Помоги проекту - поделись книгой:
Победила точка зрения Багратиона, поддержанная большинством голосов. Барклай подчинился с явной неохотой, но, будучи формальным главнокомандующим объединенными силами, оговорил это решение запретом отдаляться от Смоленска более трех переходов. Наступление могло втянуть русские войска в большое сражение, поэтому Барклай де Толли, как видно из его переписки в это время с Александром I, Багратионом и адмиралом П. В. Чичаговым, фактически противопоставил мнению военного совета «высочайшую волю»: «продлить сколь можно более кампанию, не подвергая опасности Обе Армии», чтобы дать время для сформирования резервов внутри государства[317]. Источники свидетельствуют, что ему удалось убедить и Багратиона в необходимости затягивания войны. Так, главнокомандующий 2-й армией писал 31 июля П. В. Чичагову: «…в рассуждении, что нет у нас резервной армии, должны мы до некоторого времени ограничиться тем, чтобы малыми отрядами занимать и беспокоить неприятеля, не давая генерального сражения»[318].
26 июля (7 августа) российские войска двинулись в направлении на Рудню, имея в авангарде казачьи полки генерала М. И. Платова, а фланги прикрывали два обсервационных отряда («корпуса»). В ночь на 27 июля (8 августа) было получено ложное известие о сосредоточении к северу от Смоленска крупных сил неприятеля в районе Поречья. В этой обстановке приказ о движении на Рудню был сразу же отменен. Причем на этом настаивал и Багратион, о чем свидетельствуют его пять писем Барклаю от 27 июля (8 августа), поскольку опасался обхода французов с флангов[319]. Барклай решил поступать согласно своему плану, 1-я Западная армия начала передвигаться на Поречскую дорогу, а 2-я Западная армия стала занимать ее место. Лишь Платов, не получивший вовремя приказа, продолжил движение вперед и на рассвете 27 июля (8 августа) атаковал авангард маршала И. Мюрата у д. Молево Болото. Кавалерийская дивизия генерала О. Себастиани, стоявшая без должного охранения, была опрокинута и, преследуемая казаками, отступила на несколько верст. После этого успеха корпус Платова также был направлен на поддержку основных сил российских армий.
Решение Барклая де Толли о движении в сторону Поречья не нашло поддержки среди генералитета обеих российских армий, в результате борьба мнений по поводу способа действий очень быстро переросла в столкновение личностей и группировок. Из–за опасения обходного маневра со стороны неприятеля и ввиду отсутствия точных сведений о состоянии его сил наступление армий в течение 29 июля (10 августа) – 2 (14) августа превратилось в марши и контрмарши в треугольнике Смоленск – Рудня – Поречье, что пагубно сказалось на моральном состоянии войск и привело к активизации генеральской оппозиции по отношению к Барклаю де Толли.
Судя по переписке главнокомандующих, Багратион не поддерживал решения Барклая и предлагал продолжить наступление на Рудню, считая, что если «…не предполагается нигде давать решительного сражения и нет на то воли государя императора, в таком случае обеим армиям не должно растягиваться». Кроме того, он высказал обоснованное опасение за свой левый фланг, но не проявил настойчивости в защите своего мнения, сделав приписку к письму от 27 июля: «Впрочем делайте, как вы знаете»[320].
Это в какой–то степени развязывало руки Барклаю. 29 июля он выдвинул в письме к Багратиону свои старые предложения: «Генеральный план наших теперешних операций должен быть следующим: 2-я армия прикроет дорогу, ведущую в Москву, а 1-я армия действиями своими остановит сколько возможно будет неприятельские силы, поражая его левый фланг, и содержит коммуникацию между обеими армиями». Причем в случае наступления на Смоленск превосходящих сил Наполеона необходимо было оставить город и отступать, придерживаясь «важнейших предметов», то есть «сохранение армий и продолжение войны». Барклай построил свой проект, исходя из вероятного плана действий Наполеона, суть которого, по его мнению, состояла в том, что «сперва избегая сражения… завлекая нас за собою обойтить правый, а может быть и левый наши фланги». Поэтому главной задачей он считал обеспечение флангов, особенно правого, где должна была находиться 1-я армия. Военный министр ясно видел опасность нахождения отдельного отряда у г. Красного, для чего Багратиону предлагалось «взять особые предосторожности»[321].
Но и план Барклая не был реализован. К этому времени борьба мнений по поводу способа действий во многом переросла в личный конфликт двух главнокомандующих, что явно не способствовало выработке окончательного решения. К тому же изменилась обстановка. Были получены сведения о сосредоточении противника на левом фланге, и армии придвинулись к берегу Днепра. В конце июля – начале августа в связи с несогласованностью мнений главнокомандующих, отсутствием фактического единоначалия и верной информации обе армии занимались бесплодными и ненужными передвижениями с фланга на фланг и в тыл. Поскольку противник находился в статичном положении, армейской разведке было трудно собрать нужные сведения, учитывая все еще превосходство французской кавалерии. Ошибочность мнения военного совета 26 июля заключалась в том, что предполагаемое наступление, так же, как и последующие планы, не были подготовлены в разведывательном отношении и не основывались на точных разведывательных данных. Хотя Барклай предполагал, что «решительный план дальнейшим нашим действиям» будет принят после сбора достоверных сведений «о положении неприятеля»[322], но желание армий сразиться с противником заставляло форсировать события. Надо сказать, что в своих действиях Барклай проявил чрезвычайную осторожность.
Знакомство с перепиской французского генералитета подтверждает мнение, что Наполеон, находясь в Витебске, не имел информации о намерениях русского командования и он не располагал точными сведениями о расположении главных сил Барклая. Но в то время как русские армии робко только собирались перейти в наступление, Наполеон решил преподнести противнику тактический сюрприз. У него зародилась мысль обойти левый фланг русских войск. Устроив у сел Расасны и Хомино мосты, французский император задумал перебросить главные силы на левый берег Днепра и тем самым неожиданно переменить фронт, быстро захватить Смоленск, зайти в тыл русских войск и отрезать их от прямого пути движения на Москву. Предварительно Наполеон советовался с Даву о том, по какому берегу Днепра осуществить движение, и требовал от маршала сведений о местности перед Смоленском[323].
По разведывательным сведениям Наполеон предполагал, что на левом берегу Днепра находились значительные силы 2-й Западной армии, поэтому в его первоначальные намерения входило уничтожение этих частей, затем он хотел навязать у Смоленска генеральное сражение. 25 июля (6 августа) Бонапарт писал Э. Богарне: «Мое намерение двинуться на противника по левому берегу Днепра, захватить Смоленск и дать сражение русской армии, если она постарается удержать за собой занятые позиции»[324]. Выбор направления движения был определен еще и тем, что его разведка получила искаженные сведения о приближении частей Дунайской армии к Чернигову. Поэтому им преследовалась задача не допустить соединения и отбросить войска Барклая на север. Получив донесения о деле под Молевым Болотом и убедившись, что это рекогносцировка, Наполеон продолжил подготовку к переправе через Днепр.
По плану французского полководца после концентрации сил по обеим берегам Днепра основной удар должен быть нанесен после переправы через Днепр Великой армии и стремительного марша к Смоленску. Он ставил задачу овладеть городом, отрезать русским армиям дорогу на Москву и навязать им генеральное сражение с перевернутым фронтом, так как главные русские силы тогда находились к северу от Смоленска.
2 (14) августа по трем наведенным мостам войска Великой армии форсировали Днепр и двинулись через Ляды на г. Красный, имея в авангарде кавалерию Мюрата (три корпуса кавалерийского резерва) при поддержки пехоты 3-го армейского корпуса Нея. У Красного Багратионом был оставлен только отдельный отряд генерала Д. П. Неверовского (шесть пехотных полков и четыре эскадрона кавалерии – 6 тыс. человек), который принял на себя удар многочисленной кавалерии Мюрата. После многочасового боя полкам Неверовского в полном окружении удалось отойти к Смоленску. Поскольку русская кавалерия оказалась сразу же сбита, пехота, практически «в виде толпы», двигалась по дороге на Смоленск, отражая огнем и штыками постоянные атаки французской конницы. Но Мюрат, не имея поддержки отставшей своей пехоты и не введя в дело конную артиллерию, которая у него имелась, так и не сумел реализовать численное превосходство (17 полков конницы – более 8 тыс. всадников), он не смог ничего сделать[325]. Русские понесли значительные потери (2 тыс. человек), но устояли. Впоследствии историки назовут этот эпизод со слов Ф. Сегюра «львиным отступлением». Здесь будет уместно привести мнение неаполитанского короля Мюрата о движении войск Неверовского к Смоленску: «Я никогда до этого не видел пехоту, действовавшею с такою неустрашимостью и решительностью»[326]. Сам же Мюрат, командовавший кавалерией в этом деле, был ниже всякой критики, можно сказать, что именно его просчеты не дали французам взять сходу Смоленск.
В то время как происходили события под Красным, русские главнокомандующие решили вновь повторить наступательное движение. 1-я Западная армия уже находилась в дороге на Рудню, примерно в 35 верстах от Смоленска, а 8-й пехотный корпус 2-й Западной армии дошел до Надвы (35 верст от Смоленска), а 7-й корпус задержался в пути и находился от города в одном переходе. Получив известие о движении крупных сил противника на Красный, Багратион 3 (15) августа вернул в Смоленск 7-й пехотный корпус генерала Н. Н. Раевского, который успел отойти от города лишь на 12 км, а затем к нему присоединился отступивший отряд Неверовского. Собственно, героическое сопротивление пехоты Неверовского не позволило французам сходу ворваться в Смоленск и дало время Багратиону перебросить в город 7-й пехотный корпус, так как, кроме одного пехотного полка, оставленного в городе, других частей для обороны не было. Другие войска обеих русских армий также начали подходить к городу. Подступившая к Смоленску кавалерия Мюрата в тот день не решилась атаковать город без поддержки отставшей пехоты. Фактически уже 3 (15) августа план Наполеона беспрепятственно овладеть Смоленском был сорван.
Русское командование предполагало, что французы постараются совершить обходной маневр. Правда, каждый главнокомандующий больше опасался за свой фланг. Барклаю это движение Наполеона дало «большой повод к удивлению». Для Багратиона этот маневр также был неожиданным, так как он предвидел наступление французов на Красный лишь со стороны Орши и Мстиславля[327]. Тем не менее 1-я и 2-я Западные армии оказались в очень сложном положении. Возникла реальная угроза занятия Смоленска неприятелем и его выхода в тыл российским войскам. Первоначально Багратион решил, пока не узнал, что главные силы французов идут на Смоленск, 7-й корпус оставить для защиты Смоленска, а 8-й корпус переправить у Катани через Днепр для атаки противника на марше. Но после опроса пленных, взятых Неверовским (сам Наполеон идет к городу), обе армии сосредоточились у Смоленска. Но уже к 5 (17) августа, получив ложные сведения, что французские части появились на Ельнинской дороге, главнокомандующие решили, что Багратион прикроет Московскую дорогу, а 1-я армия будет оборонять Смоленск.
Французский полководец после не вполне удачного начала маневра попытался добиться максимальных выгод из создавшейся ситуации. Но он надеялся, что русские втянутся в генеральное сражение под Смоленском. Эта уверенность послужила одной из причин, почему Наполеон отказался от переправы через Днепр с целью угрозы одному из флангов противника и решил взять город штурмом, надеясь втянуть Барклая в большое сражение.
Для обороны Смоленска Раевский имел под рукой 4 (16) августа примерно 15 тыс. человек и избрал тактику активной обороны, используя в качестве прикрытия башни и полуразрушенные городские крепостные стены ХVI – ХVII столетий. Утром французы атаковали тремя пехотными колоннами из корпуса Нея Королевский бастион и Рославльское предместье. Пехоте Нея дважды удавалось ворваться на Королевский бастион, но оба раза подоспевшие русские резервы отбрасывали ее. После второй неудачи французы прекратили атаки, ограничившись перестрелкой, решив отложить штурм города до следующего дня. Войска Раевского смогли удержать свои позиции и сам город.
Тем временем к Смоленску подошли войска обеих российских армий и сосредоточились на правом берегу Днепра. Но существовала угроза обхода русской позиции с флангов. Поэтому было принято решение, что 1-я Западная армия будет сдерживать противника (одним корпусом), а 2-я армия прикроет Московскую дорогу, отойдя к Соловьевой переправе. В течение ночи корпус Раевского был сменен 6-м пехотным корпусом генерала Д. С. Дохтурова, усиленным 3-й пехотной дивизиейгенерала П. П. Коновницына, 27-й пехотной дивизией генерала Неверовского и другими частями (всего около 30 тыс. человек). Основные силы армии Барклая оставались на правом берегу Днепра, а армия Багратиона начала движение вверх по течению реки на 12 верст, чтобы контролировать переправы и прикрыть направление на Москву. Причем Барклай обещал Багратиону без нужды не оставлять город, но, по–видимому, сам для себя уже принял решение об отступлении. Вообще, необходимо заметить, что обходной маневр через Красный, предпринятый Наполеоном, сделал длительную оборону Смоленска бесперспективной с точки зрения уже принятой к исполнению стратегии войны. Французские же войска расположились вокруг Смоленска полукругом на левом берегу Днепра: всего – 146 тыс. человек (из которых в сражении участвовало 45 тыс.). Кроме того, на подходе был 4-й армейский корпус Э. Богарне и 8-й армейский корпус генерала Ж. А. Жюно (около 44 тыс. человек).
С утра 5 (17) августа началась ружейная и артиллерийская перестрелка, длившаяся до 14 часов. Наполеон сначала тешил себя мыслью, что русские попытаются выйти на открытую позицию перед городом, в то же время не спешил начинать штурм, намереваясь втянуть русских в большое сражение, но затем убедился, что они вновь отступают (ему доложили о движении Багратиона), и он решил взять Смоленск обходным маневром и попытаться разъединить русские армии. Однако французы не смогли быстро найти броды на Днепре и поэтому вынуждены были предпринять фронтальную атаку. Штурм начался около 16 часов. Вперед пошли корпуса М. Нея, Л. Н. Даву, Ю. Понятовского. Сначала они вытеснили русских из Красненского, Мстиславского и Рославльского предместий, затем, несмотря на яростные русские контратаки, к 18 часам полностью захватили все предместья левого берега, но войти в центр города им не удалось. Особым напором отличались атаки польских частей Ю. Понятовского, стремившихся на правом фланге первыми ворваться в Смоленск. Но сломить русскую оборону так и не удалось. После неудачи в общем приступе Наполеон приказал сосредоточить под стенами Смоленска огонь свыше 150 орудий, которые начали обстрел города, в результате чего возникли многочисленные пожары. Все последующие попытки атак также оказались безрезультатными. К 22 часам сражение прекратилось. Ночью на 6 (18) августа войска Дохтурова вместе со многими жителями покинули Смоленск. Наполеон 6 (18) августа готовился к новому штурму, однако уже рано утром узнал, что русские покинули Смоленск, разрушив мост через Днепр, и в 4 часа утра его части вошли в разрушенный город, в котором из 2250 домов уцелело около 350 зданий.
В ходе борьбы за Смоленск 4 – 5 (16 – 17) августа потери русских составили свыше 11 тыс. человек, среди убитых оказались два генерал–майораА. А. Скалон и А. И. Балла. Убыль в рядах Великой армии была по русским исчислениям около 14 тыс. человек, по французским данным – 6 – 7 тыс. человек, а в числе убитых оказался польский генерал М. Грабовский. Основным же итогом событий под Смоленском стал вновь срыв наполеоновских надежд на генеральное сражение, русские опять отступили.
После оставления Смоленска 1-я Западная армия отошла на Пореченскую дорогу и тем самым оказалась удаленной от 2-й Западной армии, отступавшей по Дорогобужской дороге. Опасаясь вновь оказаться отрезанным от армии Багратиона, Барклай де Толли решил соединиться с ним. Но это движение на соединение вдоль правого берега р. Днепра предстояло осуществить в опасной близости к противнику. Поэтому Барклай принял решение перейти на Дорогобужскую дорогу в ночное время. Только этим можно объяснить потерю целого дня 6 (18) августа. Войска были разделены на две колонны и арьергард. Чтобы опередить противника, к перекрестку дорог у д. Лубино был выдвинут отряд генерал–майора П. А. Тучкова (примерно 3 тыс. человек).
Тем временем в ночь на 7 (19) августа части Великой армии навели несколько переправ через Днепр (3-й армейский корпус маршала М. Нея, 8-й армейский корпус генерала Ж. А. Жюно, а также 1-й и 2-й корпуса кавалерийского резерва И. Мюрата). Сам Наполеон остался в Смоленске и поручил преследование русских этим трем высокопоставленным армейским начальникам.
Около 8 часов утра авангард Тучкова вышел на Московскую дорогу, и его командующий правильно оценил важность прикрытия этого перекрестка для судьбы всей армии – он принял решение остаться в этом месте, вопреки полученному приказанию двигаться дальше. Ранее, около 5 часов утра, у местечка Гедеоново (в двух верстах от С.—Петербургского предместья Смоленска) потерявший направление и сбившийся с дороги 2-й пехотный корпус К. Ф. Багговута и часть 4-го пехотного корпуса А. И. Остермана–Толстого столкнулись с корпусом Нея. Оказавшийся рядом Барклай де Толли приказал удерживать позицию у Гедеоново отряду генерал–майора Е. Вюртембергского. Лишь после 8 часов утра, отбив все атаки Нея, русские оставили Гедеоново после того, как все войска миновали этот опасный участок. Наполеон отдал приказание Нею продолжать атаковать русских с фронта и усилил его одной дивизией корпуса Даву. Войска Мюрата и Жюно должны были охватить левый фланг русских.
Все дальнейшее зависило от действий А. А. Тучкова, который смог достаточно долго удерживать позицию на р. Колодне по обеим сторонам дороги и выдержал все нараставшие атаки корпуса Нея. Лишь после 15 часов пополудни Тучков отступил за р. Строгань и, разобрав мост через речку, занял позицию, которую нельзя было сдавать, пока перекресток дорог не минуют остальные русские войска и арьергард. Несмотря на то что Тучков получил подкрепления (конницу генерал–адъютанта графа В. В. Орлова–Денисова и 3-ю пехотную дивизию П. П. Коновницына), положение его отряда было сложным. С фронта значительно усилил давление Ней, а в обход его левого фланга двинулась кавалерия Мюрата, а недалеко от нее, у д. Тебеньковой, находился переправившийся через Днепр корпус Жюно. Как раз самую главную опасность для Тучкова представляли войска Жюно (14 тыс. человек), если бы он двинулся в атаку против левого фланга русских, его отряд был бы вынужден оставить свою последнюю позицию и отступить. Но Наполеон не оставил за себя единого командующего, а Жюно не хотел атаковать, отговариваясь неимением приказа от императора. Просьбы и уговоры Мюрата (даже упоминание о возможности получения Жюно давно желаемого им маршальского жезла) не помогли. Конница Орлова–Денисова с успехом отразила все попытки Мюрата обхода русской позиции. Ней же последовательно предпринял несколько фронтальных атак (в 17 часов, в 18 часов, в 19 часов, в 21 час), но все они закончились безрезультатно. Барклай же успел подкрепить Тучкова в качестве резерва полками 3-го пехотного корпуса. Около 19 часов на Московскую дорогу стали выходить части Багговута и арьергарда. К ночи из этого района были выведены все русские войска, главным результатом этого трудного дня стал выход 1-й Западной армии на Московскую дорогу. Задача была решена, хоть и дорогой ценой. Русские потеряли 5 – 6 тыс. убитыми и ранеными, у французов убыль составила 8 – 9 тыс. человек, в том числе смертельное ранение получил дивизионный генерал Ш. Э. Гюден де Саблоньер. Во время последней французской ожесточенной атаки попал в плен исколотый штыками в рукопашной схватке русский герой дня генерал П. А. Тучков.
Безусловно, русские войска в деле 7 (19) августа под Валутиной горой (эти события иногда называют сражением при Гедеоново или при Лубино) проявили присущие им стойкость в бою против превосходящих сил противника. Да и не на должной высоте оказались французские военачальники в отсутствие Наполеона на поле сражения. Они проявили удивительную несогласованность и упустили реальный шанс нанести поражение армии Барклая. Необходимо сказать, что и русские генералы допустили значительное число элементарных ошибок, которые самим же пришлось срочно исправлять, но, к сожалению, ценой самоотверженности войск. Но из–за нескоординированности действий русских генералов (в том числе и по вине Барклая) 1-я Западная армия попала в тяжелое положение. В некоторой степени сложившееся положение можно объяснить появлением в рядах армии генеральской оппозиции, о которой мы уже упоминали.
Генеральская оппозиция в русской армии
В 1812 г. Александр I был уверен в неизбежности столкновений среди генералитета и в этом он не ошибся. Даже по опыту предшествующих войн редко какая кампания обходилась без личных стычек и мелочных обид на коллег среди военачальников. Ничего удивительного в этом не было – в любые времена и во всех странах генеральская среда всегда отличалась повышенной профессиональной конкуренцией и столкновением честолюбий. Борьба в недрах генералитета в 1812 г. велась в нескольких плоскостях и в разных направлениях. Она затрагивала многие аспекты, а в зависимости от ситуации и актуальности возникающих проблем видоизменялась и принимала самые разные формы. На клубок профессиональных, возрастных, социальных и национальных противоречий накладывал заметный отпечаток груз личных претензий и неудовольствий генералов друг другом. Обычные служебные столкновения в военной среде в мирное время в стрессовый период боевых действий чрезмерно накалялись и искали выход, что и приводило к формированию группировок недовольных генералов.
Предпосылки будущих генеральских столкновений обозначились еще перед войной, во время разработки планов. В этот процесс тогда оказалась втянутой лишь часть русского высшего генералитета и штабная молодежь. Большинство составителей проектов, если не брать в расчет детали, исходили из необходимости отступления в первый период войны. Меньшинство (но среди них такие значимые фигуры, как П. И. Багратион и Л. Л. Беннигсен) предлагало наступательные действия на чужой территории. Таким образом, уже перед войной выкристаллизовались два подхода к проблеме, и между этими двумя доминирующими точками зрения развернулась последующая борьба.
Комплекс предвоенных планов послужил фоном или в лучшем случае источником, из которого черпал мысли М. Б. Барклай де Толли, – на него император возложил основное бремя обязанностей по подготовке к войне. Несмотря на некоторые колебания в выборе пути и средств (из–под пера Барклая выходили и проекты превентивных наступательных действий), было принято твердое решение об отступлении в начале войны. Главная стратегическая идея – необходимость отступления – тогда витала в воздухе. Барклай, как военный министр, единственный из высших генералов имевший доступ к секретным материалам (ему подчинялась Особенная канцелярия, орган русской разведки, через его руки проходили все разведданные и информация о состоянии русских войск), разработал, а затем с полного согласия Александра I осуществил отход русских войск. Сам план разрабатывался втайне, круг посвященных был ограничен, подавляющее же число военачальников не знало о его существовании. Но очевидная на бумаге и разработанная теоретически концепция необходимости отступления вглубь страны при реализации неизбежно должна была встретить непонимание, а, скорее всего, даже неодобрение со стороны генералов–практиков, воспитанных на суворовских принципах наступательных войн 2-й половины ХVIII столетия.
Уже говорилось, что Александр I вел собственную игру и, будучи фактическим главнокомандующим в первый месяц войны, не счел нужным сообщать даже высшим генералам свои далеко идущие намерения. Он предпочитал отдавать приказы и раскрывать лишь детали будущего плана. Но, как искушенный политик, он прекрасно предвидел возможную негативную реакцию на отступление со стороны генералитета и общества. Как тонкий психолог, он не любил подставлять себя под удары общественного мнения, всегда подстраховываясь и оставаясь в тени, предпочитал выставлять на общий суд мнимых инициаторов. Как опытный и поднаторевший в интригах политик, он предварительно выбрал на «заклание» генералитету ряд фигур. В начале кампании самым подходящим объектом для критики военных кругов стал К. Фуль (его даже именовали «военно–духовным отцом государя») в связи с его идеей Дрисского укрепленного лагеря. Фигура же Фуля являлась идеальным громоотводом и была сознательно использована Александром I. Эту ситуацию очень тонко подметил проницательный Ж. де Местр. По его мнению, это был «пруссак с головой, набитой древней тактикой и тщеславными преданиями; каменщика сего приняли здесь за архитектора»[328]. Налицо же имелся требуемый результат – все генералы решительно ругали Фуля. Возможно, у царя, помимо Фуля, имелись и другие кандидатуры, готовившиеся на заклание в жертву праведного гнева общества и генералитета. Например, Ф. О. Паулуччи (назначенный начальником штаба 1-й Западной армии), которого штабные структуры буквально «съели» в течение нескольких дней, и он просто не успел стать «козлом отпущения». Таким образом, Александр I умело отвел недовольство и первые удары общественного мнения от истинных творцов отступательной стратегии, то есть от себя и от Барклая. Но только на небольшой промежуток времени.
Главный «виновник» всех бед и «русская» партия
Вскоре Александр I покинул армию и, дав поручение Барклаю далее продолжать отход, оставил главнокомандующего 1-й армией один на один с генералитетом. Он стал вторым объектом для критики, еще более сильной, чем в отношении Фуля. Именно дальнейшее претворение в жизнь отступательной стратегии в практике боевых действий, особенно после соединения двух армий (Барклая и Багратиона), послужило мощным толчком для возникновения в армейских рядах уже настоящей военной оппозиции. Наиболее четко такое положение блестяще показал в своей монографии «Неразгаданный Барклай» А. Г. Тартаковский. Он едва ли не первый, кто так полно описал борьбу генеральских группировок в июле – августе 1812 г. и доказал, что взрыв антибарклаевских настроений пришелся на период боев под Смоленском[329]. Если развенчание дрисской затеи Фуля проводилось в узком кругу придворной и штабной сферы под присмотром императора, то в акции против военного министра оказались втянутыми уже широкие слои офицерского корпуса. Причем этот процесс явно вышел за рамки простой критики. Он уже не поддавался контролю со стороны российского монарха из–за его отдаленного пребывания и грозил принять стихийные черты. Первопричиной конфликта в армейских верхах стал профессиональный аспект, но помимо него следует указать и на комплекс застарелых проблем, наложившихся на создавшуюся ситуацию.
Фигура Барклая уже с момента его резкого карьерного подъема в 1809 – 1810 гг. вызывала большое раздражение среди высшего генералитета, особенно у представителей российской аристократии. Он воспринимался как выскочка, не имевший хорошей дворянской родословной. Хотя Барклай в третьем поколении являлся русским подданным, в обществе он воспринимался как иноземец, прибалтийский немец (лифляндец), или, по выражению Багратиона, «чухонец». Это обстоятельство дало возможность противникам военного министра строить и вести ярую критику, активно используя тезис о «засильи иностранцев». В этот период национальный аспект в генеральских спорах чисто внешне вышел на передний план. Но он был во многом обусловлен итоговым раскладом национальных сил в генералитете – только 60 % генералов носили русские фамилии, правда, с единоверцами эта цифра увеличивалась до 66,5 %. Каждый же третий генерал (33 %) носил иностранную фамилию и исповедовал иную религию[330]. Отметим еще одну любопытную деталь: по суммарным сведениям о русском офицерском корпусе 1812 г., обобщенными Д. Г. Целорунго, носители иностранных фамилий не превышали 9 – 11,1 %[331] (13). Национальная ситуация на армейском «олимпе» не соответствовала аналогичной раскладке в низах.
Чрезмерное засилье иноземных элементов в генеральской среде неизбежно должно было вызвать внутреннюю реакцию, что и произошло. Патриотический подъем и недовольство иностранцами в высших эшелонах армии и в военном окружении царя уже на начальном этапе войны породило в офицерской среде неформальную группировку, которую можно назвать «русской» партией. В целом она выражала интересы офицерской молодежи и генералов с русскими фамилиями. Эта группировка представляла мнение новой генерации российского дворянства, ориентированной на службу. Она не имела четко выраженной идеологии и руководствовалась национальными и узкопрофессиональными взглядами. Обилие иноземцев в штабах и на командных постах вызывало вполне понятные опасения с их стороны как за судьбу державы, так и за свою карьеру. В драматических условиях отступления в среде командного состава родилось чувство, что за них уже все решили лица с нерусскими фамилиями. Мало того, – их мнения не спросили, а принятое решение казалось пагубным и грозило трагедией для армии и страны.
Сама по себе чрезвычайная, а по мнению многих, трагическая ситуация сплачивала генералитет. В разгар смоленских событий генерал А. П. Ермолов в письме к Багратиону очень удачно выразил общее умонастроение: «Настоящие обстоятельства и состояние России выходят из порядка обыкновенного, налагают на нас обязанностью и отношение необыкновенные… стремление всех должно быть к пользе общей, это одно может спасти погибающее Отечество наше!»[332] В подобной ситуации для многих было невозможно оставаться безучастным «к пользе общей». И на этом сошлись интересы русских генералов. Данное неформальное объединение не имело никакой структуры. Связующими звеньями являлись родственные и дружеские отношения. Поскольку к этому времени российское дворянство фактически представляло собой класс родственников, то это обстоятельство способствовало национально–корпоративной консолидации и выработке единого отношения к происходившим событиям и, в частности, к главному тогдашнему символу «зла» в русской армии – М. Б. Барклаю де Толли. Стоит лишь добавить, что «немецкая» партия в тот период так и не сложилась.
Знаменем военной оппозиции в противовес Барклаю стал главнокомандующий 2-й Западной армией князь П. И. Багратион. Его поддерживала часть старых генералов, имевших служебные претензии к Барклаю, но наиболее активно за него ратовала молодежь. Она расценивала отход войск в глубь страны как национальный позор. Кроме того, отступление без боев не давало возможности отличиться в сражениях, что являлось немаловажным фактором для любого офицера. Закулисным вдохновителем «русской» партии являлся главный помощник Барклая, его прямой подчиненный – начальник штаба 1-й Западной армии молодой, энергичный и популярный в офицерской среде генерал А. П. Ермолов, державший нити многих интриг в своих руках. Именно он, не стесняясь своего прямого начальника, прямо писал царю: «Обязан сказать, что дарованиям главнокомандующего здешней армии мало есть удивляющихся, еще менее имеющих к нему доверенность, – войска же и совсем не имеют»[333]. Справедливости ради укажем, что он также неоднократно в письмах к Александру I еще в июле (до вспышки генеральской фронды) указывал на необходимость общего главнокомандующего: «Государь! Необходим начальник обоих армий»; «Государь! Нужно единоначалие»[334].
Вероятнее всего, большинство офицерского корпуса никаким образом не участвовало в этой борьбе, составляя своеобразный резерв скрытой оппозиционности Барклаю, поскольку, бесспорно, общие офицерские симпатии были на стороне Багратиона. В то же время нельзя утверждать, что «русская» партия смогла объединить все антибарклаевские элементы в армейской среде. Не только у военного министра, но и у главнокомандующего 2-й Западной армией имелись свои недоброжелатели среди генералитета. В литературе хорошо известен конфликт Барклая с великим князем Константином, в результате которого цесаревич дважды высылался из армии (вероятно, по заранее полученному согласию от императора). Но фигура брата царя, солдафонство которого было, по словам Ж. де Местра, «сущее бедствие для армии», неоднозначно воспринималась многими горячими сторонниками Багратиона, тем более что его не без основания подозревали к принадлежности к партии «мира». Другой факт: молодой генерал А. И. Кутайсов, не связанный никакими «партийными» пристрастиями, специально был делегирован к Барклаю группой генералов, чтобы переубедить того не отдавать Смоленск противнику[335]. Но в этой акции не прослеживались следы «русской» партии.
Генеральский заговор или легитимная военная оппозиция?
В свое время А. Г. Тартаковский квалифицировал создавшуюся ситуацию как генеральский заговор против Барклая[336]. Да, безусловно, многие демарши военной оппозиции против главнокомандующего 1-й армией проводились в тайне, хотя борьба с высшим начальством вообще не характерна для военной среды. Но, на наш взгляд, деятельность «русской» партии в целом не выходила за рамки существовавшего тогда законодательства. Она как раз во многом была продиктована несовершенством военно–юридических норм.
Обычно так или иначе исследователи интерпретируют спор о старшинстве Барклая и Багратиона, приводя иногда самые неожиданные аргументы – мол, Барклай по должности военного министра принял командование. Необходимо также четко обозначить, что Багратион был старше Барклая в чине, хотя оба были произведены в полные генералы в один день и одним приказом 20 марта 1809 г. В списке по старшинству Багратион стоял впереди, следовательно, мог требовать подчинения себе младшего по чину в тех случаях, когда не имелось высочайшего приказа о назначении единого главнокомандующего. Устоявшийся военный регламент достаточно жестко регулировал эти отношения и не допускал иных трактований. Он же добровольно подчинил себя младшему Барклаю. Во–первых, 1-я армия по численности в два раза превосходила 2-ю армию; во–вторых, Барклай как главный разработчик плана отступления (а не только как военный министр) пользовался большим доверием императора, нежели Багратион. Юридически это подчинение никак не было зафиксировано. На это была лишь добрая воля Багратиона, однако он в любой момент мог отказаться выполнять приказы Барклая, и по закону никаких претензий ему нельзя было предъявить. Юридический парадокс заключался в том, что, в отличие от всех предыдущих военных регламентов, предусматривавших подчинение, исходя из принципа старшинства, Учреждение для управления Большой действующей армией 1812 г. наделяло их абсолютно равными правами. Каждый в своей армии являлся полноправным хозяином и нес ответственность только перед императором. Об этом неоднократно упоминал Багратион в своей переписке: «Я хотя старее министра и по настоящей службе и должен командовать, о сем просила и вся армия, но на сие нет воли Государя и я не могу без особенного повеления на то приступить»[337].
Учитывая это обстоятельство, бездоказательно звучит мнение некоторых историков, что Барклай возглавил войска, поскольку являлся военным министром. В данном случае налицо попытка модернизации прошлого по аналогии с современной должностью. В те времена министр являлся всего лишь администратором с хозяйственными и инспекторскими функциями без права отдавать приказы главнокомандующим и вмешиваться в дела полевого управления войсками. Так, например, в начале войны главнокомандующий Молдавской армией П. В. Чичагов прямо писал царю, что отказывается выполнять распоряжения из военного ведомства без подтверждения императора и просил «предупредить военного министра, чтобы он не посылал мне приказаний от своего имени, – я их не приму». Еще ранее главнокомандующий русскими войсками в войну со шведами в 1808 – 1809 гг. граф Ф. Ф. Буксгевден направил резкое послание тогдашнему военному министру А. А. Аракчееву, пытавшемуся вмешиваться в дела управления его армией. В нем автор доказывал незаконность «вторжений в область ведомства главнокомандующего» и блестяще «представил разницу между главнокомандующим армиею, которому государь поручает судьбу государства, и ничтожным царедворцем, хотя бы он и назывался военным министром». Позже письмо получило рукописное распространение в общественных кругах. Сам Барклай никогда не позволял себе давать приказы другим главнокомандующим и даже в разгар военных событий, «видя необходимость действовать согласованно», как он писал в письме к царю от 26 июля, «мог выразить генералу Тормасову токмо частным письмом мое желание, чтобы он поддался, насколько возможно, вперед»[338].
В силу сложившихся обстоятельств «русская» партия приложила максимум усилий, чтобы донести свой голос до единственного человека, от которого полностью зависила ситуация в верхах, – Александра I. С этой целью императору писали письма все, кто имел такое право (П. И. Багратион, А. П. Ермолов), воздействовали через отправлявшихся в Петербург генерал–адъютантов (П. В. Голенищева–Кутузова, П. А. Шувалова). Особенно настойчиво старались выражать свое негодование в переписке с видными сановниками – Аракчеевым (зная, что содержание станет известно царю) и Ростопчиным (тот мог в собственной интерпретации пересказать суть в своих письмах к монарху, но самое главное – влиять на общественное мнение Москвы). Багратион прямо писал об этом Ростопчину: «Прошу вас меня защитить перед публикой, ибо я не предатель, а служу так как лучше не могу. Я не имел намерения вести неприятеля в столицу и даже в границы наши, но не моя вина»[339].
«Русская» партия в целом боролась легитимными методами. Она отнюдь не скрывала своих целей, действовала под влиянием и в рамках тогдашнего негласного поворота внутриполитического курса. Можно назвать лишь одно исключение, которое могло иметь негативные последствия для сторонников Багратиона. В этот период военная оппозиция попыталась оказать прямое давление на Александра I не только с целью назначения подходящего для генералов главнокомандующего, но и удаления от дел некоторых лиц в правительственной сфере. Находившийся в Смоленске проездом в Петербург британский генерал Р. Вильсон, имея в армейской среде еще с 1807 г. много друзей, увез, по его словам, «горячие мольбы всей армии открыть Императору правду». Англичанин имел с ним в столице продолжительную беседу, касавшуюся, как он выразился в своем дневнике, «деликатных предметов». Не называя конкретных фамилий генералов, Вильсон сформулировал их желание, чтобы российский самодержец лишил «доверенности ненадежных советников». Речь шла об увольнении от должности министра иностранных дел графа Н. П. Румянцева–Задунайского, ответственного в глазах общества за довоенную профранцузскую политику. Генералы опасались, что партия «мира» в Петербурге (вдовствующая императрица Мария Федоровна, великий князь Константин, А. А. Аракчеев) пойдет на заключение мирного соглашения с Наполеоном. Об этом писал Багратион Ростопчину 14 августа: «Слух носится, что канцлера потребовали в Петербург и что думают наши как–бы помириться. Чего доброго от Румянцева и Аракчеева все статься может. Боже сохрани! тогда надо всякому офицеру снять мундир». Уязвленный в самое сердце Александр I (военные пытались вмешиваться в далекую от них гражданскую сферу) все–таки не пошел на поводу у оппозиционного генералитета (его требования подозрительно совпадали с британскими интересами) и вынужден был попросить отправлявшегося в армию Вильсона донести до анонимных друзей его бескомпромиссную позицию, что ни при каких условиях «он никогда не войдет в какие–либо переговоры с Наполеоном до тех пор, пока хоть один вооруженный француз будет оставаться в русских пределах». В то же время он уполномочил английского генерала «использовать все свое влияние ради защиты императорских интересов во всех обнаруженных им случаях или замыслов нарушений оных»[340]. Заморский гость впоследствии не преминул воспользоваться заманчивым правом выступать в роли защитника интересов Российской, а по совместительству и Британской империй.
«Избрание, сверх воинских дарований»
Еще до сдачи Смоленска Петербург был вынужден решать наболевший для армий вопрос о назначении единого главнокомандующего. В конечном итоге все замыкалось на государе императоре. В этот период борьба мнений в генеральской среде по поводу способа действий окончательно переросла в столкновения личностей и группировок. Собравшийся для этой цели 5 (17) августа Чрезвычайный комитет по избранию состоял из высших сановников империи, двое из которых являлись сугубо штатскими лицами, остальные четверо – не имели боевого опыта, а лишь подходили под категорию военных администраторов. Это доказывает тот факт, что один из важнейших вопросов предполагалось решать политическим способом. Комитет сначала заслушал полученные донесения и частные письма из армии (от императора их представил А. А. Аракчеев), а затем рассмотрел претендентов на высший пост. Из шести предложенных кандидатов на этот пост в списке (Л. Л. Беннигсен, П. И. Багратион, Д. С. Дохтуров, А. П. Тормасов, М. И. Голенищев–Кутузов, П. А. Пален) двое – Пален и Беннигсен – по этнической принадлежности считались «немцами», но это обстоятельство никого не смущало. Окончательный выбор (М. И. Кутузов) был предопределен несколькими факторами. Во–первых, учитывалось общественное настроение, во–вторых, предварительное негласное утверждение Кутузова на этот пост самим императором.
Хорошо известно, что Александр I по многим причинам не очень благосклонно относился к старому полководцу. Но не оставляет сомнения, что он не только дал согласие на это назначение, вынужденный идти на поводу у общественного мнения, выраженного дворянством (как бытует в литературе), но и заранее (с середины июля) искусно подготавливал его кандидатуру для занятия такой важной должности. Этот выбор был предопределен предшествующими шагами царя: 15 июля – рескрипт Кутузову об организации корпуса для обороны Петербурга, помимо этого, 15 и 17 июля – решения дворянских собраний об избрании Кутузова начальником Московского и Петербургского ополчений, 29 июля – указ императора о возведении его в княжеское достоинство с титулом светлости, 31 июля – рескрипт о подчинении ему всех военных сил в Петербурге, Кронштадте и в Финляндии, 2 августа – указ о его назначении членом Государственного совета. Вся эта череда назначений и почестей свидетельствует о том, что Александр I, как тонкий и умный политик, предвидел возможность высокого положения Кутузова в будущем, ибо другие кандидатуры на этот пост, по самым разным причинам, устраивали его еще меньше. Можно сказать, что скамейка запасных у Александра I была слишком маленькой, ее, по существу, практически не существовало.
Кутузов обладал двумя качествами, возмещающими все его недостатки: во–первых, он был русским по национальности, а во–вторых (и это самое главное), он являлся одним из старейших боевых генералов. В «Списке генералитету по старшинству» на 24 июня 1812 г. Кутузов значился восьмым. Но все семь старших генералов из–за преклонных лет, болезней или отсутствия боевого опыта не могли считаться его конкурентами. Укажем нумерацию старшинства остальных: А. П. Тормасов – 14, Л. Л. Беннигсен – 17, П. И. Багратион – 23, М. Б. Барклай де Толли – 24, Д. С. Дохтуров – 28. Уволенный со службы П. А. Пален вовсе не числился. Не случайно комитет аргументировал в первую очередь его «избрание, сверх воинских дарований», основываясь «и на самом старшинстве»[341]. Рескрипт же о назначении Кутузова общим главнокомандующим действующих армий был подписан императором 8 августа.
О том, что этот принцип во взаимоотношениях генералов играл огромную роль, сохранилось немало свидетельств. Так, 9 августа тот же Кутузов сообщил, что генерала от инфантерии И. С. Свечина не утвердили в должности начальника Новгородского ополчения. Причина отказа оказалась прозаической, ибо прямым начальником был уже «назначен генерал младший его старшинством». Приведем другой показательный пример. После ранения П. И. Багратиона в Бородинской битве на должность главнокомандующего 2-й армией назначили Д. С. Дохтурова, но на следующий день он был заменен М. И. Милорадовичем. Вот как сам Дохтуров описывал это событие в письме к своей жене: «…во время последнего сражения командовал 2-ю армиею на место князя Багратиона, как он был ранен, после же сражения когда Кутузов узнал, что я моложе Милорадовича, то очень передо мною извинялся, что должен армию, как старшему, препоручить ему. Я не был сим нимало оскорблен, ибо по старшинству сие следует, между тем я командовал сею армиею во время страшного сего сражения и уверен, что дело свое сделал хорошо и заслужил уважение целой армии». «Кто не служил в армии, тот не может постигнуть, сколь прискорбно находиться в команде младшего, редкие могут сие постигнуть», – считал адъютант Кутузова А. И. Михайловский–Данилевский. А такое случалось в боевой практике 1812 г., вследствие чего происходили скандалы. Можно припомнить имевший громкий резонанс инцидент с казачьим генерал–майором И. К. Красновым, которого во время боев под Смоленском подчинили младшему в чине генерал–майору И. Г. Шевичу. Получивший от своего подчиненного рапорт, возмущенный атаман М. И. Платов сделал А. П. Ермолову запрос, составленный фактически в виде жалобы: «Обида, Господином Красновым описываемая… не только для него, но и для меня и даже всего войска, очень чувствительна… прошу Вас приказать в подобных случаях по военному списку выправляться о старшинстве Господ Генералов, во избежание обиды, от подчинения старшего младшему чувствуемой»[342]. Среди генералитета господствовал устойчивый стереотип, что старшинство в чине – выше старшинства в должности, по крайней мере чин должен был соответствовать должности. Но на практике это не всегда выдерживалось. Например, если младший в чине генерал получал в командование корпус, а старший оставался дивизионным командиром (а такие случаи были нередкими и в 1812 г.), то это воспринималось как нарушение субординации и устоявшихся негласных норм.
Новый главнокомандующий, помимо того, что он был самым старым из всех дееспособных полных генералов империи, единственный имел титул светлейшего князя. Его титулование не только отличало из всех генералов, но и усиливало старшинство. Этот фактор, а также концентрация почти неограниченной власти в одних руках внешне утихомирили генеральские страсти, хотя и не уменьшили количества недовольных. «Русская» партия не добилась поставленных целей, но у нее выбили главный козырь. Во главе армий был поставлен полководец с русской фамилией, имевший, как ученик и продолжатель дела знаменитого А. В. Суворова, популярность в армии, а также пользовавшийся поддержкой консервативных кругов дворянского общества. Кроме того, пропала даже видимая легитимная возможность вести какую–то борьбу. Субординация и дисциплина препятствовали этому, оставалось лишь выражать недовольство в частных разговорах.
С прибытием Кутузова к войскам кардинально изменился и расклад сил в армейских верхах. По свидетельству Ж. де Местра, новый главнокомандующий перед отъездом из Петербурга изъявлял желание определить на место начальника штаба маркиза Паулуччи, и даже договорился с ним об этом. Но в последний момент все же предпочел выполнить решение Чрезвычайного комитета об употреблении Л. Л. Беннигсена («по собственному усмотрению») и отдал эту ключевую должность данному генералу, до того лишь состоявшему при Особе Его Величества без определенных обязанностей. Рескрипт о назначении Беннигсена был подписан 8 августа Александром I. Кутузов же встретил его по дороге в армию в Торжке и уговорил занять это место. Беннигсен следующим образом описал свою реакцию и возникшие сомнения: «Честолюбие и особое самолюбие, которое не может и не должно никогда покидать военного человека, внушало мне нежелание служить под начальством другого генерала после того, как я был уже главнокомандующим армиею, действавшею против Наполеона…» Кутузов же сослался на «желание Государя». Скорее всего, эта идея принадлежала самому императору, он особенно не жаловал обоих военачальников, не доверял каждому из них, но, учитывая их личные качества, предпочитал держать вместе для взаимоконтроля. Нахождение под одной крышей этих двух маститых генералов, претендовавших на лавры полководцев и придерживавшихся совершенно противоположных методов ведения войны, очень скоро, как показали дальнейшие события, превратили их из друзей с 40 летним стажем в непримиримых конкурентов и противников. Именно их взаимоотношения определили развертывание последующей борьбы в генеральской среде. В целом при оценке складывавшейся новой ситуации оказался прав нелюбивший и хорошо знавший в этом отношении Кутузова Багратион: «Теперь пойдут у вождя нашего сплетни бабьи и интриги»[343].
Хотя Беннигсен и считался начальником штаба, Кутузов с самого начала попытался ограничить его влияние через своих доверенных лиц. Первоначально он использовал своего зятя – князя Н. Д. Кудашева, назначенного дежурным генералом, и своего доверенного лица полковника П. С. Кайсарова. Близость к светлейшему и влияние на него этих двух молодых полковников на первых порах вызывали явное неудовольствие со стороны генералитета. Вскоре они были заменены, на первые роли вышли П. П. Коновницын и К. Ф. Толь, действия которых оказались более профессиональными и эффективными. Они сумели за короткий срок замкнуть на себе все реальные нити управления армейской жизнью и отрезать их от Беннигсена. Появился и другой фактор – важнейшую и ключевую должность в войсках стал занимать приведший пополнение перед Бородинским сражением М. Милорадович, один из старейших полных генералов. К Кутузову он относился лояльно, хотя позволял себе критические высказывания в его адрес, но вряд ли разделял взгляды «русской» партии. К тому же у него имелся солидный груз личных претензий к Багратиону, что наглядно проявилось, когда после оставления Москвы 2-я армия поступила под его начало. Вот как вспоминал С. И. Маевский этот момент: «Милорадович встретил штаб его длинною и несвязною речью, делал колкости памяти покойного Багратиона…» Кроме того, главнокомандующий 3-й Обсервационной армией А. П. Тормасов после соединения с частями адмирала П. В. Чичагова был переведен в главную квартиру, первоначально на место Багратиона, а затем он принял командование над войсками Главной армии, исключая авангард и отдельные отряды. За короткий срок своего пребывания при Кутузове он фактически не успел себя проявить и не занимал какой–либо особой позиции в генеральских интригах[344].
На пути к Бородину
После борьбы за Смоленск Наполеону окончательно стало ясно, что русская кампания приобретает затяжной характер. По свидетельству многих мемуаристов, Наполеон, не сумев реализовать свои планы уничтожения российских армий порознь в генеральных сражениях, вновь, как в Вильно и Витебске, стал испытывать колебания относительно целесообразности дальнейшего продвижения в глубь России и даже намеревался остановиться на занятых рубежах. Во время его встречи с плененным генералом П. А. Тучковым он не только приказал вернуть тому шпагу, но и попросил написать письмо брату (генералу Н. А. Тучкову) с предложением Александру I о мире (российский император этот и последовавшие за ним призывы оставил без ответа). Поэтому в Смоленске Наполеон, столкнувшись в очередной раз с дилеммой: остановиться или продолжить движение вперед, должен был принять решение. Большинство соратников из окружения французского императора советовали «закончить кампанию на этой стадии»[345]. Но тут же возникал вопрос – как закончить? Пока у противника оставалась боеспособная армия, военные действия будут продолжаться, царь не пойдет на подписание мира, да и политический резонанс в Европе от такого исхода дел был бы негативным. Наполеон не мог просто так остановиться, закончить кампанию и организовать оборону занятых рубежей. Наличие крупных резервов в России, по данным его разведки, уже зимой 1813 г. увеличило бы силы русских войск и поставило бы Великую армию, вынужденную оборонять значительную территорию, в тяжелое положение. Императору такая зимовка не давала больших шансов на успех. По словам К. Клаузевица, Наполеон всегда ставил «весь выигрыш на карту до тех пор, пока не будет сорван банк»[346]. Только постоянные победы могли поддерживать его престиж. Ему был крайне нужен и важен успех, поражение русской армии, выгодный мир, подписанный «на барабане». В выборе решения он проявлял известные колебания, но обстоятельства требовали продолжить преследование. Политическая необходимость закончить войну с Россией за одну кампанию, логика событий и надежда вот–вот догнать и разгромить русских заставляли его каждый раз идти вперед. И после Смоленска французский император продолжил движение уже на Москву. К этому времени, после неудач его фланговых корпусов под Клястицами и Кобрином, он вынужден был направить значительную часть сил на обеспечение своих флангов и растянутых коммуникаций и тем самым ослабить центральную группировку. Кроме того, в результате ускоренных маршей, недостатка провианта и фуража и походных лишений Великая армия уже за первые месяцы войны понесла значительные потери отставшими, заболевшими и дезертировавшими, а начавшийся массовый падеж лошадей снизил боеспособность ее кавалерии.
После боев под Валутиной горой, где французские генералы не смогли в полной мере воспользоваться выгодной для него оперативной ситуацией, соединенные российские армии продолжили отход в направлении Москвы. После назначения М. И. Кутузова общим главнокомандующим до его прибытия Барклай продолжал осуществлять формальное командование объединенными силами 1-й и 2-й Западных армий. В создавшейся обстановке армии уже не могли действовать на разных операционных направлениях: они были вынуждены отступать по одной дороге. Впереди совершали отход войска Багратиона, за ними следовала армия Барклая, прикрывал это движение общий арьергард. В историографии господствует мнение, что после Смоленска Барклай стал сторонником генерального сражения. Так, уже 10 (22) августа была выбрана позиция у д. Умолье, где обсуждался вопрос: давать сражение или нет. Позиция была найдена слишком тесною. Нам же представляется, что отношение Барклая де Толли к этому вопросу было более сложным.
По оценкам Барклая, противник в это время располагал силами в 150 тыс., поэтому численное неравенство диктовало необходимость дальнейшего отступления. В тот же день, 10 (22) августа, он писал царю: «…имея постоянно дело с неприятелем, превосходным в силах, я постараюсь вместе с князем Багратионом уклониться от генерального сражения. Однако, наше положение таково, что сомнительно, чтобы это нам удалось». Как видно из письма, он решил оттягивать решительное столкновение с противником до Гжатска или Вязьмы, куда предписал прибыть резервным войскам генерала М. А. Милорадовича. Через четыре дня тон Барклая несколько меняется. 14 (26) августа он уже писал, что скоро наступит «минута, когда военные действия могут принять благоприятный оборот», так как противник, сконцентрировав все наличные силы, «ослабляется с каждым делаемым им вперед шагом и с каждым боем», а русские армии должны были, получив подкрепления Милорадовича в районе Гжатска – Вязьмы, «действовать наступательно». Но пока армия «не усилится резервами, они составляют единственную силу России… Поэтому нужно, насколько возможно, сохранить ее и отнюдь не подвергать ее опасности поражения, действуя… совершенно в разрез с желанием противника, который сосредоточил все свои силы для решительной битвы». Далее Барклай высказал надежду, что когда вскоре Наполеон вынужден будет рассредоточить свои силы, вот тогда «должны начаться наши наступательные действия»[347]. Предполагали остановиться под Вязьмой, но выяснилось, что там нет удобной позиции, и продолжили отход. Фактически Барклай решил давать генеральное сражение лишь в крайнем случае и, возможно, даже постараться избежать столкновения с главными силами противника.
Тактика Барклая очень раздражала Наполеона. Даже смоленский маневр, блестящий в своем решении, дал средний результат. Сама задержка Наполеона почти на неделю в Смоленске была вызвана неясностью обстановки на флангах и необходимостью организовать новую коммуникационную линию Минск – Орша, вместо Глубокое – Витебск. Уже 10 (22) августа корпуса Великой армии продолжили преследование, и Наполеон потребовал от маршалов сведений о русских армиях. На флангах двигались войска Э. Богарне и Ю. Понятовского, слева – 4-й армейский корпус от Духовщины, справа – 5-й (польский) корпус от Ельни. Движение происходило «через леса и болота, без хорошей топографической карты, без проводников…», а ориентировкой служили «звуки орудийных выcтрелов»[348]. Не в лучшем положении находились войска авангарда под командованием Мюрата, следующие по главной дороге. Барклай применял тактику «выжженной земли», не оставляя ничего французам, а жители покидали населенные пункты. Наполеон же, чтобы в любой момент быть готовым к генеральному сражению, сконцентрировал все имеющиеся силы, войска при этом испытывали недостаток продовольствия. Если Понятовскому и Богарне была поставлена задача обходить фланги Барклая, то авангард Мюрата старался вытеснить русских быстрым продвижением. Делалось все, чтобы заставить русские армии вступить в сражение. Командующим корпусами на флангах Великой армии Наполеон также отдал приказания активизировать действия. Кроме того, он предписал корпусу К. Виктора (последний стратегический резерв) вступить в пределы России, а корпусу маршала Ш. П. Ф. Ожеро приблизиться к русским границам.
Барклай видел реальную угрозу обхода своих флангов. Вытеснение русского арьергарда, как, например, 14 (26) августа, с учетом фланговых движений противника приводило к решению оставить позиции, которые выбирались для возможного сражения с Великой армией. Наконец, 17 (29) августа была найдена позиция у Царева–Займища, где, вероятно, Барклай намеревался дать большой бой, – начали строить укрепления и готовиться к отражению неприятеля. Но М. И. Кутузов, прибывший к войскам, дал приказ о дальнейшем отступлении. Это решение во многом было мотивировано необходимостью подхода сил московского ополчения и распределением по частям войск Милорадовича.
Российский император, назначив нового главнокомандующего, не дал ему четких инструкций и, по–видимому, ему предоставлялась в этом отношении большая самостоятельность. Хотя Александр I перед отъездом нового главнокомандующего к войскам в личной беседе с ним не мог не высказать свое отношение к происходящему, Кутузов, как новое лицо, естественно, не придерживался точно во всем взглядов Барклая, впрочем, как и Багратиона. У него сложилась своя точка зрения и, надо сказать, более гибкая, чем у Барклая, что в немалой степени диктовалось личными качествами нового главнокомандующего. Например, он учел настойчивое требование армии дать сражение, так как понимал, что дальнейшее отступление без боя может подорвать моральное состояние войск. Как видно из командно–штабной переписки, суть его плана заключалась в подтягивании резервов с целью дать большое сражение в районе Можайска, в то время как 3-я Обсервационная армия должна была начать наступление на правый фланг противника. Но логика событий и остающееся численное неравенство сил вынуждали Кутузова продолжить избранную Барклаем тактику отступления до с. Бородино. Только здесь было решено дать генеральное сражение на заранее выбранной позиции. Русское командование выступило инициатором первого столкновения главных сил сторон, заблаговременно заняв оборонительное положение. По данным разведки, представленным Г. Ф. Орловым, численность Великой армии на тот момент оценивалась в 165 тыс. человек. Хотя Кутузов полагал «донесение Орлова несколько увеличенным», он считал, что перевес сил все еще остается на стороне противника. К. Ф. Толь тогда оценивал силы Наполеона в 185 тыс., П. И. Багратион – в 130 – 140 тыс.[349]
По данным французской разведки, представленным Наполеону перед Бородино, численность двух русских сил, вероятно, оценивалась в 110 тыс. бойцов[350]. Необходимо заметить, что после Смоленска войсковая разведка Наполеона уже находилась в кризисном состоянии. Французская конница авангарда Мюрата иногда находилась в движении с 3 часов утра до 10 вечера. Легкая кавалерия уже подкреплялась кирасирскими полками, так как не выдерживала нагрузок и дороги «были покрыты конскими трупами». По свидетельству А. Коленкура, «император каждый день, каждый миг лелеял мечту настигнуть врага. Любою ценою он хотел добыть пленных: это было единственным средством получить какие–либо сведения о русской армии, так как их нельзя было получить через шпионов, сразу переставших приносить нам какую–либо пользу, как только мы очутились в России… Сведения получались только через Вильно. Прямым путем не доходило ничего. Наши переходы были слишком большими и быстрыми; а наша слишком истомленная кавалерия не могла выслать разведочные отряды и даже фланговые патрули. Таким образом, император чаще всего не знал, что происходит в двух лье от него. Но какую бы цену ни придавали захвату пленных, захватить их не удавалось. Сторожевое охранение у казаков было лучше, чем у нас; их лошади, пользовавшиеся лучшим уходом, чем наши, оказывались более выносливыми при атаке, казаки нападали только при удобном случае и никогда не ввязывались в бой»[351]. Под Гжатском Наполеон узнал о прибытии Кутузова к войскам и очень обрадовался, полагая, что тот даст сражение. В успехе французский полководец не сомневался, он считал, полагаясь на показания пленных и дезертиров, что русская армия давно уже находится в деморализованном состоянии.
Лишь достигнув примерного равенства сил, новый главнокомандующий М. И. Кутузов решил дать генеральное сражение, чтобы не допустить французов к Москве. 22 августа (3 сентября) русские армии подошли к селу Бородино (в 124 верстах от Москвы), где по предложению генерал–квартирмейстера полковника К. Ф. Толя и генерала Л. Л. Беннигсена была выбрана плоская позиция протяженностью до 8 верст. Она представляла собой холмистую равнину, покрытую кустарником и перелесками, а через местность протекало несколько речек, русла которых проходили по глубоким оврагам. С левого фланга ее прикрывал труднопроходимый Утицкий лес, а правый, проходивший по высокому берегу р. Колочи, заканчивался у д. Маслово, где были воздвигнуты Масловские флеши. Правый фланг имел естественные препятствия, а левый и центр позиции находились на открытой местности. Поэтому в центре был построен люнет (получил разные названия: «Центральной», «Курганной» высоты, или батареи «Раевского»). Первоначально на левом фланге, у деревни Шевардино, построили редут, но после ожесточенного боя 24 августа (5 сентября) русские оставили его. Для обеих сторон это дело, по существу, являлось разведкой боем. Но, в отличие от русских, французам было необходимо произвести разведку местности. К 26 августа (7 сентября) на левом фланге были возведены Семеновские (Багратионовы) флеши (две флеши и редан между ними). Правый фланг занимали боевые порядки 1-й Западной армии (главнокомандующий генерал от инфантерии М. Б. Барклай де Толли), на левом стояли части 2-й Западной армии (главнокомандующий генерал от инфантерии П. И. Багратион), а Старую Смоленскую дорогу у деревни Утица прикрывал, выделенный из состава 1-й армии, 3-й пехотный корпус (командир генерал–лейтенант Н. А. Тучков). В резерве находились 5-й гвардейский корпус и часть кавалерии. Глубина боевых порядков не превышала 4 км. Русские занимали оборонительное положение и были развернуты в форме буквы «Г», так что 1-я армия из–за рельефа избранной позиции оказалась повернутой к противнику не фронтом, а флангом. Такое расположение объяснялось тем, что Кутузов стремился контролировать ведущие к Москве Старую и Новую Смоленские дороги и у него возникли серьезные опасения в возможности обходного движения противника справа, поэтому на этом направлении оказалась размещенной значительная часть корпусов 1-й армии. Это было чисто оборонительное и растянутое построение войск, а Кутузов был не уверен, на каком направлении противник будет наносить главный удар. Учитывая численное преимущество французов, он принял решение «привлечь на себя силы неприятельские и действовать сообразно его движениям». Затем, истощив противника, нанести ему контрудар. На случай неудачи было отыскано несколько дорог для дальнейшего отступления[352].
Наполеон же, имея слишком мало сведений о расположении русских частей, лично 25 августа (6 сентября) произвел рекогносцировку, во время которой сделал закономерный вывод о неудобстве наступления на правый фланг русских войск через овраг р. Колочи и наметил для главных атак центр и левый фланг как наиболее слабые пункты позиции[353]. Для чего ночью 26 августа (7 сентября) он перевел основные силы через р. Колочу, оставив для прикрытия собственного левого фланга лишь несколько кавалерийских и пехотных частей. Даву перед сражением предлагал совершить рискованный обходной маневр против левого фланга русских через Утицкий лес, но и это не было сделано за отсутствием карт и точных сведений о местности[354]. Помимо того, что этот маневр был крайне опасен при относительном равенстве сил, французский император боялся, что русские, заметив обходное движение, снимутся с занимаемых позиций и продолжат фабианскую тактику отступления, а ему крайне важно было дать генеральное сражение. Он предпочел обходам лобовые атаки русских построений.
Накануне сражения солдатам Великой армии было зачитано лаконичное воззвание Наполеона: «Солдаты! Вот сражение, которого вы так желали. Победа в ваших руках. Она нам необходима. Она доставит нам изобилие, хорошие зимние квартиры и скорое возвращение домой! Действуйте так, как вы действовали при Аустерлице, под Фридландом, Витебском и Смоленском, и потомки вспомнят с гордостью о ваших подвигах в этот день и скажут о вас: и он был в великой битве под стенами Москвы!»[355] Русские же полки перед сражением с церковным пением обнесли икону Смоленской Божьей Матери, вывезенную из оставленного Смоленска.
Перед сражением русские войска имели под ружьем примерно 150 тыс. человек (из них 9,5 тыс. казаков и 28 тыс. ополченцев) и 624 орудия. Во французской армии в строю находилось 135 тыс. человек и 587 орудий. В целом вопрос о точной численности сторон является до сих пор предметом научных споров среди историков.
Бородинская битва
Наполеон в 5 часов утра 26 августа (7 сентября) 1812 г. выехал на рекогносцировку и, убедившись, что русские занимают позиции, отдал приказ о выдвижении войск на исходные позиции. Сражение началось около 6 часов утра атакой частей корпуса вице–короля Э. Богарне на позицию лейб–гвардии Егерского полка у села Бородино. Французы овладели этим пунктом, но это был их отвлекающий маневр. Почти в это же время Наполеон обрушил свой главный удар против 2-й Западной армии. Корпуса маршалов Л. Н. Даву, М. Нея, И. Мюрата и генерала А. Жюно несколько раз атаковали Семеновские флеши (некоторые историки насчитывали до восьми атак). Когда замысел противника из–за его огромного численного преимущества против русского левого крыла стал очевиден, Багратиону передали войска с соседних участков и большую часть резервов. 1-я армия начала перегруппировываться и поворачиваться фронтом на Запад, 2-й, затем 4-й пехотные корпуса получили приказ быстро идти на помощь левому флангу и центру, но прибыть своевременно туда они не успевали из–за значительной удаленности их первоначального местоположения от указанных пунктов. Части 2-й армии героически сражались против превосходящего в силах противника. Первые атаки пришлись на позиции 2-й сводно–гренадерской дивизии генерал–майора М. С. Воронцова и 27-й пехотной дивизии генерал–майора Д. П. Неверовского. Затем в боевое соприкосновение с противником были втянуты остальные части 2-й армии, подходившие подкрепления сразу же вступали в бой. Атаки отбивались плотным ружейным и артиллерийским огнем, напор наступающих сдерживался и кровопролитными рукопашными схватками. Французы неоднократно врывались на флеши, но всякий раз после контратаки оставляли их. Лишь к 9 часам они окончательно овладели укреплениями русского левого фланга, а попытавшийся организовать в это время очередную контратаку Багратион получил смертельное ранение и окончательно выбыл из строя. Командование над 2-й Западной армией принял сначала генерал П. П. Коновницын, а затем Д. С. Дохтуров. Русские войска отошли за Семеновский овраг (примерно на одну версту) и продолжали отбивать яростные атаки противника. В литературе преобладает мнение, что французы взяли флеши в 12 часов, и тогда же был ранен Багратион. Данную точку зрения впервые изложил К. Ф. Толь, стремившийся задним числом перевести часовую стрелку во избежание нареканий за первоначально неудачное расположение войск и постоянное запаздывание с вводом в бой подкреплений. Эту доминировавшую в науке долгое время версию опровергают последние исследования.
После захвата флешей главным событием стала борьба за центр русской позиции – батарею «Раевского». Этот опорный пункт, господствовавший над местностью, после 9 часов утра подвергся сильной атаке противника. Во время этой атаки войскам Э. Богарне удалось овладеть высотой, но вскоре они были выбиты после успешной контратаки нескольких русских батальонов, один из которых возглавлял генерал–майор А. П. Ермолов. В плен попал израненный штыками бригадный генерал Ш. О. Бонами, а у русских погиб командующий артиллерией генерал–майор А. И. Кутайсов. В полдень казаки генерала от кавалерии М. И. Платова и 1-й кавалерийский корпус генерал–адъютанта Ф. П. Уварова (всего 5 тыс. сабель) совершили рейд в тыл левого фланга Великой армии, что оказалось неожиданным для Наполеона. О результатах этой диверсии ведется спор среди историков (из всех крупных военачальников только Платов и Уваров не получили наград, в отличие от других). Но демонстрация русской конницы отвлекла внимание французского императора и заставила почти на два часа задержать готовящийся новый штурм ослабленного русского центра, что позволило Барклаю де Толли перегруппировать силы и выставить на переднюю линию свежие войска.
Лишь около 15 часов дня наполеоновские части предприняли третью атаку на батарею «Раевского». Защитников высоты осыпал смертоносный огонь из 300 орудий, а на приступ были брошены три дивизии, подкрепленные фланговой атакой кирасир генерала О. Коленкура (погиб во время атаки). Комбинированные действия пехоты и конницы привели к успеху, и французы окончательно захватили и это укрепление (в плен к ним попал руководивший обороной израненный генерал–майор П. Г. Лихачев). Русские отошли на 800 м, но прорвать новый фронт их обороны противник не смог, несмотря на упорные атаки двух кавалерийских корпусов.
На крайней оконечности левого фланга, у деревни Утицы, после 15 часов дня польский корпус Ю. Понятовского после третьей попытки оттеснил русские части от Утицкого кургана, вынудил их отойти и встать на одну линию с войсками, ранее оборонявшими Семеновские флеши.
На всех основных участках французы смогли достичь некоторых тактических успехов – русские оставили первоначальные позиции и отступили примерно на 1 – 1,5 версты. Но прорвать их оборону, несмотря на многочисленные атаки, или совершить обход флангов наполеоновским частям не удалось. Поредевшие русские полки стояли, готовые встретить новые атаки. Находясь до 16 часов на Шевардинском редуте, Наполеон получал информацию только от командиров атакующих частей: о минимальном продвижении, стойкости русских войск и требовании подкреплений. После взятия «батареи Раевского» французский полководец по предложению А. Бертье осмотрел поле сражения в районе д. Семеновская и, увидев русские части, готовые вновь встретить французов, окончательно, несмотря на неоднократные просьбы его маршалов, отказался ввести в дело для завершающего удара свой последний резерв – Старую гвардию (20 тыс. человек).
До 20 часов противные стороны вели интенсивную артиллерийскую ружейную перестрелку, а вечером французские части были отведены на исходные рубежи. Русских победить не удалось. Кутузов намеревался на следующий день продолжить сражение, но, узнав о собственных потерях в войсках (40 – 50 тыс. человек; практически перестала быть боеспособной 2-я Западная армия), отказался от принятого им накануне решения возобновить битву на следующий день и около полуночи приказал начать отступление к Москве. «Когда дело идет не о славах выигранных только баталий, но вся цель будучи устремлена на истребление французской армии… – писал он, – я взял намерение, отступать 6 верст…»[356]
Это сражение недаром получило название «битвы генералов»: у русских было убито или смертельно ранено 4 и ранено 23 генерала; среди французского генералитета еще больше: 12 – убито и 38 – ранено. Примерно на 35 тыс. убавился личный состав армии Наполеона. Количество захваченных в плен с обоих сторон оказалось примерно одинаковым – по 1 тыс. человек и одному генералу. В литературе встречаются самые разноречивые факты о потерях сторон, в целом спорным является до сих пор и вопрос о победителе. Иностранные авторы, как правило, отдают предпочтение Наполеону, большинство же отечественных историков – Кутузову, лишь немногие считают итог ничейным.
Поделиться книгой: