в замыслах главнокомандующего Тарутинскому укрепленному лагерю, замыкавшему Старую Калужскую дорогу. Для Кутузова было желательно, чтобы противник, оставив Москву, предпринял атаку на эту позицию, хотя среди генералитета высказывались сомнения по поводу желания Наполеона дать новое генеральное сражение у Тарутино.
Анализ планов русского командования в этот период дает основание утверждать,, что существовало два плана – принятый к исполнению проект императора, которым руководствовались командующие войсками на флангах, и не реализованный в деталях замысел Кутузова, исходящий из конкретной обстановки на главном театре войны. Расхождение в способах действий, нестыкованность по времени, отсутствие общей согласованности – вот факторы, которые неизбежно должны были привести к затруднениям в реализации идеи полного уничтожения противника.
Планам Наполеона на осень 1812 г. в советской литературе специально посвящена статья Б. С. Абалихина. Автор, подробно разобрав точки зрения историков, проанализировав переписку Наполеона, Кутузова, действия обеих сторон, пришел к выводу, что Бонапарт после оставления Москвы пытался осуществить «план прорыва французских войск на Украину». Именно с этим планом Б. С. Абалихин связывал совпавшую по времени активность наполеоновских войск на юго–западном направлении и наступление на Мозырь и Ельню. Правда, он смог лишь указать общее направление по этому предполагаемому плану, но вероятный маршрут Наполеона на Украину был никак не обозначен и не конкретизирован даже гипотетически. Автор показал, что Кутузов исходил из предположения о направлении движения Великой армии из Москвы в «изобильные наши провинции»[388]. Но это отнюдь не означает, что и Наполеон в своих действиях руководствовался именно этим планом. В целом наличие специальной статьи не освобождает от необходимости дальнейшего исследования этой темы, так как с главным выводом, сделанным Б. С. Абалихиным, трудно согласиться.
Автор статьи, находясь в плену выработанной им концепции, готов принести в жертву собственному одностороннему взгляду решительно все – начиная с фактической последовательности событий и кончая нормами здравого смысла. Моделирование ситуации, предложенное Б. С. Абалихиным, не выдерживает серьезной критики. Для этого достаточно проанализировать переписку Наполеона и ту ситуацию, в которую он попал.
На наш взгляд, остается верным тезис, давно сформулированный еще К. Клаузевицем, что Наполеон не мог при отступлении из враждебной страны резко переменить или бросить на произвол судьбы существующую операционную линию. Не следует забывать, что Н. Бонапарт был не только полководцем, но и императором, поэтому постоянно нуждался в связи с Францией через Вильно. В Москве он был очень раздражен, если почта из империи прибывала с запозданием. После выхода из Москвы сохранилось его прямое свидетельство на этот счет: «Я имею большую нужду, – писал он 10 (22) октября Э. Богарне, – получать и отправлять эстафеты»[389].
Направляясь к Киеву по дорогам Орел – Севск или Брянск – Трубчевск – Чернигов (из текста Б. С. Абалихина можно только так предположить), Наполеон, не разгромив полностью Кутузова, бесспорно бы потерял связь с тылом, или бы она была явно непрочной. Движение на Украину заняло бы от 2 недель до месяца. Но возникает вопрос: как бы он двигался туда? Его войска были бы вынуждены совершить массированные марши, и они находились бы в сосредоточенном состоянии. Даже продвигаясь по плодородным районам, как бы французы осуществляли реквизиции и подвоз продовольствия, имея ощутимый недостаток в кавалерии? Но предположим, что цели удалось достичь, что бы Наполеон делал дальше? Расположился бы на зимние квартиры в районе Киева – Чернигова? Но тогда в его тылу оставалась русская крепость Бобруйск, что препятствовало бы его сообщениям с Минском и Могилевом, а на фланге в Мозыре располагался корпус Ф. Ф. Эртеля, как раз на пути возможных коммуникаций с Шварценбергом. Кроме того, опять же в его непосредственном тылу или на правом фланге оказывалась только что прибывшая на театр военных действий свежая армия П. В. Чичагова, о направлении движения которой у наполеоновской разведки не было четко определенных сведений, а с фронта бы по следам французского отступления неумолимо нависал Кутузов с главными силами. В целом весьма безрадостная картина – унылая перспектива многомесячной зимовки в тесном окружении русских войск без каких–либо продовольственных запасов и налаженных коммуникаций. С таким же успехом можно было положить голову в пасть к тигру. И едва ли русские генералы, имея обильные собственные ресурсы и формирующиеся резервы за спиной, оставили бы в покое наполеоновские части. План движения на Украину был явной авантюрой. Реалист и практик такого масштаба, как Наполеон, даже имея под рукой лишь одну карту и минимальную информацию, вряд ли мог это не понимать.
В последние недели пребывания в Москве французский император осознал неизбежную необходимость отступления, если русские не пойдут на переговоры о мире. Сохранились наброски, сделанные им в последние дни сентября – в начале октября, где анализировались все «за» и «против» различных вариантов отступления из Москвы, учитывая, что Чичагов может приблизиться к Кутузову. Два первых варианта – отступление по Старой Смоленской дороге и через Калугу к Смоленску – были рассмотрены в проблемном плане. Рассуждая о прямом отступлении к Смоленску, Наполеон поставил вопрос: «…будет ли разумно искать противника на марше, похожем на отступление, и потерять несколько тысяч человек перед армией, хорошо знающей свою страну, имеющей много тайных агентов и многочисленную легкую кавалерию?» Сам вопрос уже содержал в себе ответ. Французский полководец уже считал Великую армию ослабленной, кроме того, полагал, что Кутузов, укрепившись в Тарутино и «получив подкрепление, сможет защищать каждую пядь земли, а мы же будем иметь три или четыре тысячи раненых; что приобретет вид поражения. Отступление на 7 лье с ранеными при событии, которое противник распишет по своей воле, поставит его в более выгодное положение в общем мнении». Помимо стратегии и тактики, вставал вопрос престижа. Он играл для Наполеона немаловажную роль и являлся одной из веских причин отказа отступать по пути прежнего наступления. Что же касается второго варианта, то в набросках прямо указывалось: «Вся операция на Калугу разумна лишь в случае, если прибытие в этот город будет иметь цель развернуться на Смоленск»[390].
Б. С. Абалихин кратко прокомментировал оба варианта и сделал почему–то вывод, что Наполеон, основываясь на данных об отсутствии продовольствия в Смоленске, «пришел к заключению, что отходить в данные районы невозможно». Такое объяснение грубейшим образом расходится с истинным положением дел. На наш взгляд, автор здесь сместил акценты. Перечисление трудностей принял за отказ. Совершенно неаргументированно прозвучало и его другое мнение: «Отход в направлении на Киев он (то есть Наполеон. – В. Б.) считал наиболее выгодным, но опасным, т. к. туда, по его словам, “направляется Дунайская армия”»[391]. Процитируем начало указанного документа, где единственный раз упоминается Киевское направление: «Противник направляется по дороге на Киев, его цель очевидна: он ожидает подкрепления из Молдавской армии. Двинуться на него, это значит… находиться без опорных пунктов во время зимнего квартирования»[392]. Совершенно очевидно, что под «противником» имелся в виду Кутузов, а не Чичагов, а смысл цитаты – противоположный выводу Б. С. Абалихина.
Б. С. Абалихин не прокомментировал третий вариант отступления от Москвы, рассмотренный в документе. В то время в Москве эту идею выдвигал Э. Богарне. В отличие от предыдущих третий вариант был расписан по времени в форме плана с точными маршрутами движения частей. Корпуса Виктора, Сен–Сира и часть войск Макдональда должны были начать наступление на Велиж – Великие Луки, имея цель выйти к Новгороду, чтобы реально угрожать Петербургу. Одновременно Наполеон с гвардией и 4-м армейским корпусом направился бы из Москвы на Велиж через Воскресенск, Волоколамск, Зубцов и Белый для поддержки этого наступления. В главный арьергард при отступлении на Велиж планировались войти войскам Мюрата и Даву, а по Старой Смоленской дороге в виде бокового арьергарда следовали бы корпуса Нея и Жюно. Операция имела цель: «Петербург будет под угрозой, русские должны пойти на мир, а если обстоятельства движений противника не позволят продвигаться вперед, останемся в Великих Луках»[393].
Хотя Наполеон быстро отказался от этого проекта, можно вычленить основную идею, на основе которой базировались его мысли – замаскировать отступление от Москвы под видом наступления в другом направлении, сохранив существующую операционную линию. В дальнейшем он остановил свой выбор на втором варианте – отступление на Калугу – Ельню – Смоленск. В этом случае часть корпуса Виктора должна была поддержать главные силы, хотя первоначально он предназначался для противодействия возможным движениям Чичагова. По сведениям французской разведки, Дунайская армия в конце августа (начале сентября) перешла Днестр. Наполеон выжидал до получения сообщений, куда же двинется Чичагов – на Волынь или к Москве? В последнем случае Виктор получил бы приказ наступать от Ельни к Калуге с целью не допустить соединения русских сил. Когда стало известно, что Чичагов направился на Северную Украину, Наполеон 5 (17) октября отдал приказ лишь дивизии Л. Бараге д\'Ильера из корпуса Виктора 7 (20) октября начать продвижение от Ельни к Калуге. Он считал достаточно выделить одну дивизию для поддержки отступления главных сил[394].
Суть принятого плана действий Великой армии заключалась в идее маскировки отступления от Москвы. Французский император намеревался около половины своих сил бросить по Новой Калужской дороге, чтобы совершить обходное движение, минуя левый фланг русских войск. Поскольку по прямой от Тарутино до Смоленска ближе, чем от Москвы, то «Наполеону надо было потеснить русскую армию, чтобы уничтожить это ее преимущество»[395]. Кроме того, уже взятие Малоярославца обесценивало Тарутинскую позицию, поскольку угроза флангу и тылу Кутузова заставила бы его отступить. Маневрируя, Наполеон намеревался, не вступая в сражение, отбросить Кутузова, уничтожить русскую тыловую базу в Калуге, а затем совершить безопасное отступление через Ельню или Вязьму к Смоленску.
Детали плана можно уточнить из последующей переписки Наполеона. 7 (19) октября он отправил в зашифрованном виде сообщение Ю. Маре о начале предполагаемого движения. «Армия в походе… я решил идти на Калугу или на Вязьму перед приближением больших холодов и встать на зимние квартиры». Войска Нея и Мюрата должны были отвлечь Кутузова под Тарутином, в то время как главные силы – Богарне, Даву и гвардия – направлялись на Малоярославец. Понятовский получил приказ совершить марш от Вороново к Верее. В Москве остались войска маршала Э. Мортье, но по инструкции они должны были там находиться до утра 12 (24) октября, а затем направиться через Кубинское к Можайску[396].
Большое беспокойство Наполеон проявлял по поводу операционной линии. Было задержано отправление всех эстафет. Его переписка дает основание предполагать, что он планировал постепенно закруглить угол, упиравшийся в Москву, поэтапным переносом операционной линии. Сначала через Фоминское – Кубинское, потом через Верею или Вязьму, а затем по прямой – от Калуги к Ельне. 11 (23) октября он прямо приказал Бертье написать в Смоленск, «чтобы знали, что армия направляется на Калугу, там возьмет операционную линию на Ельню». Войскам же Виктора ставилась не только задача поддержать движение на Калугу, но и организовать операционную линию отступления через Ельню[397].
Перелом в судьбе кампании – отступление Наполеона из России
План Наполеона имел шансы на успех, если бы для русского командования направление его действий оказалось бы неожиданным. Но, по словам Д. В. Давыдова Великая армия «не могла сделать шагу потаенно, хотя спасение оной зависело от тайного ее движения мимо левого фланга нашей армии и от внезапного появления ее в Малоярославце»[398]. Кутузов предполагал, что Наполеон в ближайшее время должен покинуть Москву, поэтому разведке была поставлена задача бдительно следить за всеми перемещениями противника. Именно исходя из этой мысли, он под давлением генералитета (в первую очередь по инициативе Л. Л. Беннигсена) все–таки решил атаковать авангард Мюрата. Это нападение было отлично подготовлено в разведывательном отношении. Действия войсковой разведки были продублированы рекогносцировками графа В. В. Орлова–Денисова, К. Ф. Толя и Л. Л. Беннигсена. Командование перед боем реально оценивало численность войск Мюрата в 25 тысяч. Правда, в советской историографии долгое время господствовало мнение о преувеличенной цифре при исчислении Кутузовым сил Мюрата в 50 тыс., но тогда исследователи за основу брали реляцию, в которой Кутузов сознательно завышал численность противника[399].
6 (18) октября произошло Тарутинское сражение (во французской историографии называемое сражением под Винковым или на р. Чернишне) на границе Московской и Калужской губерний. Основные силы русской армии под началом Кутузова внезапно атаковали авангард Великой армии, которым командовал Мюрат. Причем решение атаковать значительно оторванный от основных сил Наполеона передовой отряд Мюрата было принято еще 3 (15) октября, были обследованы подступы к неприятельскому лагерю, подготовлены проводники и составлена диспозиция. План предусматривал внезапное нападение, окружение и уничтожение противника, но атака, назначенная на 5 (17) октября, была перенесена на другой день по вине штабных офицеров. Войска были разделены на четыре колонны, которые должны были скрытно подойти ранним утром к расположению неприятельского лагеря и атаковать его. Правое крыло войск под командованием генерала Л. Л. Беннигсена (три колонны) должно было нанести главный удар против открытого и незащищенного левого фланга Мюрата. Партизанские отряды И. С. Дорохова и А. С. Фигнера имели задачу перерезать у д. Вороново пути отступления, а левое крыло (самая многочисленная центральная колонна) должно было сковать центр и правый фланг противника. Французы все время нахождения в своем неукрепленном лагере испытывали проблемы в снабжении, вели себя достаточно беспечно и даже не обеспечили должное сторожевое охранение. Кроме того, 5 (17) октября к авангарду Мюрата прибыл большой обоз (в том числе и с выпивкой) и солдатам выдали жалованье. Войска получили долгожданный провиант и водку, многие пьянствовали всю ночь.
5 (17) октября в ночь русские войска выступили из Тарутинского лагеря и совершили марш с соблюдением всех мер осторожности для выхода на исходные позиции. Но к раннему утру 5 (17) октября указанное в диспозиции место заняла только 1-я колонна (казачья) под командованием генерал–адъютанта графа В. В. Орлова–Денисова. 2-я колонна под началом генерал–лейтенанта К. Ф. Багговута выдвинулась с запозданием и вовремя не смогла занять исходные позиции, а 3-я колонна, находившаяся под командованием генерал–лейтенанта А. И. Остермана–Толстого, просто вынуждена была ожидать 2-ю колонну. Заминка с выдвижением войск, по всей вероятности, произошла по вине офицеров квартирмейстерской части.
Бой начался около 7 часов утра атакой 1-й колонны. Первыми, не дождавшись сигнала к атаке, по неприятелю ударили казаки (Орлов–Денисов опасался быть обнаруженным неприятелем), заставившие ошеломленного противника бросить пушки и отступить. Однако Мюрат достаточно быстро смог восстановить порядок и оперативно организовать отпор. Контрудар карабинерных и кирасирских полков остановил казачью атаку и заставил отступить кавалерию Орлова–Денисова. Наступление егерских полков 2-й колонны, атаковавших французов почти одновременно с казаками, также захлебнулось после гибели в самом начале боя генерала Багговута, а также контратаки французской конницы. Основные силы русской пехоты не смогли вовремя оказать поддержку егерям. В силу этого атакующие уже потеряли элемент внезапности. 3–я и центральная русские колонны вели себя пассивно, правда, войска уже изготовились к атаке, но были остановлены приказами Кутузова. Несогласованность действий российских войск и геройские контратаки кавалерии позволили Мюрату сохранить основные силы авангарда и отвести их к с. Спас–Купля, а затем к д. Вороново (18 верст от Тарутино). К 15 часам дня русские прекратили преследование отступавшего неприятеля и вернулись в Тарутинский лагерь. Все же авангард Мюрата потерпел значительный урон – 2,8 тыс. человек, в том числе были убиты два генерала (П. Дери и С. Фишер), не считая около 1,2 тыс. пленных, 38 пушек, бульшую часть обоза и штандарт 1-го кирасирского полка, причем большая часть трофеев была захвачена казаками Орлова–Денисова в самом начале сражения. Русские войска не досчитались в своих рядах после боя примерно 1,5 тыс. человек.
Безусловно, несмотря на достигнутый частичный успех, российские войска не использовали всех своих возможностей, поэтому не смогли разгромить авангард Мюрата. По мнению В. А. Бессонова, автора последней и самой обстоятельной работы о Тарутинском деле, на итоги сражения «главным образом повлияла именно деятельность главнокомандующего, который всячески препятствовал исполнению принятой диспозиции», поскольку он считал, что российские войска еще не готовы проводить сложные движения и маневры (многие военачальники просили активно ввести в дело основные силы и получали отказ). Достаточно обоснованно звучит и другой вывод этого исследователя: «Результаты сражения явились прямым следствием существовавшего в Главной квартире противоборства между Кутузовым и Беннигсеном, которое оказалось продолжено на поле боя и привело к тому, что окрепшая русская армия не смогла одержать решительную победу над малочисленным отрядом Мюрата»[400].
Конечно, Петербург очень высоко оценил этот частичный успех, все отличившиеся в нем были щедро награждены. Хотя русские не получили сиюминутных выгод от сражения, заняли прежнюю позицию, оно способствовало поднятию боевого духа войск. Главным следствием Тарутинского сражения стало окончательное решение Наполеона, осознавшего бессмысленность нахождения в Москве, оставить сожженную русскую столицу, как только он узнал о поражении своего авангарда, и начать 6 (18) октября осуществлять отход к Смоленску.
К моменту Тарутинского сражения разведка уже располагала сведениями о появлении передовых частей Великой армии у с. Фоминское, чем лишь частично можно объяснить задержку боя на один день и отказ Кутузова от преследования Мюрата. После сражения в Главной квартире русской армии предполагали два варианта возможных действий противника: 1) французский император попытается сконцентрировать силы, а затем атаковать русских в Тарутинском лагере; 2) «не имея способов продовольствия, может предпринять отступной марш за Днепр, где собраны у него в большом количестве разного рода запасы»[401].
В свою очередь Наполеон, стараясь придать своему отступлению наступательный характер, использовал сражение при Тарутино как повод, чтобы покинуть Москву. Он усиленно распускал слухи, что намерен туда вернуться, кроме того, 8 (20) октября послал к Кутузову полковника П. О. Бертеми с письмом от маршала А. Бертье, в котором предлагалось придать войне «общепринятые правила и прекратить напрасное опустошение страны», а главное, с поручением разведать, известно ли российскому командованию о выходе Великой армии из Москвы, а также убедиться в наличии главных сил русских под Тарутино[402].
Но обмануть Кутузова не удалось. Получив сведения о движении крупных частей противника к Фоминскому по Старой Калужской дороге, он направил туда усиленный корпус Д. С. Дохтурова с кавалерией. Остановившись на отдых у с. Аристово, Дохтуров получил разведывательные сведения сначала от И. С. Дорохова, а затем от А. Н. Сеславина, который лично провел разведку, увидел и колонну гвардии Наполеона, и взял нескольких пленных, это подтвердивших[403]. Так была получена важнейшая информация о том, что Великая армия двинулась из Москвы в сторону Малоярославца. Поэтому Дохтуров остановился и отправил срочное донесение Кутузову. В час ночи утомленный посыльный прибыл в Главную квартиру и разбудил главнокомандующего. Узнав о движении Наполеона и об оставлении Москвы, Кутузов якобы произнес приписываемую ему историческую фразу: «С этой минуты Россия спасена». Немедленно был отдан приказ о перемещении к Малоярославцу частей Дохтурова, уже находившихся в походе, и казаков Платова. Чуть позднее, получив сообщение от калужского губернатора о взятии французами Боровска и сведения М. А. Милорадовича об отходе войск Мюрата из–под Воронова, вся русская армия снялась с тарутинских позиций и двинулась к Малоярославцу. Вообще, день 11 (23) октября 1812 г. как прелюдию Малоярославецкого боя еще предстоит заново осветить нашим историкам. В этот день лично Кутузовым было отдано 16 приказов. В то же время решение о переходе главных сил к Малоярославцу принималось знаменитым полководцем с огромной осторожностью и после тщательного обдумывания. Слишком велика была бы цена ошибки. За неоправданный риск русская армия могла серьезно поплатиться.
Наполеон также опасался нанесения удара с фланга находящейся на марше Великой армии в районе Фоминского или Боровска. Ввиду этого командиру 1З–й пехотной дивизии генералу А. Ж. Дельзону, командовавшему авангардом, его непосредственный начальник Э. Богарне отдал приказ, услышав звуки боя со стороны Боровска, отойти с основными силами к этому пункту. Это явилось одной из причин, почему французы сразу же прочно не заняли Малоярославец и там находились лишь ограниченные силы.
Вообще появление крупных сил русских регулярных войск под стенами Малоярославца и встречный бой 12 (24) октября за город были для Наполеона полной неожиданностью. Только опрос пленных во время сражения выявил, что туда прибывает армия Кутузова.
Бой начался около 5 часов утра. Первоначально два русских егерских полка атаковали неприятеля и отбросили его к мосту через р. Лужу. Постепенно Дохтуров и Дельзон стали вводить все новые части, а во время ожесточенных уличных боев погиб сам генерал Дельзон. К 10 часам утра у Малоярославца уже сосредоточились все части 4-го армейского корпуса Э. Богарне и ему удалось овладеть городом. Русские неоднократно контратаковали и им несколько раз удавалось выбивать противника, за исключением Черноостровского монастыря, в котором весь день оставались французские стрелки. Каждая из сторон вводила все новые части, и бой постоянно кипел на улицах города. После полудня к Малоярославцу уже подошел 7-й пехотный корпус генерала Н. Н. Раевского, который сразу повел в атаку весь корпус (12-ю и 26-ю дивизии) и выбил противника из города, а к 16 часам дня прибыли основные силы Кутузова. Это дало возможность заменить уставшие части Дохтурова полками 8-го пехотного корпуса генерала М. М. Бороздина. В свою очередь к Малоярославцу подошли и главные силы Великой армии, и Наполеон около 17 часов приказал бросить в бой 5-ю пехотную дивизию генерала Ж. Д. Компана, а затем 3-ю пехотную дивизию генерала М. Э. Жерара из корпуса Даву. Несколько раз противнику удавалось выбивать русских из города. Кутузов же в ответ ввел в дело 3-ю пехотную и 2-ю гренадерскую дивизии. Бой кончился к ночи, но в итоге город остался за французами, это при том, что русские батареи занимали очень выгодные позиции и очень удачно действовали. Но в результате русские части оставались за пределами Малоярославца, охватив город полукольцом. Почти вся армия Кутузова (примерно 90 тыс. человек) была сосредоточена на дороге в Калугу, а ей противостояла Великая армия (примерно 70 тыс. человек).
В ходе сражения потери каждой из сторон достигли до 7 тыс. человек. У русских в боях за город приняло участие свыше 30 тыс. солдат, у французов около 25 тыс. человек. У французов были убиты дивизионный генерал А. Ж. Дельзон и бригадный генерал Ж. М. Левье, у русских тяжелое ранение в пятку получил генерал–лейтенант И. С. Дорохов (скончался от этой раны в 1815 г.). Об ожесточенности схваток в городе свидетельствует тот факт, что из 200 домов после боя несгоревшими осталось только 20 зданий. По преданию, жители Малоярославца долгое время топили свои жилища ружейными прикладами и тогда же собрали до 500 пудов свинца и чугуна. Да и сейчас местные жители, так же как и в селе Бородино, находят самые различные предметы той войны.
От действий под Малоярославцем зависела дальнейшая судьба Великой армии, что отлично осознавали оба полководца, принявших личное участие в сражении. Наполеон руководил расстановкой батарей на Буниной горе (это был редчайший случай в кампанию 1812 г.). В то же время адъютант русского главнокомандующего и будущий историк А. И. Михайловский–Данилевский отмечал, что ни в одном из сражений Отечественной войны Кутузов не оставался так долго под ядрами противника, как в Малоярославце. Несмотря на просьбы генералов, он продолжал находиться под огнем.
Всю октябрьскую операцию 1812 г. можно рассматривать и как умственное противоборство командующих, характерное чрезвычайной плотностью решений и действий. Говоря о результатах боя, необходимо признать, что ни одна из сторон не добилась полностью поставленных перед собой целей. Главное же заключалось в том, что русские, оставив город, преградили Великой армии путь на Калугу и спутали все планы Наполеона, то есть выполнили свою основную задачу. В то же время французы, став временными хозяевами сгоревшего Малоярославца, уже не могли достичь главной цели, а именно прорваться к Калуге, а затем отступить в Смоленск. Поэтому Малоярославецкое сражение имело огромное стратегическое значение и являлось поворотным пунктом в истории Отечественной войны 1812 г.
Заняв предполагаемый путь Наполеона, Кутузов опасался, что французы могут продолжить обходное движение. Казаки обнаружили под Медынью части корпуса Понятовского и ими была перехвачена записка А. Бертье к генералу Н. А. Сансону, в которой речь шла о сборе сведений о различных дорогах в Калугу[404]. Именно поэтому Кутузов отступил сначала к Детчино, а затем к Полотняному Заводу. Эта позиция давала возможность контролировать дороги к Медыни и Калуге, но в то же время, отдалившись от главных сил Наполеона на значительное расстояние, русская армия добровольно лишала себя, в случае французского отступления, важных преимуществ быстрого и оперативного преследования противника. Со стороны Кутузова это решение было продиктовано осторожностью и с точки зрения последующих событий его можно назвать перестраховочным. Однако, если все же давать объективную оценку, переход к Полотняному Заводу поставил в крайне невыгодное положение и противника. Русские вновь по тарутинской аналогии заняли по отношению к французам фланговую позицию, что препятствовало отступлению Великой армии по параллельным со Старой Смоленской дорогой неразоренным путям через Медынь и Юхнов. Поэтому Кутузов, действуя с минимальным риском, ради упрочения уже полученных преимуществ сознательно пожертвовал будущими.
Наполеон же, заняв Малоярославец, оказался перед суровым выбором. Известное время он проявлял колебания. Например, участник русского похода генерал А. Б. Ж. Дедем ван де Гельдер считал, что французский император имел шансы взять Калугу: «Если же этого не случилось, то потому, что счастье покинуло Наполеона; он не имел правильных сведений о положении русской армии, и его обычная смелость заменилась роковой нерешительностью»[405]. С другой стороны, продвигаться дальше к Калуге не было никакого смысла. Его тактическая комбинация при тех нехитрых способах исполнения была полностью разгадана и достойно парирована Кутузовым. Однако он, по–видимому, очень не хотел поворачивать свою пеструю, отягощенную после Москвы обозами и постепенно приобретавшую черты азиатской орды армию на Старую Смоленскую дорогу, так как это бы дало повод говорить, что французы отступили перед русскими. Совершить отступление по дороге через Медынь на Вязьму, а тем более через Медынь и Юхнов на Ельню он также не мог решиться. Тогда бы Великая армия подвергалась огромному риску быть атакованной на марше с фланга всеми главными силами Кутузова. Вступать в новое генеральное сражение Наполеон уже не хотел, поскольку не мог рассчитывать на полную победу. Кроме того, в этом случае Кутузов мог опять уклониться от прямого столкновения и продолжить свой отход, что еще бы более усугубило положение. К этому времени французский император имел все основания предполагать, что противник постарается свести необходимый риск к минимуму и применит самые надежные и беспроигрышные тактические комбинации и приемы. К тому же надежд на успех не давало состояние собственной армии.
В этом французский император убедился лично, когда 13 (25) октября, после получения сведений об отступлении русских от Малоярославца, направился на рекогносцировку и, едва успев отъехать от ставки, вблизи собственных бивуаков, в районе Городни, внезапно подвергся нападению казаков[406]. Это был рейд шести казачьих полков генерал–майора А. В. Иловайского. На некоторое время с немногочисленной охраной Наполеон оказался в полном окружении. Большинство очевидцев утверждали, что небольшой эскорт, окружив французского императора, принял бой. Лишь получив подкрепления, французы заставили отступить казаков, которым удалось захватить с собой 11 отбитых у неприятеля орудий (из парка гвардейской артиллерии). И это происходило днем в центре расположения собственных войск! Лишь благодаря тому, что казаки были увлечены захватом обозов и не заметили более ценную добычу, этот острый эпизод закончился благополучно, но он был показателен. Наполеон воочию удостоверился, в каком тяжелом положении, при крайней нехватке кавалерии, находилась его армия. Казачьи отряды могли беспрепятственно проникать в тылы и безнаказанно действовать даже вблизи императорской Главной квартиры. Одновременно с этим рейдом во французский тыл, в сторону Боровска, была направлена крупная партия генерала Д. Е. Кутейникова, а сильный казачий отряд под командованием полковника Г. Д. Иловайского занял Медынь, где нанес поражение авангарду 5-го польского корпуса. Одновременные действия трех рейдовых отрядов продемонстрировали Наполеону полную безнаказанность иррегулярных войск в тылу и на флангах его армии.
Сам факт событий под Городней многие французские мемуаристы трактовали чуть ли не как основной мотив при принятии решения Наполеоном о дальнейших действиях, выставляя на первый план личные впечатления императора, попавшего в драматические обстоятельства, когда возникла реальная угроза его захвата в плен или гибели. Не случайно, что именно после этого французский полководец попросил у своего врача яд (на случай угрозы попадания в плен) и носил его при себе до 1814 г. Но вряд ли «испуг» Бонапарта явился какой–либо побудительной причиной, тем более что он в предыдущих кампаниях неоднократно демонстрировал личное мужество и не раз доказывал, что не испытывает страха перед смертью.
Наполеон всегда руководствовался не эмоциями, а трезвым анализом обстановки и собственным разумом. Здравый разбор сложившихся обстоятельств подталкивал его к единственному правильному решению, которое, правда, в тех условиях не предвещало ничего хорошего. Позиция, выбранная Кутузовым, слабость и расстройство армейского организма, неспособность разведочной и патрульной службы Великой армии склонили Наполеона к мысли о возвращении на Старую Смоленскую дорогу. Опасаясь флангового удара русской армии, он приказал отходить через Боровск и Верею к Можайску, а затем двигаться на Смоленск. И это был Наполеон, великий полководец, который до этого всегда привык искать боя, чтобы победоносно закончить кампанию! Это решение французский император принял тем же вечером в Городне на военном совете, большинство участников которого высказались против дальнейшего наступления и прорыва на Калугу. Именно поэтому был отдан приказ отступать к Смоленску через Можайск. 14 (26) октября Великая армия повернула на север и начала отход. Войскам была поставлена задача оторваться от русских, что на первоначальном этапе удалось сделать из–за удаленности сил Кутузова. Подводя итоги Малоярославецкой операции, можно с полным основанием сказать, что именно русские войска вынудили Наполеона отступать по разоренной Старой Смоленской дороге. Это предопределяло в значительной степени исход кампании и постепенную гибель Великой армии в России. Таким образом, малоизвестный до этого город, стоящий на мелководной речке Луже, оказался полностью соответствующим своему средневековому гербу – разъяренному медведю, вооруженному секирой.
Кутузов не знал о решении Наполеона, отступая к Полотняному Заводу. Но с этого момента осуществился переход Великой армии от наступательных действий к отступлению. Вынужденный отходить по опустошенной еще в августе Старой Смоленской дороге, Наполеон окончательно утратил стратегическую инициативу, перешедшую к русским генералам.
Этот период – действия противников от Тарутино до Малоярославца – можно назвать переломным в судьбе кампании 1812 г. Начало отступления Великой армии в корне изменило и тактику сторон. Наполеон, расчленив свой боевой порядок (отступал эшелонами) и имея значительные разрывы в движении между войсками, продвигался от Можайска к Смоленску по уже разоренному Смоленскому тракту, где имевшиеся на этапных пунктах незначительные запасы продовольствия достались Главной квартире и гвардии, а прочие войска остро страдали от голода. Для армии Кутузова в тот период создалась уникальная ситуация – возможность нанесения, почти беспрепятственно, фланговых ударов по разрозненным и находящимся на марше наполеоновским частям. Все решала скорость передвижения. Если большинство русских конных отрядов, иногда поддерживаемых егерями, часто совершали стремительные броски и маневры, действуя на опережение противника в выгодных пунктах, и добивались реальных результатов, то этого никак нельзя сказать о главных силах Кутузова. Они действовали медленно и не успевали перерезать в нужный момент, как, например, под Вязьмой, Смоленский тракт, причем часто их останавливал сам главнокомандующий. Рассмотрим этот момент поподробнее.
Поделиться книгой: