Наполеоновские войны

Дворец в Вильно (совр. Вильнюс), где останавливался Наполеон

Необходимо заметить, что большинство авторов предвоенных планов выступали за ведение оборонительных действий, и среди них проект Фуля отличался лишь деталями, суть которых состояла в создании фланговой позиции, ставившей под угрозу коммуникационную линию противника. При сравнении планов Фуля и взглядов Барклая надо сказать, что в основе их лежала однотипная концепция. Но, по замечанию В. В. Пугачева, идеи Фуля были изложены «в такой педантично–абстрактной, не считающейся с реальностью форме, что его предложения не могли осуществиться даже в самой минимальной степени»[260]. Это мнение ученого наталкивает на мысль, что план Фуля уже в 1811 г. должен был маскировать настоящий ход подготовки к войне. Кроме того, несмотря на формальный момент сходства, планы Фуля и Барклая по существу были противоположны в предлагаемых мероприятиях для реализации отступления. Проекты Фуля четко, чуть ли не по часам, регламентировали все действия войск и тыловых учреждений, привязывали все передвижения армий, вне зависимости от возможных ситуаций, к избранной им фланговой позиции, которая мыслилась как панацея от полководческого гения Наполеона. Весь комплекс военно–оперативной документации свидетельствует, что разработанный Фулем план, от отдельных действий до общего замысла, не соответствовал его четко расписанным указаниям. Напротив, в представленных на рассмотрение планах Барклая везде присутствовала мысль, что реальности войны могут оказаться богаче довоенных представлений и предвидений. Его фраза «действовать по обстоятельствам» звучала как лейтмотив, и она очень часто встречалась в проектах, приказах, деловой переписке военного министра. Опыт предшествующих войн глубоко видоизменил и тактику боевых действий, и саму русскую военную доктрину. Барклай понимал, что командующему необходимо предоставить широкую самостоятельность в выборе тактических решений, а не сковывать жесткими рамками планов, расписанных с прусской методичностью и мелочностью. Не случайно в его проектах сразу закладывались несколько возможных ситуаций, лишь контурно определялись действия русских частей и не ставились точные ограничения в географических пределах, что создавало предпосылки для проявления инициативы младшим военачальникам. Инвариантность – вот принципиальное отличие взглядов Барклая от фулевских планов–регламентов.

Переписка между Барклаем и главнокомандующими армиями и командирами корпусов свидетельствует, что в Петербурге в марте 1812 г. была выработана идея операционного плана и принято решение при приближении Великой армии перейти первыми границу, а затем начать отступать на свою территорию, тем самым затруднить движение противника[261]. Предполагалось, что Наполеон основные силы соберет в районе Варшавы, поэтому наступать будет 1-я Западная армия, а армия Багратиона начнет отступление на Житомир и Киев. Глубина фронта русских действий на территории противника предполагалась минимальной, тем более что Наполеон форсировал движение к русским границам. 4 апреля, узнав о занятии французами Кенигсберга, Барклай писал Александру I: «Едва ли можно будет нам правым корпусом и первою армиею предпринять ни что другое, как только опустошение некоторого пространства неприятельской земли»[262].

Если русская стратегия к этому времени была уже выработана, то операционный план не был окончательно оформлен. В письме от 4 апреля к императору Барклай указывал, что начальникам армий и корпусов необходимо разработать «начерченные планы их операций, которых они по сие время не имеют»[263]. В ответ на предложение наступательных действий Александр I вынужден был послать копию австрийско–французского союзного договора и предложил подождать его приезда в армию, чтобы окончательно определить дальнейшие действия. Уже который раз внешнеполитические моменты заставляли колеблющегося российского императора пересмотреть планы.

Корректировка русских планов перед началом войны

С приездом Александра I в Вильно 14 апреля 1812 г. начался заключительный этап выработки русского плана. После войны Барклай в «Объяснениях о военных действиях 1-й Западной армии», отвечая на вопрос, можно ли было предпринять войну наступательную, писал: «С самым начатием ее, среди народов нам уже неприязненных, мы подвергли бы себя и с флангов и с тылу опасности… Не оставалось ничего более, как вести войну оборонительно; и она, таким образом, с совещания общего предпринята»[264]. Но борьба в высших штабных сферах вызывала колебания в вопросе, начинать ли первыми или дождаться перехода границ Наполеоном. Да и сам Барклай, как свидетельствуют его инструкции генералам в апреле 1812 г., предлагал занять часть территории противника в целях искусственного удлинения глубины района отступления[265]. Это было оправданное решение с военной точки зрения, но не брались в расчет внешнеполитические соображения. От инициативы в военных действиях пришлось отказаться, лишь вероятно, по настоянию Александра I. Кроме того, сведения разведки не оставляли сомнений, что Наполеону удалось создать численное превосходство на всей протяженности границ с Россией. Уже весной 1812 г. благодаря разведке все симптомы нападения стали настолько явными, что официальное мышление на всех уровнях – военном и гражданском – находилось во власти твердой уверенности, что Наполеон собрался воевать в самом ближайшем будущем. Так, например, после инспекционной поездки Александра I перед войной в 1-й пехотный корпус штабные офицеры П. Х. Витгенштейна уже отвечали на расспросы своих коллег о будущих действиях: «Мы будем отступать». – «Далеко ли?» – «Хотя бы и до Волги»[266].

А. И. Остерман–Толстой. Художник Дж. Доу. 1820–е гг.

В это же время было решено использовать средства, которые больше соответствовали реальным возможностям страны и соотношению потенциалов, то есть вести борьбу на истощение противной стороны. Несмотря на известное колебание в выборе пути и средств для достижения победы, русское командование к началу войны твердо решило первое время отступать. Об этом свидетельствует служебная переписка руководителей армии и комплекс мер, осуществленный накануне войны по эвакуации территории: вывоз ценностей, архивов, продовольствия и людей, реквизиции и уничтожения мельниц, магазинов и т. д.[267].

Для прояснения вопроса об операционном плане необходимо также четко определить, кто же командовал русскими войсками в начале войны, ведь между любым замыслом и результатом стоит исполнитель. Он может совершенствовать замысел, а может и исказить. Пугачев, вслед за Омельяновичем и П. Вороновым, считал, что фактическим главнокомандующим был Александр I[268]. Действительно, на основании § 18 «Учреждения для управления Большой действующей армией» Александр I, прибыв к армии, автоматически становился ее главнокомандующим. Этот параграф гласил: «Присутствие императора слагает с Главнокомандующего начальство над армиею, разве бы отдано было в приказе, что главнокомандующий оставляется в полном его действие»[269]. Соответствующего приказа отдано не было.

Барклай де Толли, человек военный, сам принимавший участие в разработке «Учреждения…», строил свои отношения, строго придерживаясь буквы закона. «Меня удивляло, – писал адмирал А. С. Шишков, – что государь говорил о Барклае, как о главном распорядителе войск; а Барклай отзывался, что он только исполнитель его повелений»[270]. Многие современники, входившие в окружение царя, имели тогда основание считать императора главнокомандующим армией. Так, например, перед войной флигель–адъютант А. И. Чернышев, достаточно хорошо ориентировавшийся в коридорах власти, находясь в Вильно, написал в поднесенном Александру I проекте: «Так как Его Императорскому Вел–ву угодно было встать лично во главе своих армий…»[271]

Военный министр от имени императора отдавал приказы другим главнокомандующим, что в некоторой степени ставило его выше П. И. Багратиона и А. П. Тормасова, обладавших, как первые лица в армии, абсолютно равными правами. Но в своей армии он не мог чувствовать себя полноправным хозяином и считал себя первым помощником императора. В первом приказе, изданном Барклаем в начале войны, речь шла об Александре I, как о начальствующем над армией. В приказе говорилось: «…приспело время… предводимым самим монархом, твердо противостать дерзости и насилиям…»[272] Не случайно, что в знаменитом письме к Александру I о необходимости его отъезда из армии авторы этого послания (А. С. Шишков, А. А. Аракчеев, А. Д. Балашев) первую причину видели в том, что «государь император, находясь при войсках, не предводительствует ими, но представляет начальство над оными военному министру, который, хотя и называется главнокомандующим, но, в присутствии его величества, не берет на себя в полной силе быть таковым с полной ответственностью»[273].

Фактически же император постоянно вмешивался в управление и старался направлять ход событий. Даже корпусные командиры, не говоря уже о Багратионе и Платове, были обязаны представлять ему рапорты, сверх присылаемых Барклаю. Такое положение очень устраивало монарха и фактически так было и до этого, в 1805 г., и после, в 1813 – 1815 гг. Неудачи в любой момент можно было списать на главнокомандующего, а лавры побед всегда присвоить себе. Подтверждением тому, что император предвидел ситуацию в случае неудачи, находим в его письме к Барклаю от 24 ноября 1812 г. «Принятый нами план кампании, – писал Александр I, – по моему мнению, единственный, который мог еще иметь успех против такого врага как Наполеон… неизбежно должен был, однако, встретить много порицаний и несоответственной оценки в народе, который… должен был тревожиться военными операциями, имевшими целью привести неприятеля вглубь страны. Нужно было с самого начала ожидать осуждения, и я к этому подготовился…» Это письмо имеет важное значение для нашей темы. Смысл первой фразы («принятый нами план…») можно истолковать двояко: 1) что Александр I считал создателями плана себя и военного министра; 2) подразумевал более широкий круг – свое военное окружение. Но письмо было адресовано Барклаю, и в тексте царь обращается только к нему: «Как только план был принят, нужно было подготовить все для его исполнения. Мы вполне располагали для этого временем и, однако, многого не было сделано». Далее, император высказал претензии Барклаю, перечислив ряд мероприятий, на которых он настаивал и которые не были выполнены[274]. Весь текст письма свидетельствует, что российский монарх под творцами и исполнителями плана имел в виду только себя и своего министра. Из письма, правда, неясно, как подготовился Александр I, ожидая «с самого начала… осуждения». В данном случае он подставил сначала Фуля, сделавшегося первым объектом «осуждения» военными кругами, второй жертвой для общественного мнения России стал сам Барклай. Перед отъездом из армии российский император обсуждал с ним образ действий против Наполеона. Не сохранилось сведений о «высочайших инструкциях», но известно, что обещал делать Барклай из его письма Александру I от 27 января 1813 г.: «Я уверил Ваше Вел–во, что не подвергну опасности бесполезной или несвоевременной гибели Вашу армию, единственную опору Отечества, и, если не буду в состоянии нанести неприятелю решительных ударов сначала, то вся моя надежда будет основана на ведении кампании в позднее время года. Я сдержал свои обещания». Еще ранее, 24 сентября 1812 г., он писал тому же адресату: «Я избегал известное время генерального сражения вследствие зрело обдуманных оснований, не обращая внимания на все разговоры по этому поводу…»[275] Это подтверждается перепиской Барклая под Смоленском с Александром I и Багратионом. 30 июля 1812 г. он писал монарху о задаче не подвергнуть «опасности Государство наше без всякой нужды, тем более, что Высочайшая воля Ваша есть Государь продлить сколь можно более кампанию, не подвергая опасности обе армии». 27 июля 1812 г. главнокомандующий 1-й Западной армией писал в аналогичном ключе Багратиону: «…все дела наши теперь состоят только в том, чтобы выиграть время и дать сформироваться новым нашим внутри России войскам»[276].

Подтверждение выбранной системы войны мы находим в предназначенных для опубликования в прессе известиях Главной квартиры, просматриваемых перед отсылкой императором в первые дни после начала войны. Содержание сообщений недвусмысленно свидетельствовало о принятии отступательной тактики. Так, 17 июня писалось: «Опыты прошедших браней и положение наших границ побуждает предпочесть оборонительную войну наступательной, по причине великих средств, приготовленных неприятелем на берегах Вислы…»; войска приступили «к занятию назначенных заблаговременно им мест»; за 5 дней русские корпуса не были атакованы; что «начало весьма различное от того, каким прочие войны императора Наполеона означались». В известиях от 23 июня уже разбирались первые результаты русского замысла: «По всем обстоятельствам и догадкам видно, что принятый нами план кампании принудил французского императора переменить первые свои распоряжения, которые не послужили ни к чему другому, как только к бесполезным переходам, поелику мы уклонились от места сражения, которое для него наиболее было выгодно. Таким образом, мы отчасти достигли нашего намерения, и надеемся впредь подобных же успехов»[277]. Любопытно отметить, что известия были рассчитаны только на общественные круги. В приказах же и обращениях командования к армии неоднократно указывалось на скорое генеральное сражение.

Атака гусар Я. П. Кульнева 20 июля 1812 г. Литография Н. С. Самокиша. Начало XX в.

Конечно, нет оснований говорить о безусловном доминировании Александра I. Но в дуэте император – военный министр первую скрипку должен был играть император, возложивший на себя контрольные функции; он же выступал координатором действий всех армий. Барклай как практик являлся главным советником и исполнителем царских идей. В решении практических вопросов ему предоставлялась самостоятельность, но и она ограничивалась силой иерархического неравенства. Барклай как личность проигрывал перед искушенным в интригах венценосным дипломатом. Что же касается общего планирования, то идея отступления, по–видимому, разрабатывалась Александром I вместе с Барклаем, но главную роль играл все–таки император. Он же в начале войны попытался взять на себя общее руководство. Это оказалось ему не под силу. Когда из–за ряда совершенных ошибок события вышли из–под контроля и сложилась непредусмотренная планами ситуация, чреватая серьезными осложнениями, Александр I незамедлительно покинул войска, оставив главнокомандующих самих искать выход из создавшего положения.

Принятая оборонительная стратегия повлияла и на выработку операционного плана военных действий. В этом вопросе среди историков существуют расхождения. Разногласия порождены противоречивостью источников, в первую очередь военно–оперативной документацией начала войны, что создает простор для самых различных трактовок и концепций. Например, трудно согласовать декларативные заявления командования о желании дать сражение вплоть до Бородина с реально прошедшими событиями и выработанной концепцией отступления. Расхождения во всех вариантах плана отступления начинались по вопросу о том, где и при каких обстоятельствах предполагалось остановиться самим и остановить французов.

Манифест императора Александра I о создании ополчения для защиты Отечества от 6 июля 1812 г.

В источниках встречаются упоминания о существовании «общего операционного плана»[278], который, представляя собой, видимо, нечто среднее между стратегическим и операционным проектом действий, давал командно–штабному составу армий общую ориентировку, не содержал четких указаний и не ставил ясных и конкретных задач. Сам операционный план или, вернее, представление о предполагаемых тактических действиях русских войск, можно воссоздать по имеющимся инструкциям Барклая главнокомандующим армиями, командирам корпусов и военно–оперативной переписке. Условно говоря, план предусматривал применение «отступательной тактики» в отношении основной группировки противника с целью достижения равенства сил, и активные действия против его слабых флангов.

План был обусловлен стратегической концепцией и разрабатывался совместно Барклаем и Александром I, но преобладающая роль, как практику, принадлежала военному министру, царь же лишь выполнял контрольные функции. Действия русских войск как обороняющейся стороны были поставлены в зависимость от направления движений основных сил Великой армии, поэтому вследствие поступления разведданных вносились изменения и план постоянно корректировался.

Как предполагалось действовать в начале войны, ясно из инструкции П. И. Багратиону от 12 июня 1812 г. Барклай считал, что главные силы Наполеон сосредоточил между Ковно и Меречью, поэтому М. И. Платову предписывалось от Гродно действовать на тыл и фланг переправившегося противника, Багратион же должен подкрепить эти действия. 1-я Западная армия должна была начать отходить к Вильно, а затем к Свенцанам. Маршрут отступления 2-й армии намечался через Минск к Борисову.

Барклай считал, что Наполеон с исходных позиций между Ковно и Meречью нанесет главный удар в направлении Вильно. В это время отвлекающие действия Платова во фланг и тыл противника будут способствовать медленному отступлению 1-й армии и дадут возможность Багратиону перейти на Минскую дорогу. Но действия, предпринятые Наполеоном, не во всем соответствовали предположениям русского командования. Хотя разведка в целом верно обрисовала отправные моменты возможных движений Великой армии, Наполеон главные силы переправил у Ковно и начал наступление против 1-й армии, угрожая ее правому флангу. В связи с задержкой переправы центральной группировки Э. Богарне Платову не удалось выполнить поставленную задачу из–за отсутствия в предполагаемом районе противника. Вследствие же приказа Александра I, полученного Багратионом 18 июня[279], был изменен маршрут отступления 2-й Западной армии, и она, двинувшись в новом направлении на Новогрудок, не смогла своевременно прикрыть дорогу на Минск.

Таким образом, из–за не совсем точной оценки предполагаемых движений французских корпусов и ошибочного царского приказа русские армии оказались в критическом положении и в самом начале войны вынуждены отказаться от действий согласно операционному плану.

Парадоксально, но 18 июня Барклай в донесении Александру I об отходе 1-го пехотного корпуса писал, что ожидает приказаний, поскольку ему неизвестны предположения насчет будущего[280]. Положение не изменилось и через месяц. 12 июля Барклай следующим образом оценивал ситуацию, докладывая императору о сближении 1-й и 2-й Западных армий: «Каждая из них совершенно независима и нет определенного плана операций, который бы направлял их действия»[281]. Можно положительно сказать, что русские войска в первый период войны не смогли руководствоваться четким и согласованным операционным планом и в своих действиях руководствовались лишь стратегической концепцией ведения войны и вытекавшими из нее установками. Все же необходимо сказать, что благодаря полученным разведывательным сведениям русское командование было точно осведомлено о дате начала войны и, предположительно, о местах переправы Великой армии. Все командиры корпусов заранее получили предписания и точно знали, как они должны действовать против наполеоновских войск. Война 1812 г. не стала неожиданностью для русских генералов и их солдат, к ней подготовились.

Витебск в XIX в.

Глава 7

Отечественная война 1812 г.

Начало военных действий

Война стала суровой проверкой первоначальных военных планов, когда точность прогнозов, их соответствие реальности подтверждались или отвергались практикой боевых действий. Драматизм событий проявлялся не только в жарких стычках передовых сил. Динамизм быстро меняющейся ситуации заставлял военное руководство мгновенно реагировать и принимать срочные решения. Ограниченное время для раздумывания было немаловажным фактором, увеличивающим опасность неправильной оценки положения и отдачи ошибочных приказов.

Инициатива начала военных действий принадлежала Наполеону, который слишком долго находился в убеждении, что русские первыми перейдут границу. 10 (22) июня 1812 г. посол французской империи генерал Ж. А. Лористон вручил в С.—Петербурге председателю Государственного совета и Комитета министров графу Н. И. Салтыкову ноту с объявлением войны. Формальным поводом для ее объявления стал демарш русского посла в Париже князя А. Б. Куракина о выдаче паспортов для отъезда на родину.

После личной рекогносцировки Наполеоном местности 12 (24) июня 1812 г. войска Великой армии, соорудив три моста, начали переправу через р. Неман у д. Понемунь – война началась. Ш. М. Талейран позднее справедливо назвал этот день «началом конца». По корпусам Великой армии был зачитан знаменитый приказ Наполеона, продиктованный им в Вильковишках: «Солдаты! Вторая Польская война началась. Первая кончилась под Фридландом и Тильзитом. В Тильзите Россия поклялась на вечный союз с Франциею и войну с Англиею. Ныне нарушает она клятвы свои, и не хочет дать никакого изъяснения о странном поведении своем, пока орлы французские не возвратятся за Рейн, предав во власть ее союзников наших. Россия увлекается роком! Судьба ее должна исполниться. Не почитает ли она нас изменившимися? Разве мы уже не воины Аустерлицкие? Россия поставляет нас между бесчестием и войною. Выбор не будет сомнителен. Пойдем же вперед! Перейдем Неман, внесем войну в русские пределы. Вторая Польская война, подобно первой, прославит оружие французское; но мир, который мы заключим, будет прочен, и положит конец пятидесятилетнему кичливому влиянию России на дела Европы»[282]. Примечательно, что этот приказ не был послан в прусский и австрийский вспомогательные корпуса, видимо, Наполеон не рассчитывал вдохновить их упоминанием о «воинах Аустерлицких» и о Второй Польской кампании.

Александр на следующий день после начала войны, 13 (25) июня 1812 г., издал не менее знаменитый приказ по армиям: «Из давнего времени примечали мы неприязненные против России поступки французского императора, но всегда кроткими и миролюбивыми способами надеялись отклонить оные. Наконец, видя беспрестанное возобновление явных оскорблений, при всем нашем желании сохранить тишину, принуждены мы были ополчиться и собрать войска наши; но и тогда, ласкаясь еще примирением, оставались в пределах нашей империи, не нарушая мира, а быв токмо готовыми к обороне. Все сии меры кротости и миролюбия не могли удержать желаемого нами спокойствия. Французский император нападением на войска наши при Ковно открыл первый войну. И так, видя его никакими средствами непреклонного к миру, не остается нам ничего иного, как, призвав на помощь свидетеля и защитника правды, всемогущего творца небес, поставить силы наши противу сил неприятельских. Не нужно мне напоминать вождям, полководцам и воинам нашим о их долге и храбрости. В них издревле течет громкая победами кровь славян. Воины! Вы защищаете веру, отечество, свободу. Я с вами. На начинающего Бог»[283].

Сравнивая два публичных обращения двух императоров, невольно можно сделать выводы. Текст Наполеона пронизан жаждой наказания противника, полной уверенностью в предстоящей победе и приобретении новой громкой славы. Во многом он исходит из фатального начала – над Россией висит рок, а французский император исполнитель его воли. Содержание приказа Александра I – это простые слова об обороне страны от агрессора, апелляция к либеральным ценностям (в частности, к свободе) и защите религиозных ценностей. Кроме того, полное убеждение в справедливости своего дела и того, что Бог на его стороне, значит, неизбежно враг будет наказан! В общем и в целом: символы дерзкой вседозволенности и фатализма против символов справедливой веры и провидения. Недаром многие авторы упоминали случай с Наполеоном, когда во время переправы через Неман его конь, испугавшись внезапно выскочившего зайца, сбросил французского полководца на землю – роковая примета у склонных к суевериям римлян. А другие, особенно мистически настроенные, усматривали предзнаменования, вспоминая «огневую комету» 1812 г., изыскания того времени сокровенного смысла в апокалиптическом числе «666» в имени Наполеона и остальные «дивные знамения» как свидетельства того, что Бог простер свою защиту над Россией. Фортуне же было угодно действительно обратить слова Наполеона против него самого – фатальный и неизбежный «рок» увлек его в глубь России и «судьба его должна была исполниться».

Виленская операция

После переправы через Неман Великой армии каждая из сторон первоначально попыталась осуществить свои предвоенные оперативные замыслы и перечеркнуть намерения противника. Уже 13 (25) июня наполеоновские части вошли в Ковно, а русские, не принимая боя, начали отступление. Характерно, что французское и русское командование в первые дни войны старались действовать осторожно, преследуя в первую очередь разведочные цели: выявить силы и основные направления движения войск противной стороны. Так, Наполеон, разъясняя ситуацию Даву, писал 14 (26) июня: «Результат этой операции должен выяснить обстановку… Армия противника только сосредотачивается, и нельзя вести наступление так, как будто она уже потерпела поражение»[284]. Пока не разъяснилась обстановка, французский император на первых порах сдерживал порывы своих нетерпеливых маршалов. Одновременно и Барклай, несмотря на недовольство Александра I, не торопился отходить. «Не хочу отступать, – отвечал он на упреки царю, – покуда достоверно не узнаю о силах и намерениях Наполеона»[285]. К тому же главнокомандующему 1-й Западной армией необходимо было выиграть время, чтобы обеспечить отход самого отдаленного от армии 6-го пехотного корпуса Д. С. Дохтурова из района Лиды. 14 – 15 (26 – 27) июня главные силы 1-й Западной армии были стянуты в р–н Вильно. К вечеру 15 (27) июня Наполеон сосредоточил на виленском направлении 180 тысячную группировку (1-й и 3-й армейские корпуса, 1-й и 2-й корпуса кавалерийского резерва и Императорскую гвардию), с которыми намеревался вступить в генеральное сражение, однако российские войска по приказу Барклая де Толли рано утром 16 (28) июня оставили город и медленно двинулись на Свенцяны, а затем к Дриссе. В столицу Литвы торжественно въехал Наполеон, встреченный депутацией магистрата с ключами от города и приветствуемый восторженными криками поляков. Мало того, он остановился в доме генерал–губернатора, который до этого занимал Александр I.

Русское командование в этот период смогло правильно оценить обстановку, основываясь на разведывательных данных, сделало вывод, что главный удар противника был нацелен против правого фланга 1-й Западной армии. Полностью подтвердились и сведения о громадном численном преимуществе сил противника против армии Барклая. Для Наполеона же первые донесения из авангардов не прояснили обстановки. Например, Мюрат докладывал, что 100 тысячная армия Барклая находится у Новых Трок (там же находились два русских корпуса), а войска Багратиона дислоцируются у Бреста[286], что также не соответствовало действительности. Несмотря на отсутствие достоверных сведений, Наполеон все же стремился, используя численное преимущество, осуществить наступление, чтобы не дать возможности Барклаю сконцентрировать войска на одном направлении, отрезать от главных сил и разбить русские корпуса по частям. Разбросав веером движения своих колонн, он ставил цель войти в боевое соприкосновение с противником и уточнить расположение его сил. Почти добровольное оставление столицы Литвы русскими оставалось непонятным для Наполеона. «Занятие Вильно – есть первая цель кампании», – считал он перед войной[287]. Но главная задача французского императора осталась в тот момент все еще нерешенной. Поскольку по его замыслу падение Вильно должно было стать следствием поражения русских войск.

Для того чтобы определить, действовали русские войска по плану или нет, рассмотрим такой редко привлекаемый историками материал, как «Известия о военных действиях». Они возникли по аналогии со знаменитыми бюллетенями Великой армии Наполеона и, безусловно, в противовес им (в конце 1812 г. многие современники стали называть их «русскими бюллетенями»), так как первоначально прямо преследовали цель информирования русского общества о военных событиях в нужном для правительственных кругов русле и создания определенного общественного мнения. Печатались они как в виде отдельных листовок, так и в качестве приложения («Прибавления») по вторникам и пятницам к «Санкт–Петербургским ведомостям» с 21 июня 1812 г. (первый № 50). Необходимо также рассматривать «Известия» и как важную составную часть пропагандистской машины, созданной и инициированной усилиями Александра I, и как разновидность военной публицистики 1812 г., у истоков создания которой оказались многие лучшие представители дворянской молодежи (предоставившие правительству «перо свое»). С этой точки зрения важен анализ первых «Известий» от 17 июня 1812 г., опубликованных 21 июня в «Прибавление к Санкт–Петербургским ведомостям» под № 50. В тексте правительственного официоза сначала сообщалось, что французы еще в феврале перешли Ельбу и Одер и направились к Висле. В противовес этому Александр I лишь «решился предпринять только меры предосторожности и наблюдения, в надежде достигнуть еще продолжения мира, почему и расположил войска Свои согласно с сим намерением, не желая с Своей стороны подать ни малейшего повода к нарушению тишины». Можно оставить без комментариев всем известное миролюбие российского монарха (при наличии заранее разработанных превентивных планов военных действий), тем более что далее было помещено более четко сформулированное объяснение: «Сие особливо принято было потому, что опыты прошедших браней и положение наших границ побуждают предпочесть оборонительную войну наступательной, по причине великих средств приготовленных неприятелем на берегах Вислы. – В конце Апреля Французские силы уже были собраны. Не взирая однакож на то, воинские действия открыты не прежде 12 июня: доказательство уважения неприятеля к принятым нами против него мерам». В этом объяснении содержится более реалистичная, близкая к истине (по фактам) и откровенная оценка ситуации, так как русская разведка перед войной предоставила командованию достоверные сведения о силах Наполеона и разработала соответствующие рекомендации, заставившие отказаться от превентивного удара по противнику. Далее, после описания перехода наполеоновских войск через Неман объяснялись причины отступления необходимостью соединения всех сил 1-й Западной армии («все корпусы, бывшие впереди, должны обратиться к занятию назначенных заблаговременно им мест»), а после описания, где и какие русские войска находились на момент 17 июня, следовал весьма откровенный текст: «Сие соображение требует того, чтобы избегать главного сражения, доколе Князь Багратион не сближится с первою армиею, и потому нужно было Вильну до времени оставить. Действия начались и продолжаются уже пять дней; но никоторый из разных корпусов наших не был еще атакован, а потому сия кампания показывает уже начало весьма различное от того, каким прочие войны Императора Наполеона означались»[288]. Дух и тональность всего сообщения свидетельствовали, о том, что командование приняло на вооружение рекомендации разведки и четко придерживалось этой концепции (отступление против превосходящих сил, отказ от генерального сражения до момента равенства сил, затягивание войны по времени и в глубину территории и т. д.). Вся же содержащаяся в первом «Известии» информация недвусмысленно готовила общественное мнение к осознанию необходимости отступления русских войск и последующего ведения оборонительной войны, хотя бы до соединения двух Западных армий.

Последующие два «Известия» содержали лишь лаконичные сведения о присоединении отдельных корпусов к главным силам 1-й Западной армии, краткое описание отдельных стычек и предположения о направлении действий Наполеона[289]. Но уже в «Известиях о военных действиях», помеченных 23 июня, после неопределенной фразы («Армии продолжают соединяться») разбирались первые результаты замысла российского командования и принятой им стратегической концепции: «По всем обстоятельствам и догадкам видно, что принятый нами план кампании принудил Французского Императора переменить первые свои расположения, которые, не послужили ни к чему другому, как только к бесполезным переходам, поелику мы уклонились от места сражения, которое для него наиболее было выгодно. Таким образом, мы от части достигли нашего намерения, и надеемся впредь подобных же успехов»[290].

Интересно сравнить этот текст с другими русскими документальными свидетельствами, относящимися к этому времени. Приведем несколько выдержек из писем императора к одному из его самых доверенных сановников в то время, адмиралу П. В. Чичагову. Письмо от 24 июня 1812 г.: «У нас все идет хорошо. Наполеон рассчитывал раздавить нас близ Вильно, но, согласно системе войны, на которой мы останавливались, было порешено не вступать в дело с превосходными силами, а вести затяжную войну. А потому мы отступаем шаг за шагом в то время как князь Багратион подвигается со своей армией к правому флангу неприятеля». Письмо от 30 июня 1812 г.: «…неприятелю до сих пор не удалось ни принудить нас к генеральному сражению, ни отрезать от нас ни одного отряда». Письмо от 6 июля 1812 г.: «…вот уже целый месяц как борьба началась, а Наполеону не удалось еще нанести нам ни единого удара, что случалось во все прежние его походы на четвертый и даже на третий день… Мы будем вести затяжную войну, ибо в виду превосходства сил и методы Наполеона вести краткую войну, это единственный шанс на успех, на который мы можем рассчитывать»[291]. Аналогичные высказывания сделал Александр I и в письме к П. И. Багратиону от 5 июля 1812 г.: «…не забывайте, что до сих пор везде мы имеем против себя превосходство сил неприятельских и для сего необходимо должно действовать с осмотрительностью и для одного дня не отнять у себя способов к продолжению деятельной кампании. Вся цель наша должна к тому клониться, чтобы выиграть время и вести войну сколь можно продолжительную. Один сей способ может дать нам возможность преодолеть столь сильного неприятеля, влекущего за собою воинство целой Европы»[292].

Сражение под Красным 14 августа 1812 г. Гравюра Х. В. Фабер дю Фора. 1830-е гг.

Стоит обратить внимание на то обстоятельство, что в начале боевых действий в официальных сообщениях откровенно допускались высказывания о необходимости и разумности ведения оборонительной войны. Весьма важный факт, доказывающий наличие плана войны и официальное признание его высшими властями. Возможно, это было связано напрямую с тем, что Александр I тогда находился в войсках и лично редактировал тексты, направляемые в Петербург для публикации. Но уже с июля (после отъезда императора из армии) стали преобладать сухие доклады военачальников с театра военных действий о боевых столкновениях без стратегических оценок складывавшейся обстановки. Генералы и сотрудники их штабов не хотели и не могли себе позволить рассуждать на стратегические темы хотя бы даже из–за отсутствия информации об истинном положении на других участках военных действий. Взять на себя ответственность за анализ всей ситуации мог только император или главнокомандующий всеми действующими армиями, а он, как известно, был назначен только в начале августа. Другой, на наш взгляд, бесспорный факт. При наличии плана в ходе его реализации уже в начале войны (с июля) возникли непредвиденные сложности – практика всегда сложнее и богаче теории.

Все же согласно принятому еще до начала войны плану все корпуса 1-й Западной армии, за исключением фланговых, смогли благополучно отойти к Свенцянам. Находившийся на правом фланге 1-й пехотный корпус генерал–лейтенанта графа П. Х. Витгенштейна отошел после арьергардного боя под Вилькомиром. А незадолго до этого вошедший в состав 1-й Западной армии 6-й пехотный корпус генерала от инфантерии Д. С. Дохтурова после столкновений с кавалерией противника сумел оторваться от преследования. Только арьергард 4-го пехотного корпуса под командованием генерал–майора И. С. Дорохова (Изюмский гусарский, 1-й и 18-й егерские и два казачьих полка, рота легкой артиллерии, всего около 4 тыс. человек при 12 орудиях), державший передовые посты на р. Неман, оказался отрезанным, так как при открытии военных действий своевременно не получил приказа об отходе и был вынужден отказаться от попыток пробиться к 1-й Западной армии. После нескольких столкновений с противником Дорохов принял решение идти на соединение со 2-й Западной армией через местечки Вишнев и Воложин. Его отряд, искусно маневрируя и избегая встреч с превосходящими силами неприятеля, совершил, двигаясь усиленными маршами, отступательное движение от местечка Ораны к Воложину (потеряв всего 60 человек), и 23 июня (5 июля) вошел в соприкосновение с казачьим корпусом генерала от кавалерии М. И. Платова близ Воложина. А 26 июня (8 июля) отряд Дорохова соединился с частями 2-й Западной армии у местечка Ново–Свержень, составив в дальнейшем боевое охранение ее левого фланга.

Захватив Вильно, Наполеон отрезал 1-ю Западную армию от армии Багратиона (разрыв между ними вскоре составил 270 верст) и занял выгодное стратегическое положение, однако навязать Барклаю де Толли генеральное сражение ему не удалось. Вскоре кавалерия Мюрата выявила движение больших масс российских войск на Лидской и Ошмянской дорогах. Это было отступательное движение авангарда 4-го пехотного корпуса генерала И. С. Дороховаот Оран к Ошмянам и движение 6-го пехотного и 3-го резервного кавалерийского корпусов под командованием Д. С. Дохтурова от Лиды к Сморгони на соединение с 1-й Западной армией. В ходе этого движения боковой арьергард под командованием полковника К. А. Крейца (Сибирский драгунский и два эскадрона Мариупольского гусарского полка) имел 17 (29) июня дело под Ошмянами с кавалерийской бригадой генерала П. К. Пажоля. По данным французской разведки, 6-й пехотный корпус был причислен к 2-й Западной армии, поэтому Наполеон первоначально расценил это движение как попытку армии Багратиона выйти на соединение с 1-й Западной армией и пробиться к Свянцанам[293]. Направив 2-й и 3-й армейские корпуса, 3-ю пехотную дивизию 1-го армейского корпуса и два корпуса кавалерийского резерва для преследования отступавшего Барклая де Толли, он сформировал для флангового удара по войскам Багратиона три колонны (ок. 60 тыс. человек) под командованием маршала Л. Н. Даву, которому надлежало атаковать авангард и затем всю 2-ю Западную армию. Выяснив через некоторое время истинное положение дел, Наполеон все же решил использовать открывавшиеся перспективы для достижения успеха против 2-й Западной армии (она стала главной мишенью). Сборный корпус маршала Даву (две дивизии 1-го армейского корпуса, Легион Вислы и 3-й корпус кавалерийского резерва – всего примерно 45 тыс. человек) был двинут в направлении Минска с задачей наступать на фланг Багратиона, а группировка Жерома Наполеона (5-й, 8-й армейские корпуса и 4-й корпус кавалерийского резерва) должна была преследовать отступавшую 2-ю Западную армию.

1-я Западная армия, избежав разгрома, продолжала отход, а о 2-й армии во французских штабах не имелось точных сведений. Маршал Л. Гувьон Сен–Сир, оценивая в своих мемуарах Виленскую операцию, посчитал, что захват нескольких повозок – «результаты ничтожные для первых действий армии в 500 000 человек»[294]. Главное же для Наполеона заключалось в том, что не удалось реализовать предвоенный операционный план и наиболее мощный удар, который он мог нанести в течение всей кампании, пришелся по пустому месту и привел лишь к чрезмерному напряжению сил и средств, оказавшихся напрасными.

Все же быстрый захват Вильно открывал перед Наполеоном неплохие перспективы. Русские войска после оставления столицы Литвы и отступления к Дриссе не успевали прикрыть Минскую дорогу, что было явным просчетом, и этим постарались воспользоваться французы – с целью окончательно разъединить русские армии. Именно в направлении Минска и был отправлен сборный корпус Даву. В то же время, заняв столицу Литвы, Великая армия уже нуждалась в отдыхе и в подтягивании тылов, большие переходы в первые дни войны под проливными дождями оказались губительными для французов. Обнаружились первые признаки распада: большая нехватка продовольствия, болезни, мародерство, беспорядки в войсках, дезертирство, падение дисциплины. Проблемы обеспечения и административные соображения заслонили задачи продвижения вперед, что побудило Наполеона задержаться в Вильно на 18 дней, и здесь он приступил к решению политических, социальных, хозяйственных вопросов, координировал действия всех соединений Великой армии, а также создавал новое государственное образование – Литовское княжество. В Вильно по его указанию начали формироваться литовских войска. Выделив значительные силы для преследования 1-й Западной армии, Наполеон не назначил единого командующего, а пытался лично руководить ими из Вильно, находясь на значительном удалении от своих войск. Лишь после ряда несогласованных действий своих маршалов он 3 (15) июля подчинил Мюрату все войска, выдвинутые к Западной Двине.

Битва за Смоленск. Гравюра XIX в.

Армия Барклая, занявшая к 20 июня (2 июля) линию Солоки – Свенцяны – Кобыльники, 21 июня (3 июля) продолжила отступление через Видзы на Бельмонт и далее к Дриссе. Кавалерия Мюрата преследовала его войска и 23 июня (5 июля) имела схватку с русским арьергардом под командованием генерала Ф. К. Корфа под Кочергишками. 27 – 29 июня (9 – 11 июля) главные силы 1-й Западной армии заняли Дрисский лагерь,1-й отдельный пехотный корпус генерала П. Х. Витгенштейна, переправившись через Западную Двину, расположился 29 июня (11 июля) на ее правом берегу, напротив Леонполя, а 6-й пехотный и 3-й резервный кавалерийский корпуса были оставлены для прикрытия левого фланга у Прудников. Тогда же 1-я Западная армия была усилена подкреплениями (19 батальонов и 20 эскадронов запасных войск – всего около 10 тыс. человек).

Отступление 2-й Западной армии

Перед началом военных действий 2-я Западная армия была расположена на западной границе со штаб–квартирой в Луцке. На пути следования к ней находилась лишь 27-я пехотная дивизия генерал–майора Д. П. Неверовского. Рядом под Гродно стоял казачий корпус генерала от кавалерии М. И. Платова, входивший в состав 1-й Западной армии. Против них, на противоположной стороне границы Наполеон развернул под командой Жерома Бонапарта свою правофланговую группировку (80 тыс. человек.). В начале войны главные силы Великой армии были направлены против 1-й Западной армии, а перед Жеромом была поставлена задача сковать демонстрационными действиями войска Багратиона на границе, а уже после предполагавшегося разгрома 1-й Западной армии перейти к активным действиям.

П. А. Тучков. Художник Дж. Доу. 1820–е гг.

Энергичный Багратион перед войной предлагал смелый проект вторжения силами своей армии в герцогство Варшавское. Но в соответствии с предвоенными планами русского командования он получил инструкции воздерживаться от наступательных действий, а в случае перехода в наступление превосходящих сил противника его армии предписывалось отходить за р. Щару, затем следовать к Новогрудку, где должен был получить дальнейшие указания о движении на соединение с 1-й Западной армией, или о продолжении отступления через Минск к Борисову. Но уже 13 (25) июня Багратион и Платов получили отношение М. Б. Барклая де Толли, датированное 12 (24) июнем, видоизменявшее задачу. В связи с ожидавшимся в тот день переходом Наполеона русских границ Платову предписывалось действовать от Гродно во фланг и тыл неприятеля, а Багратиону – содействовать и подкреплять его силы.

17 (29) июня было получено новое, более четкое предписание Платову следовать через Лиду, Сморгонь к Свецянам, на соединение с 1-й Западной армией. В тот же день 2-я Западная армия выступила на Слоним и Несвиж к Минску, а Платов взял направление на Лиду. Но уже в пути Багратион получил 18 (30) июня привезенный флигель–адъютантом А. Х. Бенкендорфом рескрипт от Александра I следовать через Новогрудок или Белицу на Вилейку для соединения с войсками Барклая. Багратион вынужден был изменить маршрут и 19 июня (1 июля) двинуться из Слонима в Новогрудок, куда предписал прибыть находившейся в движении 27-й пехотной дивизии. 21 июня (3 июля) 2-я Западная армия, пройдя 150 км за 5 дней, прибыла к Новогрудку и соединилась там с 27-й пехотной дивизией.

В это время левофланговая группировка Великой армии захватила 16 (28) июня Вильно. Наполеону не удалось, как он планировал, разгромить 1-ю Западную армию, но он решил использовать выгодно сложившуюся обстановку для достижения успеха против 2-й Западной армии. В разрыв между двумя русскими армиями был брошен сборный корпус Даву в направлении Минска с задачей наступать на фланг Багратиона. 22 июня (4 июля) войска 2-й Западной армии начали у Николаева переправляться через Неман, где Багратион получил сведения от генерала И. С. Дорохова, затем подтвержденные Платовым, что крупные силы противника уже находятся на пути следования его армии в Вишневе. 23 июня (5 июля) им были получены известия об активности войск Жерома, до этого не тревоживших его армию.

Оценив трезво ситуацию, Багратион (трудно следовать через лесистую местность без наличия магазинов, да еще в окружении противника с трех сторон), во избежание опасности подвергнуться двойному удару, принял решение изменить маршрут отступления. 23 июня (5 июля) армия Багратиона двинулась в направлении Делятичи, Негиевичи, Кореличи, намереваясь затем совершить марш на Минск. Одновременно он предложил формально ему не подчиненному Платову прикрыть отступательное движение 2-й Западной армии. 25 июня (7 июля) корпус Платова временно был причислен ко 2-й Западной армии. 25 июня (7 июля) флигель–адъютант А. Х. Бенкендорф доставил П. И. Багратиону распоряжение Александра I идти на соединение с 1-й Западной армией через Минск. Однако уже 26 июня (8 июля) Минск был занят французскими частями Даву. В этой обстановке Багратион, преследуемый войсками противника с двух сторон, получив данные о приближении войск Даву к Минску, после некоторых колебаний принял решение, не ввязываясь в серьезные бои, идти на соединение с 1-й Западной армией, избрав новый маршрут на Бобруйск, а затем на Могилев. Он отказался, как и ранее, от лобового прорыва, следуя высочайшему повелению: «с сильнейшим неприятелем избегать всех решительных сражений»[295].

Уже 25 июня (7 июля) Багратион с основными силами двинулся к Новосверженю, а на следующий день перешел к Несвижу, где остановился на трое суток, чтобы привести в порядок войска, проделавшие за десять дней путь длиною в 240 верст. Тогда же Багратион, чтобы дать кратковременный отдых основным силам армии, поручил корпусу Платова (затем подкрепленному регулярными частями) задержать авангард Жерома у м. Мира, в боях под которым 27 – 28 июня (9 – 10 июля) казаки нанесли чуствительный урон польской кавалерии. 28 июня (10 июля) 2-я Западная армия начала марш на Бобруйск и 1 (13) июля достигла Слуцка. В это время войска Даву, после вступления 26 июня (8 июля) в Минск, были разделены. Часть (21 тыс. человек) под командой самого Даву была направлена на Бобруйск, чтобы попытаться совместно с корпусами Жерома нанести по 2-й Западной армии двойной удар. Другая группа, вверенная генералу Э. Груши (9 тыс. человек) получила задачу захватить Борисов, чтобы преградить возможный путь отступления Багратиона. При приближении французов 30 июня (12 июля) гарнизон Борисова (400 человек), предварительно уничтожив запасы продовольствия, разрушив инженерные сооружения и мост через р. Березину, выступил из города по дороге на Могилев. Одновременно авангард Даву 1 (13) июля занял Игумен, а французская кавалерия появилась у м. Свислочь, в 40 км от Бобруйска. Это обстоятельство заставило Багратиона форсировать марш своей армии. Для того чтобы облегчить движение, большая часть обоза 2-й Западной армии была отправлена через Петраков в Мозырь под защиту войск генерала Ф. Ф. Эртеля. Для обеспечения отправки обозов Багратион вновь приказал Платову задержать у м. Романова до 3 (15) июля авангард Жерома, что и было с успехом выполнено казачьим корпусом при поддержке регулярных войск. В это время 2-я Западная армия под прикрытием арьергарда совершила труднейший марш и 5 – 6 (17 – 18) июля сосредоточилась у Бобруйска, где 7 (19) июля Багратион получил через флигель–адъютанта С. Г. Волконского приказание прикрыть Смоленск. В тот же день армия выступила через Старый Быхов на Могилев.

В этот период правофланговая группировка Жерома фактически приостановила операции, что облегчило положение Багратиона. Наполеон, недовольный пассивностью своего брата, 2 (14) июля подчинил его маршалу Даву, после чего обиженный Жером сложил с себя командование, и до 9 (21) июля его войска не имели единого руководства. Тем не менее Даву решил предупредить Багратиона в Могилеве и 8 (20) июля занял город. Наполеон в своих директивных указаниях также выделял этот пункт и полагал, что «обладатель этого города разделит пополам обе русские армии»[296]. Но части правофланговой группы не смогли достичь района Могилева, оставив Даву наедине с Багратионом. Уже 9 (21) июля с юга к Могилеву подошел авангард Багратиона из 5 казачьих полков под командованием полковника В. А. Сысоева и успешно атаковал 3-й конно–егерский полк, захватив в плен более 200 человек. Узнав о взятии Могилева, Багратион решил дать встречный бой с целью выяснения сил противника, затем попробовать прорваться или использовать его в демонстрационных целях и переправиться южнее Могилева через Днепр у Нового Быхова. С этой целью он попросил Платова, уже получившего очередной приказ идти на соединение с 1-й Западной армией, остаться до окончательного выяснения дел. Справедливости ради, укажем, что нахождение казачьего корпуса Платова при армии Багратиона сыграло в тот период очень важную роль. Помимо боевой силы, легкая казачья конница превосходно выполняла разведывательные функции и всегда предоставляла точные сведения о всех неприятельских передвижениях. Багратион всегда имел исчерпывающие данные при принятии решений, и именно это обстоятельство помогало ему избежать ударов превосходящего противника.

11 (23) июля произошел бой под д. Салтановкой и Дашковкой, куда Даву смог подтянуть лишь минимальное число своих войск (21,5 тыс. человек). Ему противостоял 7-й пехотный корпус под командованием генерала Н. Н. Раевского(26-я и 12-я пехотные дивизии и Ахтырский гусарский полк). Позади его, у Старого Быхова, расположился в одном переходе 8-й пехотный корпус генерала М. М. Бороздина. Багратион также подкрепил 7-й пехотный корпус Киевским, Харьковским и Черниговским драгунскими и тремя казачьими полками. Всего под командованием Раевского было до 17 тыс. человек.

В ночь на 11 (23) июля Багратион приказал Раевскому провести «усиленную рекогносцировку». В зависимости от ее результатов он намеревался либо бросить главные силы армии на Могилев, либо проводить переправу через Днепр ниже города. По условиям местности обе стороны не могли активно использовать кавалерию. Раевский приказал командиру 26-й пехотной дивизии генерал–майору И. Ф. Паскевичу обойти правый фланг неприятеля, а сам с 12-й пехотной дивизией генерал–майора П. М. Колюбакина атаковал позицию Даву с фронта. Первоначально маневр Паскевича развивался успешно, и 26-я дивизия заняла д. Фатово, но Даву подтянул резервы (часть 108-го и 61-го линейных полков) и вернул свои позиции, однако попытка французской пехоты перейти на этом участке в наступление была отбита. Возглавленная лично Раевским атака Смоленского пехотного полка на плотину возле Салтановки также оказалась неудачной.

А. П. Ермолов. Гравюра XIX в.

Багратион приказал 7-му корпусу отступить к Дашковке и простоять там следующий день, сдерживая неприятеля. Под Салтановкой русские войска потеряли свыше 2,5 тыс. человек, противник – до 1,2 тыс. человек. Этот бой убедил Багратиона в необходимости отказаться от прорыва через Могилев. Корпусу Платова было приказано двинуться на соединение с 1-й Западной армией по левому берегу Днепра, мимо Могилева. Эти меры вынудили ожидавшего (в течение двух суток) повторного сражения Даву сконцентрировать свои войска. Он должен был выполнить поставленную перед ним главную задачу, а она состояла в том, чтобы 2-я Западная армия не прошла к Витебску. Тем временем у Нового Быхова была закончена переправа через Днепр, и 13 (25) июля 2-я Западная армия под прикрытием конницы Платова (казачьи партии сделали поиски к Шклову, Копысу и Орше) двинулась по маршруту Пропойск, Чириков, Кричев, Мстиславль, Хиславичи и 22 июля вышла к Смоленску, где произошло соединение с войсками 1-й Западной армии. За 35 дней 2-я Западная армия, успешно маневрируя и делая суточные переходы по 30 – 40 км, прошла 750 км и сумела избежать ударов превосходящего противника. В период отступления благоприятным фактором для действия 2-й армии оказалось нахождение при ней казачьего корпуса М. И. Платова, входившего в состав 1-й Западной армии. Его кавалерия постоянно следила за движением войск противника, неизменно доставляла пленных и осуществляла разведку местности. Багратион, кроме того, удачно использовал разобщенность и несогласованность действий между Жеромом и Даву, а также отсутствие у них верных сведений о его армии.

Витебский маневр Наполеона

В конце июня – начале июля 1812 г., после захвата Вильно, Наполеону не удалось реализовать свой план уничтожения 1-й Западной армии в приграничном сражении, но он, вклинившись между двумя русскими армиями, занял очень выгодное положение. Во время 18 дневного пребывания в Вильно император предоставил Великой армии кратковременный отдых и одновременно начал создавать на захваченных территориях свою администрацию, дал возможность подтянуть отставшие тыловые подразделения и обеспечить войска продовольствием, а также разработал новый план боевых действий. Ввиду неудовлетворительных результатов Виленской операции Наполеон, сначала решив сосредоточить усилия против 2-й Западной армии, одновременно задумал новый план действий, направленный против 1-й Западной армии, отступившей на линию р. Западная Двина. 2-му и 3-му корпусам кавалерийского резерва И. Мюрата с прикомандированными к ним тремя пехотными дивизиями 1-го армейского корпуса, а также 2-му и 3-му армейским корпусам была поставлена задача следить за 1-й Западной армией, в то время как гвардия, 4-й и 6-й армейские корпуса были направлены в обход ее левого фланга в направлении на Докшицы – Глубокое, а оттуда, смотря по обстоятельствам, – на Полоцк или Витебск. Войска Даву должны были прикрывать группировку от неожиданного удара со стороны 2-й Западной армии из р–на Борисов – Орша. Главная цель этого плана – вынудить Барклая де Толли принять генеральное сражение, или, по крайней мере, преградить пути соединения 1-й и 2-й Западных армий в районе Витебск – Орша (при этом Наполеон даже не рассматривал возможность заблокировать 1-ю Западной армию в Дрисском лагере). Наполеон в следующих словах объяснил Даву свой замысел: «Противник, видя, что я направляю 100 000 человек на Смоленск и на Петербургскую дорогу, будет обязан отступить, чтобы прикрыть Петербург»[297]. Для реализации этого плана войска Великой армии вынуждены были совершать форсированные марши.

В это время 1-я Западная армия сосредоточилась сначала под Свенцянами, а затем беспрепятственно отступила к Дрисскому лагерю, куда прибыла 27 – 29 июня (9 – 11 июля). Барклай де Толли уже 27 июня высказал предположение, что Наполеон попытается частью своих сил удержать его армию у Дриссы, а сам попытается осуществить наступление между Днепром и Западной Двиной. Отступив к Дриссе, русское командование не только убедилось в подавляющем превосходстве противника, но и смогло определить, правда, с некоторыми ошибками, основные направления движений корпусов Наполеона. На основе опроса пленных Барклай сделал вывод, что из 1-го армейского корпуса Даву было изъято несколько дивизий для преследования Багратиона. Агентурные сведения подтвердили, что Наполеон направил значительные силы против 2-й Западной армии. Русские офицеры–парламентеры, побывавшие в этот период в Великой армии смогли также правильно определить замысел противника разделить обе армии. Этот вывод был поддержан Барклаем. Тогда же русские генералы на месте убедились в невыгодах дрисской позиции, подвергли жесткой критике укрепления лагеря и категорически высказались против пребывания в нем армии. Одновременно высшее российское командование окончательно отказалось от реализации плана Фуля, который предусматривал наличие маневрирующей армии, способной действовать во фланг и тыл наступавшему неприятелю. Кроме того, противник, совершив движение на Витебск или Смоленск, мог полностью отрезать армию в Дриссе от всех важных в стратегическом плане сообщений с Москвой или Петербургом. К этому моменту Барклай де Толли получил известие об отступлении армии Багратиона к Бобруйску, в результате чего разрыв между 1-й и 2-й армиями увеличился со 100 до 200 км.

Состоявшийся 1 (13) июля военный совет, на котором присутствовали Александр I, М. Б. Барклай де Толли, П. М. Волконский, А. А. Аракчеев, принц Г. Ольденбургский, А. Ф. Мишо и Ю. Вольцоген, принял решение оставить Дрисский лагерь. Российские военачальники отказались от главной идеи плана Фуля – прикрыть возможные направления движения противника занятием фланговой позиции в укрепленном лагере. Ближайшей и главной задачей стало соединение 1-й и 2-й Западных армий. 2 (14) июля 1-я Западная армия, переправившись через Западную Двину, начала отход двумя колоннами к Полоцку, чтобы прикрыть пути на Москву, оставив у Дриссы для прикрытия петербургского направления 1-й отдельный пехотный корпус Витгенштейна. 6 (18) июля российские войска подошли к Полоцку, а 8 (20) июля выступили к Витебску для соединения со 2-й Западной армией. Полученные сведения от Багратиона заставили не только отказаться от наступления, но и по решению военного совета покинуть Дриссу и перейти к Полоцку. В Полоцке же приближенные убедили императора уехать из армии в Москву. Покидая войска, русский монарх, по словам адъютанта Барклая В. И. Левенштерна, заявил главнокомандующему: «Поручаю вам свою армию; не забудьте, что у меня второй нет; эта мысль не должна покидать вас»[298].

А. А. Аракчеев. Гравюра середины XIX в.

Дальнейший маршрут отступления ставился в зависимость от движения главных сил Наполеона и нахождения армии Багратиона. Русский операционный план также оказался не выполненным. Русское командование могло только строить предположения о направлении движения противника. Барклай докладывал царю, что, прибыв в Полоцк, он будет «иметь в руках дороги к Витебску, к Невелю и Себежу» и сможет «действовать куда обстоятельства потребуют». Когда проведенные рекогносцировки ясно показали, что обходной маневр Великой армии направлен на Витебск, Барклай, лишившись опеки царя и ограниченный в действиях только устной инструкцией, принял решение «упредить противника» и направил свои войска на Витебск[299].

Узнав об оставлении Дриссы и движении русских, Наполеон вначале не смог четко определить цель движения 1-й Западной армии, приказал войскам Мюрата продвинуться к р. Дисна, сам же с гвардией, 4-м и 6-м армейскими корпусами намеревался продолжить наступление против левого фланга 1-й Западной армии. Но, получив сведения, что Барклай де Толли покинул Полоцк, император решил выделить для действий против войск Витгенштейна 2-й армейский корпус маршала Н. Ш. Удино, сосредоточить основные силы у местечка Бешенковичи, переправиться на правый берег Западной Двины, продлить обходной маневр и отрезать 1-й Западной армии дорогу на Витебск. Командование авангардом Великой армии было вверено Мюрату.

Однако 11 (23) июля войска 1-й Западной армии уже достигли Витебска. Наполеон вновь опоздал – русские уже были у Витебска, поэтому он ускорил движение своих частей, рассчитывая навязать русским генеральное сражение. Причем он полагал, что этому будет способствовать отъезд царя из армии, о чем французский император уже получил известия. В свою очередь Барклай, оценивая обстановку, отнюдь не исключал возможности в случае необходимости вступить в сражение для сближения армий. В это время его штаб располагал ошибочными данными о движении Багратиона к Сено. В письме к российскому императору от 8 (20) июля главнокомандующий 1-й Западной армией писал, что перейдет в наступление, «чтобы разбить неприятеля и тем открыть близкую коммуникацию с Могилевым. Если только движение кн. Багратиона соответствовать будет движению мною предполагаемому, то соединения обеих армий без сомнения совершится»[300]. Уже из Витебска Барклай вновь обратился к Александру I 12 (24) июля 1812 года: «Расположение армии и внешняя обстановка изменилась, и внушительность их отвечает настоящим обстоятельствам». Далее он прямо указывал на возможные проблемы в будущем: «1-я и 2-я армии сближаются. Они независимы одна от другой, но и не существует определенного плана, который мог бы служить для руководства их… Содействие 2-й армии должно быть энергично и отвечать общей цели, иначе ничто не может обеспечить единства операций. Впрочем, покорнейше прошу Ваше Величество быть уверенным, что я не упущу малейшего случая вредить противнику, но со всем тем с действиями моими против неприятельских сил будут неразрывными самые тщательные заботы о сохранении и спасении армии»[301].

Главнокомандующий 1-й Западной армией, получив от разведки сведения о продвижении неприятеля, в ночь на 13 (25) июля выдвинул в направлении Бешенковичей 4-й пехотный корпус генерала А. И. Остермана–Толстого, усилив его кавалерией. Корпусу была поставлена задача задержать противника и выиграть время с целью выяснить возможность соединения двух российских армий. В случае выдвижения 2-й Западной армии в район Орши, где намечалось соединение, Барклай де Толли был даже готов вступить в решительное столкновение с наполеоновскими войсками. Хотя в данном случае он шел на огромный риск, имея перед собой превосходящего в силах противника, но не мог бросить на произвол судьбы малочисленную 2-ю Западную армию.

Весьма любопытно проанализировать за этот период приказы по 1-й Западной армии. Помимо бытовых и строевых мелочей в жизни этой армии, в текстах опять же мы можем найти и обращения главнокомандующего к своим подчиненным о грядущих (но не состоявшихся) сражениях. Так в приказе от 11 июля под Витебском, после получения радостного известия о заключении мира с турками, Барклай сделал это весьма недвусмысленно: «Войскам быть готовым к походу. Людей от полков отлученных собрать всех. Оружие пересмотреть и исправить. – Сближается время сражений. Вскоре встретимся мы с неприятелем. Войску кипящему нетерпением сразиться, близок путь к славе. Быть готовым к бою»[302]. Ожесточенные арьергардные бои русских войск 13 (25) июля у Островно (под командованием генерала А. И. Остермана–Толстого) и 14 (26) июля у Какувячино (под командованием генерала П. П. Коновницына) задержали продвижение неприятеля к Витебску. Барклай де Толли уже выбирал позицию для сражения с основными силами Наполеона, но в ночь на 15 (27) июля получил сообщение от Багратиона, что последний не смог прорваться через Могилев и вынужден взять направление через Мстиславль на Смоленск. Багратион также известил Барклая де Толли о том, что Даву выделил часть своих сил для движения на Смоленск. Это сообщение кардинально изменило ситуацию. Барклай де Толли принял решение не принимать большое сражение, а продолжить отступление к Смоленску через Поречье и Рудню. Для прикрытия армии был выделен арьергард под командованием одного из лучших русских кавалерийских генералов П. П. Палена, который 15 (27) июля на р. Лучеса еще на один день задержал движение неприятеля. После боев 13 – 15 (25 – 27) июля Наполеон пришел к выводу, что Барклай де Толли намерен дать под Витебском генеральное сражение. Он был в этом уверен, так как армии уже вплотную сблизились. По обыкновению войскам был даже зачитан приказ Наполеона[303]. Но, вступив 16 (28) июля в этот город, противник не обнаружил там российских войск и на два дня потерял их из виду. Лишь 18 (30) июля разведка выяснила, что армия Барклая движется на Смоленск. Догнать и навязать Барклаю большое сражение уже не имелось ни какой возможности, он вновь ускользнул.

Войска Великой армии, пройдя за один месяц 450 верст, оказались крайне утомленными форсированными маршами, потери от недостатка продовольствия, болезней и мародерами достигали до одной трети личного состава, заготовленное на Висле продовольствие и огромные обозы, двигавшиеся за войсками, безнадежно отставали. Эти обстоятельства заставили Наполеона отказаться от активного преследования армии Барклая де Толли и расположить на отдых в районе Витебск – Орша свои корпуса, чтобы восстановить дисциплину и привести в порядок расстроенные многодневными маршами части. В результате его войска были рассредоточены на пространстве между реками Западная Двина и Днепр в районе Суража, Витебска и Могилева.

М. И. Кутузов принимает командование русскими войсками. Лубок XIX в.

Воспользовавшись этой, уже второй, стратегической паузой, взятой Наполеоном после начала кампании, 1-я и 2-я Западные армии 20 – 22 июля (1 – 3 августа) беспрепятственно соединились в Смоленске. Справедливости ради укажем, что и в русских войсках отступление к Смоленску также пагубно сказалось на дисциплине; появилось много «бродяг», участились грабежи мирного населения. По свидетельству Я. И. де Санглена, начальника высшей воинской полиции, Барклай под Смоленском утвердил приговор военного суда о расстреле 12 солдат–мародеров[304]. Но в целом 1-й Западной армии удалось удачно оторваться от противника. В этой связи необходимо заметить, что весь период отступления до Смоленска она проделала в неблагоприятных для себя условиях с точки зрения ведения войсковой разведки и маскировки своих движений. Казачий корпус М. И. Платова, входивший в состав 1-й Западной армии, не смог в начале войны присоединиться к главным силам вследствие неправильного расчета командования своих возможностей и направления движений противника. Легкой кавалерии у Барклая не хватало, соотношение в коннице было в пользу французов, а на имеющиеся части выпала большая нагрузка от Ковно до Смоленска. Сам Барклай считал, что присоединение Платова даст возможность «действовать наступательно, ибо день ото дня становятся чувствительнее недостаток в кавалерии от ежедневных стычек с неприятелем»[305]. В следующем письме к императору от 18 (30) июля, написанном в Поречье, Барклай объяснил императору причину форсированного движения его армии к Смоленску, следствием чего стало отклонение от операционной линии, первоначально намеченной им через Велиж[306].

Если разработанная стратегия оставалась неизменной (приоритет сохранения армии), то в тактическом отношении возникали проблемы, связанные с разным пониманием текущей ситуации императором и выдвинутым на роль главного исполнителя «монарших предначертаний» Барклаем де Толли. У него, как у профессионального военного, оказались собственные, отличные от Александра I, взгляды на решение практических задач войны, кроме того, он вынужден был учитывать непопулярность в войсках отступательной тактики и действовать в противовес быстро сложившейся против него генеральской оппозиции, имевшей опору в офицерском корпусе.

В то же время, преследуя Барклая, Наполеон чрезвычайно утомил войска, в первую очередь свою кавалерию. Русское командование знало от своих офицеров–парламентеров, что дороги, по которым двигались французские войска, превращались в кладбища лошадей[307]. Процесс постепенной гибели конницы Великой армии усугубился недостатком фуража и форсированными маршами. Выигрыш в скорости оборачивался падежом конского состава. Если потери в пехотных частях Великой армии составляли до трети личного состава, то численность конницы сократилась чуть ли не на половину. Но все попытки упредить Багратиона или Барклая в тактически выгодных пунктах и навязать бой с превосходящими силами Великой армии успеха не имели. Например, Коленкур, оценивая сложившуюся ситуацию после Витебска, считал, что «эта кампания, которая без реального результата велась на почтовых от Немана… до Витебска, уже стоила армии больше чем два проигранных сражения и лишало ее самых необходимых ресурсов и продовольственных запасов»[308]. Несмотря на выгодные условия, Наполеон не смог разгромить поодиночке русские армии. Успешно маневрируя и ускользая от противника, они соединились под Смоленском, имея в своем составе вполне боеспособные части.

Багратион и Барклай в начале войны не имели того огромного опыта по руководству войсками, каким обладал Наполеон. По сравнению с уже «великим виртуозом войны» они являлись молодыми учениками, но продемонстрировали умение выводить войска из очень сложных ситуаций. Оба главнокомандующих в этот период вынуждены были импровизировать, колебаться вместе с выработанной до войны линией, а вернее, вносить под влиянием практики значительные коррективы и видоизменить весь операционный план. Наполеон овладел уже в начале войны значительной территорией, но, не сумев достичь поставленных целей (разгромить 1-ю и 2-ю Западные армии), вынужден был взять вторую после Вильно стратегическую паузу, приказав расположить свои корпуса в районе Витебск – Орша.

Положение на флангах Великой армии

Малоутешительно для Наполеона складывались дела и на других театрах военных действий. Действовавший на крайнем левом фланге Великой армии 10-й армейский корпус под командованием маршала Э. Макдональда 12 (24) июня занял Россиены, откуда часть сил была направлена к Риге, а прочие войска – к Якобштадту для создания угрозы правому флангу 1-й Западной армии. 19 июля (1 августа) войска Макдональда заняли Динабург, но взять Ригу сходу на удалось. Действуя сразу на трех направлениях (Мемель, Рига, Динабург), его войска из–за недостатка сил не могли выполнить поставленные задачи. Ввиду появления на левом фланге Великой армии корпуса Витгенштейна, Наполеону пришлось усилить это направление и помочь Макдональду 2-м армейским корпусом маршала Н. Ш. Удино. Ему надлежало действовать, имея конечную цель – отбросить войска Витгенштейна на север, к С.—Петербургу, и облегчить наступление Макдональда на Ригу. Удино, переправившись в Полоцке через Двину, направил движение своих войск на Себеж, а от Якобштадта туда же должен был наступать Макдональд. Витгенштейн же, опасаясь соединения двух корпусов противника, пошел наперерез Удино к Клястицам, где у д. Якубово 18 (30) – 19 (31) июля произошли бои. У Витгенштейна в наличии находилось 23 тыс. человек против 28 тыс. человек у Удино. Но силы французов были распылены, и Витгенштейну в результате удалось нанести им поражение. Для преследования отступавшего за р. Дриссу корпуса Удино был выделен авангард под командованием генерал–майора Я. П. Кульнева. Однако, увлекшись, Кульнев, полагая, что французы в беспорядке отходят, 20 июля (1) августа у д. Боярщины внезапно столкнулся с основными силами Удино, и потерпел неудачу. В этом бою погиб и сам Кульнев, один из лучших русских кавалерийских генералов. Правда, попытка Удино развить достигнутый успех завершилась неудачей; в свою очередь у д. Головщины (в районе Клястиц) его войска наткнулись в тот же день на главные силы корпуса Витгенштейна и в завязавшемся бою потерпели поражение. После этого Удино был вынужден отступить за р. Дриссу, а затем отойти в направлении Полоцка.

В результате этих боев наступление 2-го армейского корпуса Удино на С.—Петербург было приостановлено. Наполеон же был вынужден отправить на поддержку Удино 6-й армейский корпус генерала Л. Гувьон Сен–Сира (13 тыс. человек), что ослабило силы Великой армии на главном направлении. Несмотря на явный перевес сил Удино и Сен–Сира (свыше 40 тыс. человек), Витгенштейн предпринял движение на Полоцк с целью отбросить противника за Двину. 5 (17) августа он атаковал соединенные корпуса, но был отбит и отошел за р. Дриссу. После чего на этом участке на два месяца наступило относительное затишье. Все же действия Витгенштейна сыграли огромную роль – с минимальными силами он смог защитить направление на С.—Петербург и фактически оттянуть на себя три корпуса Великой армии с главного театра войны.

На правом фланге Великой армии 15 (27) июля в наступление перешла 3-я Обсервационная армия, ее войска пленили в Кобрине саксонскую бригаду 7-го армейского корпуса генерала Ш. Рейнье. Дело в том, что французские штабы на долгое время потеряли из виду 9-ю и 15-ю пехотные дивизии, раньше числившиеся во 2-й армии, а затем переданные в состав 3-й Обсервационной армии. Именно поэтому, исходя из неправильной оценки численности войск А. П. Тормасова в 9 тыс. человек (в действительности 45 тыс.), Наполеон требовал наступления от 17 тысячного саксонского корпуса генерала Рейнье, действовавшего против 3-й Обсервационной армии[309]. Следствием чего явилось поражение и пленение около 3 тыс. саксонцев бригады генерала Г. Х. Кленгеля под Кобриным. Это был яркий пример того, как незнание сил противника из–за плохой работы разведки привело к неудаче в военных действиях. Как ни странно, но наполеоновской разведке долго не удавалось узнать точный состав 3–й Обсервационной армии, несмотря на засылку агентуры, опросы жителей, пленных и дезертиров. На помощь к Ренье Наполеон срочно направил Австрийский вспомогательный корпус К. Шварценберга, который первоначально предполагалось задействовать на основном театре военных действий. Объединенные корпуса Шварценберга и Рейнье (свыше 40 тыс. человек) предприняли ответное наступление, и 31 июля (12 августа) у Городечны Тормасов встретил противника, как он полагал, на сильной позиции (как выяснилось, она имела многие изъяны). 18 тыс. русских – против свыше 33 тыс. саксонцев и австрийцев. Сражение продолжалось 14 часов, в ходе его русским полкам удалось отбить все атаки противника, но недостатки позиции у Городечны не позволяли дальше защищать ее. Ввиду возникшей угрозы для сообщений армии и численного превосходства неприятеля Тормасов в ночь на 1 (13) августа отступил за р. Стырь, чтобы сблизиться с подходившей к театру военных действий Дунайской армией. Потери с обеих сторон превышали 2 тыс. человек. Противник не сумел использовать в полной мере оплошность, допущенную Тормасовым при выборе позиции, а затем и отрезать ему путь отхода. Дальше, до начала сентября, Шварценберг и Ренье ограничились лишь наблюдением за Тормасовым на левом берегу р. Стырь. Хотя Тормасов прекратил наступательные действия, в целом он выполнил поставленную задачу и смог прикрыть южное направление.

Так из–за активных действий российских войск на флангах французский полководец уже в самом начале кампании был вынужден ослабить центральную группировку. Следствием этого стало незапланированное распыление сил. На флангах Великой армии уже в начале кампании оказалось задействованными пять корпусов.

Внутри страны также произошли перемены. Еще до отъезда из армии Александр I 6 (18) июля призвал на борьбу с нашествием все слои населения и подписал Манифест о сборе внутри государства земского ополчения, который был зачитан во всех церквях, дворянских собраниях и в городских думах. Он призвал «собрать внутри государства новые силы, которые, нанося новый ужас врагу, составили бы вторую ограду в подкреплении первой и в защиту домов, жен и детей каждого и всех». Если до этого оборона вверялась армии, то по призыву царя Россия должна была «ополчиться», то есть «единодушным и общим восстанием содействовать противу всех вражеских замыслов и покушений». Ставка была сделана на определенные слои, поскольку в Манифесте особо выделялось дворянство, духовенство и народ русский: «Да встретит он (враг. – В. Б.) в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном Палицына, в каждом гражданине Минина. Благородное Дворянское сословие! Ты во все времена было спасителем Отечества. Светейший Синод и Духовенство! Вы всегда теплыми молитвами своими призывали благодать на главу России. Народ Русской! Храброе потомство храбрых Славян! Ты неоднократно сокрушал зубы устремлявшихся на тебя львов и тигров; соединитесь все: со крестом в сердце и с оружием в руках, никакие силы человеческие вас не одолеют»[310].

По сути, в этом манифесте содержался призыв единения сословий вокруг самодержавного монарха. Тезис единения сословий вокруг престола в 1812 г. брался за основу монархической историографией, критиковался или подвергался критическому осмыслению историками буржуазного направления и полностью отвергался советскими авторами. Но другой идеи феодальное общество тогда и не могло выдвинуть, и в тех условиях она оказалась жизнеспособной. Указанные три силы составили вместе главную опору государственной власти внутри страны в борьбе с нашествием в 1812 г. Каждая из них выполняла определенную функцию: дворянство – организующую; духовенство – идеологическую; граждане или народ русский, так скромно и несколько непривычно обозначила власть все податные сословия, в первую очередь имея в виду крепостных и государственных крестьян, составили основной человеческий материал, который был использован для достижения победы. Нагляднее всего это проявилось в создании ополчений, в явлении которого, как, например, считала советская историография, как раз выражался народный характер войны. Так, в формировании ополчения приняли участие 20 губерний Европейской России, объединенных в три ополченских округа. Создавались они губернскими дворянскими обществами. Они должны были поставлять резервы для регулярной армии, и уже в июле дворянство по призыву Александра I начало создавать части ополчения. Методы формирования были крепостническими, поскольку основу ополчений составляли крепостные крестьяне, которые поступали туда по выбору и от лица помещика (а отнюдь не самостоятельно), как его пожертвование. Крепостные являлись собственностью дворян, состоятельность поместного дворянина тогда определялась числом душ, которыми он владел. Губернское дворянское собрание определяло, сколько человек со 100 душ необходимо выставить в ополчение. Например, в Московской и Петербургской губерниях 10 со 100, в других по 4 – 6 со 100 душ. Кандидатам в ратники предъявлялись упрощенные требования по возрасту (от 17 до 45 лет) и медицинским показателям. В случае гибели или смерти ратника помещик получал рекрутскую квитанцию в зачет будущих наборов. Лбы и бороды ратникам не брили, чтобы подчеркнуть временность призыва, к присяге их не приводили. Мещане могли вступить в ополчение добровольно, но с согласия посадского общества, предварительно уплатить все подати и оставаться на собственном иждивении на время пребывания в ополчении. Офицерский же состав комплектовался почти исключительно из числа местного дворянства (добровольно), что рассматривалось как самообязательство сословия. Причем на командные должности допускались и чиновники, обвиненные в маловажных проступках, что становилось для них средством реабилитации. Ополчения содержались на пожертвования, собранные жителями соответствующих губерний, всего общая сумма пожертвований превысила 100 млн руб. Таким образом, чисто феодальными методами в 1812 г. российские войска получили реальную подмогу, хотя в основном ополчения (за редким исключением) использовались как вспомогательные войска во второй половине кампании 1812 г., а также в 1813 – 1814 гг. Необходимо отметить, что значительная часть формирований ополчения не могла противостоять регулярным частям Великой армии в силу плохой боевой подготовки и отсутствия соответствующего вооружения. Но ополчение использовали для прикрытия второстепенных направлений, для несения охранной и вспомогательной службы, что давало возможность командованию концентрировать регулярные части, не отвлекать их на выполнение небоевых и второстепенных задач.

Смоленский маневр Наполеона

В Витебске Наполеон начал испытывать колебания в вопросе о целесообразности дальнейшего движения вперед. Многие мемуаристы писали о его большом желании закончить кампанию в Витебске. Это же мнение выражало его ближайшее окружение[311]. Правда, ни в одном документе Великой армии не удастся найти его личных указаний, свидетельствовавших бы о продолжительном перерыве военных операций. Наполеон уже не мог остановиться, поскольку ему нужна была победа любой ценой над русской армией. Колебания французского полководца (если они были) порождались отсутствием реально ощутимых результатов и призрачностью перспектив. Он даже подумывал использовать как средство для достижения успеха восстание крепостных крестьян в России.

Если во французском лагере ощущались усталость и недовольство достигнутым, то у русского генералитета, особенно у среднего звена, наблюдался в тот период заметный подъем. Соединенные армии, выйдя из кризисной ситуации, могли перейти в наступление, так как стратегическая пауза, взятая Наполеоном, и остановка Великой армии под Витебском создавали возможность перехватить инициативу. Желанием дать сражение горел весь офицерский корпус. От солдата до главнокомандующего – все были охвачены этим чувством. Уже накануне соединения двух армий под Смоленском в приказе, подписанном Барклаем 20 июля 1812 г., от его имени говорилось: «Солдаты! Я с признательностью вижу единодушное желание ваше ударить на врага нашего. Я сам с нетерпением стремлюсь к тому». Далее, описав бои под Витебском, он дал следующее объяснение причин отступления к Смоленску: «Мы готовы были после того дать решительный бой; но хитрый враг наш, избегая оного и обвыкши на части слабейшие, обратил главные силы к Смоленску, и нам надлежало защиту его а с ним и самого пути в Столицу предпочесть всему. Теперь мы летим туда, и соединясь со 2-ю армиею и отрядом Платова, покажем врагу нашему сколь опасно вторгаться в землю вами охраняемую. Последуйте примеру подвизавшихся под Витебском и вы будете увенчены безсмертною славою; наблюдайте только порядок и послушание: победа ваша»[312]. Последнее обращение было больше похоже на оправдание отхода к Смоленску и попытку остановить нараставшую волну недовольства в войсках тактикой отступления. Причем позже в приказах по 1-й Западной армии обращения главнокомандующего о грядущем сражении или переходе в наступление уже отсутствовали.

Но в любом случае нужно было выработать новый операционный план. Барклай первоначально рассчитывал, что, достигнув Смоленска, 2-я армия прикроет московское направление, а 1-я переместится вправо для сближения с Витгенштейном и угрозы коммуникациям противника с Севера. Движение своей армии к Смоленску он считал отклонением от ее операционной линии, намеченной до этого через Велиж[313].

21 июля (2 августа) состоялась личная встреча главнокомандующих М. Б. Барклая де Толли и П. И. Багратиона, во время которой как раз обсуждался вопрос о выработке нового операционного плана. Багратион опередил свою армию на день, хотя был старшим в чине, добровольно подчинил себя Барклаю, как военному министру, которому лучше известны мысли императора и меры для обороны государства, а также как военачальнику, командовавшему значительно большей (в два раза) по численности армией. Но его подчинение являлось условным, так как не было зафиксировано каким–либо официальным документом, он лишь в письме Александру I вскользь упомянул об этом: «…о готовности моей быть в команде, кому благоугодно будет подчинить меня»[314]. Кроме того, два главнокомандующих придерживались противоположных взглядов на будущие действия. Багратион, например, активно ратовал за скорейшее продвижение вперед соединенными силами с задачей нанести рассредоточенному противнику ряд ударов. В своем отношении к Барклаю, подписанном 22 июля (на следующий день после встречи) он следующим образом видел ситуацию: «Собрав столь знатное количество отборных войск, получили мы над неприятелем ту поверхность, которую имел он над раздельными нашими армиями. Наше дело воспользоваться сей минутой и с превосходными силами напасть на центр его и разделить его войски в то время, когда он быв рассеян форсированными маршами и отделен от всех способов, не успел еще сосредоточиться – идти на него теперь, полагаю я, идти почти на верное – вся армия и вся Россия сего требует… Ударом сим разрешим судьбу нашу… Предоставляя вашему Высокопревосходительству распорядить всем для лучшего успеха, я сам берусь, если вам угодно будет идти на неприятеля имея армию вам вверенную в подкрепление»[315]. Барклай же не являлся сторонником перехода в наступление, полагая все еще превосходство противника в силах, а также зная методы Наполеона мгновенно концентрировать свои войска в нужный момент.

План расположения войск перед Бородинским сражением

Собравшийся в Смоленске 25 июля (6 августа) военный совет (помимо главнокомандующих, на нем присутствоваливеликий князь Константин, генералы А. П. Ермолов, Э. Ф. Сен–При, М. С. Вистицкий, полковники К. Ф. Тольи Л. А. Вольцоген) рассмотрел уже разработанный генерал–квартирмейстером 1-й Западной армии Толем план предстоявшей операции и высказался за немедленное наступление в направлении Рудня – Витебск «яко на центр расположения неприятельских войск». Обоснованием такого решения служили рассеянность сил Наполеона и выигрыш времени для вооружения в тылу формирующихся войск. Предполагался обход левого фланга противника, а в случае неудачи – возможное отступление. Все предстоявшие действия войск были расписаны в документе, названном «Дистанция наступательным действиям к стороне местечка Рудни на 26 июля»[316].