Наполеоновские войны

16 марта 1810 г. министр иностранных дел Ж. Б. Шампаньи представил Наполеону секретную аналитическую записку (правда, ее текст очень скоро стал известен в Петербурге) о положении дел в Европе, в которой предлагалось уже «смотреть на Россию как на естественную союзницу Англии и приготовиться бороться на континенте с последствиями сближения между этими двумя державами»[190]. На основе сделанного доклада и строилась дальнейшая политика Франции в отношении России. Почти одновременно, 2 марта 1810 г. (по старому стилю), в российской столице на стол императора легла записка военного министра М. Б. Барклая де Толли «О защите западных пределов России», в которой анализировались возможные будущие действия против армии Наполеона[191]. Этот документ для русской стороны стал фактическим планом подготовки войны с наполеоновской Францией. В 1810 – 1812 гг. из–под пера Барклая выйдут еще несколько планов ведения военных действий как превентивного, так и оборонительного характера.

Наполеон Бонопарт. Художник А. Аппиани. 1805 г.

В начале 1812 г. даже французские и русские дипломаты, Наполеон и Александр I открыто обсуждали между собой возможности возникновения военных действий, мало сомневаясь, что такой перспективы удастся избежать[192]. Важно понять, чем в этот период руководствовались и из каких посылок исходили оба императора, вставая на путь подготовки к войне. Для Наполеона важнейшим фактором всей его внешнеполитической конструкции являлась экономическая блокада Англии: все государства, которые тайно или явно поддерживали торговые связи с туманным Альбионом, автоматически становились и врагами Французской империи. В таком случае любой отступник должен быть наказан. Собственно, вся континентальная Европа в это время поддерживала блокаду Британии, в первую очередь угрозой применения силы. Выход России из этой системы фактически означал не просто нарушение взятых ею обязательств или прорыв континентальной системы, но и грозил важными политическими последствиями. Россия, одна из ведущих европейских держав, с 1807 г. считалась главным партнером Франции в борьбе с Англией. Ее отказ от союзного курса на практике означал крах антибританской политики Наполеона, так как давал очень нежелательный пример другим странам Европы. Логика существования континентальной блокады не могла допустить ни одного исключения, поскольку в таком случае пропадал смысл ее проведения. 6 марта 1812 г. Наполеон в речи перед Государственным советом об организации национальной обороны прямо заявил, явно имея в виду Александра I: «Всякий, кто протягивает руку Англии и прорывает континентальную блокаду, объявляет себя врагом императора…»[193] Вернуть же Россию на рельсы антибританской политики можно было только военным путем. Известный французский наполеоновед Ж. Тюлар, оценивая борьбу с Англией как краеугольный камень всей внешней политики Наполеона, считал, что «любое государство, не участвующее в континентальной блокаде, превращалось во врага: невозможно было сохранять нейтралитет в том противостоянии, которое Наполеон навязал “океанократам”. По его мнению: «Разрыв с Францией, к которому стремился русский царь, отвечал политическим и экономическим интересам России»[194].

Это была основная стратегическая задача Наполеона в кампании 1812 г. Фактически к этому времени он загнал себя в тупик, и кардинально изменить ситуацию французский император мог (как он надеялся) только при помощи своего главного инструмента – победоносной армии, уже многократно помогавшей ему разрешать узловые проблемы европейской политики. С этой точки зрения странно звучит заявление маститого французского историка А. Вандаля, что «ответственность за разрыв падает, главным образом на русского монарха»[195]. Скажем так, это чисто французское объяснение тогдашней очень сложной политической ситуации – Российская империя вопреки своим национальным интересам должна была во всем поддерживать Наполеона. Зададимся простым вопросом – с какой стати? Конечно же, нельзя говорить о каких–то планах завоевания Наполеоном России (это было просто не реально), но речь шла о навязывании определенного внешнеполитического курса. Все последующее зависело от армий двух империй и от достигнутых результатов на полях сражений.

Юзеф Понятовский. Гравюра XIX в.

Бесспорный факт – Александра I всегда очень тяготили «тильзитские оковы», чем дальше, тем труднее ему было придерживаться союзнических договоренностей. Да и при проведении реальной политики имелось слишком много точек, где пересекались в то время интересы России и Франции: Балканы, Польша, германские государства – ведь в последних проживало слишком много родственников русского царя, а сам он являлся главой Ольденбургского дома (герцогство Ольденбургское было присоединено к французской империи в нарушение Тильзитского договора). Постоянным раздражающим фактором оставались внешнеполитические шаги Наполеона, многие из которых были откровенно и прямо нацелены против России. С нашей точки зрения, если верить в существование геополитического фактора, то в 1807 – 1812 гг. он как раз был направлен против русско–французского союза, так как сфера влияния империи Наполеона через сателлитов с 1807 г. напрямую соприкасалась с русскими границами, и Франция к 1812 г. стала представлять уже прямую угрозу не только интересам, но и территориальной целостности России.

В этот период перед русской дипломатией стояли очень сложные задачи. Ведь на карте континентальной Европы тогда можно было отыскать лишь несколько независимых и не находившихся под полным французским контролем государств: Швеция, Дания, Пруссия, Австрия, Турция; остальные – в той или иной степени оказались подконтрольными или подчиненными наполеоновскому диктату. В этой комбинации Россия не могла реально рассчитывать на их помощь, каждое из этих государств исходило из собственных возможностей и думало лишь о своих интересах. Хотя Пруссии и Австрии делались предложения о совместном выступлении против Франции, но они предпочли в этой ситуации в конечном итоге присоединиться к Наполеону. Справедливости ради укажем, что, к примеру, еще в ноябре 1811 г. маршал Л. Н. Даву представил Наполеону план войны с Пруссией. Французские части должны были вторгнуться в Пруссию под вымышленным предлогом, что три русские дивизии уже перешли прусские границы. Также планировалось сфабриковать в четырех экземплярах подложный договор между французским послом в Берлине А. Э. Ш. Сен–Марсаном и прусским канцлером К. А. Гарденбергом для предъявления комендантам прусских крепостей, чтобы побудить сдать их французам[196].

Трудно точно сказать, почему французский император решился включить в 1812 г. в состав Великой армии австрийский и прусский воинские контингенты со своим командованием. Возможно, что он преследовал сразу несколько целей. По дипломатическим соображениям для него было важно использовать бывших русских союзников, тем самым он показывал России, что ей уже не на кого и не на что рассчитывать – вся континентальная Европа идет походом на Россию, даже бывшие друзья. 2 (15) августа 1811 г. в разговоре с русским послом Куракиным Наполеон говорил: «Пруссия не забыла, что вы взяли у нее Белосток, а Австрия помнит, что для округления границ вы охотно отрезали у нее несколько округов Галиции»[197]. Французскому императору было важно окончательно рассорить Пруссию и Австрию с Россией, запачкать их русской кровью, так, чтобы они уже никогда в будущем не создали коалиции против него. Возможно, он также полагал, что таким образом страхует свои тылы – эти два корпуса становились заложниками верности Наполеону их собственных монархов. Но размещение этих корпусов на флангах в 1812 г. явилось его крупной ошибкой, правда это стало очевидным лишь в финале кампании, когда полная победа русской армии была свершившимся фактом. Весь 1812 год пруссаки и австрийцы, хоть и без особого энтузиазма, но все же сражались с русскими войсками. Но под занавес кампании они (видимо, на правах еще не полностью забытых старых добрых союзников) начали вступать в переговоры с российским командованием и затем фактически оголили фланги спасавшейся бегством Великой армии.

В стратегическом плане положение России облегчалось также тем, что на другом конце Европы существовала неизлечимая для Наполеона «испанская язва». Фактически же в 1812 г. французская империя вынуждена была держать два фронта, значительный контингент наполеоновских войск продолжал воевать на Пиренейском полуострове с англичанами и восставшими испанцами[198]. Успехом же русской дипломатии стали договоренности о нейтралитете Турции (Бухарестский мирный договор) и союз со Швецией, хотя последняя в 1812 г. так и не приняла участия в боевых действиях. Что касается Швеции, то России, несомненно, повезло с Бернадотом (явным противником Наполеона), или же российская дипломатия оказалась очень искусной и смогла подобрать ключи к шведскому наследному принцу. Во всяком случае, негативные последствия для Швеции ее войны в 1808 – 1809 гг. с русскими (щекотливый вопрос отторжения Финляндии) никак не сказались для России в 1812 г. Русские же получили возможность без каких–либо опасений перебросить из Финляндии войска в 1812 г. и усилить свою группировку на северо–западном театре военных действий. По поводу мира с Турцией можно утверждать, что тогда Россия вынуждена была пожертвовать сербами, воевавшими до 1812 г. против турок вместе с русскими. Хотя восьмая статья Бухарестского договора гласила об автономии Сербии, турки ее сразу же нарушили и подвергли жестоким репрессиям сербов. Защитить же сербов от турецкого произвола до 1815 г. у России не было никакой возможности, поскольку ее вооруженные силы оказались полностью задействованы против наполеоновских войск. Важнейшим же последствием Бухарестского мирного договора стал переход в 1812 г. сил Молдавской армии на Украину и в Белоруссию, усилившей там во второй период войны южную группировку русских войск.

Сам Александр I проявлял большую дипломатическую активность, в первую очередь по отношению к Пруссии. После переговоров в 1811 г. в Царском Селе с начальником прусского Генерального штаба Г. Шарнгорстом (прибыл под чужим именем) даже был подготовлен проект военной конвенции[199]. Но она не обеспечивала безопасность Пруссии, и Фридрих Вильгельм III не ратифицировал предполагаемый договор. Можно, конечно, говорить в данном случае о прусском «эгоизме», но ясно, что уже в начале военных действий Пруссия, заключи она военный союз с Россией, как государство была бы стерта с географической карты французскими войсками[200]. В данном случае «эгоизм» был продиктован трезвым расчетом и интересами сохранения государственности, а пруссакам не оставалось иного выбора, как «под пушками корпуса Л. Н. Даву» выставить воинский контингент против России. Так же поступили и австрийцы, но отплатили примерно той же монетой, что и Россия в 1809 г. Их корпус не превышал 30 тыс. человек (а действия, обещали дипломаты, «по возможности будут ограничены»), русско–австрийская граница оставалась статичной и неприкосновенной для сторон, а правительства согласились даже поддерживать тайные контакты во время войны[201]. В сложившейся тогда ситуации это более или менее устраивало Россию. Весьма примечательно было то, что ни Пруссия, ни Австрия не объявляли войну России[202].

Превентивная война?

Говоря о начале кампании 1812 г., часто возникает вопрос о превентивном характере войны Наполеона против России[203]. Мол, французский император очень не хотел этой войны, но вынужден был первым перейти границу в силу существования реальной русской угрозы. Сохранилось достаточно много высказываний самого французского полководца на этот счет. Например, в мае 1812 г. Наполеон в письме к русскому послу во Франции князю А. Б. Куракину, помимо многих обвинений и угроз в адрес Александра I и России, поместил следующую фразу: «Мне нужен покой, я не хочу войны; благо моих народов требует моих забот, поэтому я жажду спокойствия»[204]. Ранее он также прямо говорил Куракину: «Я не хочу воевать с вами, но вы сами вызываете меня»[205]. Графиня С. Шуазель–Гуфье в своих воспоминаниях «процитировала» следующие слова Наполеона, сказанные якобы им в Вильно в начале кампании 1812 г.: «Я с сожалением начал эту войну, благодаря которой прольется много крови; император Александр, не соблюдавший условий Тильзитского трактата, принудил меня начать войну»[206].

При желании перечень таких высказываний можно найти еще больше. Хотя подобная риторика очень напоминает неуклюжую хитрость волка из крыловской басни. Попробуем разобраться в этом моменте поподробнее. Необходимо заметить, что разведки сторон очень внимательно следили за передвижениями и концентрацией войск своего будущего противника. Например, сотрудник русской военной разведки П. Х. Граббе, видевший все своими глазами, упоминая о концентрации сил Наполеона («все дороги Германии покрылись войсками со всех концов Европы к границам России направленными»), сделал заключение в своих воспоминаниях: «Не было нужды в тайне. Напротив, лучшим средством принудить Россию без борьбы покориться всем уничижительным условиям поработительного союза с Наполеоном, казалось показать ей это неслыханное ополчение против нее всей Европы»[207]. При тогдашнем несовершенстве средств связи при передаче разведданных сведения поступали с некоторым опозданием, но тем не менее и Наполеон, и русское командование приблизительно представляли себе общую ситуацию с войсками противника на тот или иной момент[208]. Три русских армии к началу войны на западной границе имели в своих рядах 200 – 220 тыс. человек. У Наполеона только в первом эшелоне было сосредоточено 450 тыс., а во втором – более 150 тыс. бойцов. Какой военный специалист поверит, что такие силы были собраны французским полководцем для обороны? Такая мощнейшая (беспрецедентная по тем временам) группировка сил не могла быть собрана за несколько дней, ее создание требовало колоссальных организационных и финансовых издержек, и она явно предназначалась для ведения активных наступательных действий. Российские верхи отлично знали об этом, так как разведка работала неплохо. Поэтому вполне понятно, что Александр I в манифесте о рекрутском наборе 23 марта 1812 г. заявлял, готовясь к военным действиям: «Настоящее состояние дел в Европе требует решительных и твердых мер, неусыпного бодрствования и сильного ополчения, которое могло бы верным и надежным образом оградить Великую империю НАШУ от всех могущих против нее быть неприязненных покушений»[209].

Александр I. Гравюра XIX в.

Так была ли для французского императора война превентивной? Конечно же, всегда можно по–разному ответить на этот вопрос, взяв за точки отсчета различные исходные моменты. Выскажем лишь личное мнение. Учитывая численное соотношение сил сторон, вряд ли русские войска в июне 1812 г. представляли угрозу Европе. Скорее наоборот, Великая армия Наполеона нацелилась на Россию. К тому же никто силой не заставлял французского императора отдавать приказ о переходе границ. Логика принятия решения в данном случае оказалась проста – все пружины колоссального военного маховика (Великой армии) были взведены и приведены в действие. В такой ситуации невозможно запрограммированной на войну «машине» дать команду «отбой». Не наказывать Россию за отказ проводить профранцузскую политику – значит проявить не только непростительную слабость на глазах всей Европы, но и распрощаться с надеждой в будущем победить своего главного соперника – Англию. Да и как по–иному можно оправдать все поистине грандиозные предвоенные усилия по организации и концентрации огромных людских и материальных средств? А просто финансовые затраты? Наполеону необходимо было начинать войну в любом случае. И он ее начал первым! В этом контексте слово «первый» – ключевое! Поэтому французский император перед началом кампании в 1812 г. даже не удосужился подыскать и грамотно преподнести общественному мнению мало–мальский правдоподобный «casus belli». Явно неубедительно звучало объяснение причин войны и в воззвании Наполеона к войскам накануне перехода через Неман: «Россия поклялась на вечный союз с Францией и войну с Англией. Ныне нарушает она клятвы свои»; «Россия увлекается роком, да свершится судьба ее!»; «мир, который мы заключим, будет прочен и положит конец пятидесятилетнему неуместному влиянию России на дела Европы»[210]. Это была слабая риторическая попытка самооправдания и апелляция к року и судьбе, специально для европейцев приправленная соусом под названием «исконная русская агрессивность». Но в 1812 г. не существовало никакой «русской угрозы», наоборот – была реальная «западная угроза» России, что и подтвердили дальнейшие события. С таковым фактом должен объективно согласиться любой, самый дотошный наблюдатель.

Это был с политической точки зрения первый вынужденный просчет французского императора в кампании 1812 г. Причем он заранее попытался нивелировать эту ситуацию. Еще в мае 1812 г. в Вильно к Александру I был направлен с военно–дипломатической миссией генерал–адъютант Наполеона Л. Нарбонн с заявлениями о миролюбии французского императора, о его нежелании воевать, а наоборот, поддерживать с Россией дружеские отношения. Конечно, это было лишь политической игрой. Российский император оказался не меньшим знатоком и любителем такого рода постановок. Он ответил подобным же театральным жестом уже после начала военных действий, послав с подобной миссией своего генерал–адъютанта А. Д. Балашева в расположение Великой армии, занявшей Вильно. Там французский император и принял русского генерала. В письме к Наполеону Александр I ни много ни мало предложил своему противнику вывести войска из России и тогда можно будет приступить к переговорам («достижение договоренности… будет возможно»)[211]. Конечно, предугадать ответную реакцию было не трудно.

Лицедейство на троне

Излишне говорить о специальной политической направленности этих военно–дипломатических миссий сторон. Сегодня, ретроспективно, можно лишь утверждать, что дипломатический «театр» Александра I оказался более успешным, поскольку роли, сыгранные русскими, были убедительнее. Это был красивый демонстративный жест в адрес Европы, снимавший с российского императора ответственность за развязывание войны. Конечно же, сам Александр I в успех поездки Балашева не верил ни одну минуту. Отправляя своего генерал–адъютанта к Наполеону, прямо заявил ему об этом: «Хотя, впрочем, между нами сказать, я и не ожидаю от сей присылки прекращения войны, но пусть же будет известно Европе и послужит новым доказательством, что начинаем ее не мы». Наполеон, конечно же, отклонив русское предложение, ответил: «Даже Бог не может сделать, чтобы не было того, что произошло»[212]. С практической точки зрения обе миссии, правда, были использованы для сбора разведывательных сведений о своем противнике[213].

П. А. Чуйкевич. Портрет XIX в.

Александра I многие историки любят выставлять как мягкого, податливого и безвольного человека, на которого оказывали влияние самые различные силы и личности, особенно иностранцы: то либералы и гуманисты, то консерваторы и реакционеры, то англоманы, то франкофилы, то мистики. Не перечислить всех тех поименно, кто в исторической литературе завладевал его волей, навязывал какие–либо идеи и принимал за него решения. Реальный пример – кто только не числился, по мнению историков, автором «настоящего» плана военных действий в 1812 г. В зависимости от ситуации и исторических реалий его рисуют то либералом, то консерватором, то мистиком, то холодным прагматиком. Возникает даже вопрос – как такой безвольный и слабый император, да еще легко поддающийся посторонним влияниям, смог достичь столь поразительных результатов и стать победителем Наполеона, одного из величайших полководцев в истории? Безусловно, исторической личности иногда благоприятствовало везение, ну, предположим, один раз, второй, но не все же время слепая удача приходила на выручку и играла на руку нашему герою. Везение же не бесконечно. А история это не игра в рулетку, там по результатам в итоге всегда выигрывает заведение. Судьба не могла каждый раз подавать ему помощь, да еще в такой титанической и долговременной борьбе с безусловно талантливым противником. Наверно, что–то зависело и от Александра I, и от его способностей и опыта, а не от случайных порывов. Внимательно изучая факты, лишний раз убеждаешься, что российский монарх умел упорно добиваться поставленных целей. На самом деле император был сознательным и активным борцом, умело пользовавшимся в разное время, в зависимости от складывавшейся ситуации, различными театральными масками, в том числе и маской смирения и безвольности. Скрытность и умение артистически играть выбранную роль всегда вводили в заблуждение современников. Когда было крайне необходимо, он проявлял твердость, отлично и бескомпромиссно умел доводить дело до конца. Об этом наглядно свидетельствуют хотя бы кампания 1812 г. и последующие события. Всегда слушал всех, а поступал так, как ему было нужно. Не случайно один из лучших биографов Александра I, великий князь Николай Михайлович дал ему следующую характеристику: «Умом Александр мог всегда похвастаться, и умом тонким и чутким. Кроме того, он имел дар особого чутья познавать скоро людей, играть на их слабостях и всегда подчинять своим требованиям»[214].

Шаблонное и наивное противопоставление «доброго» Александра I кому–либо и подчинение его каким–то злым или прогрессивным силам не выдерживает критики. Чаще всего он успешно использовал эти силы в своих целях, в то же время старался отвести от себя всякую ответственность перед современниками и потомством. Ярчайшие примеры на персональном уровне – «молодые друзья», М. М. Сперанский, Н. П. Румянцев, А. С. Шишков, Ф. В. Ростопчин, М. Б. Барклай де Толли, М. И. Кутузов, А. А. Аракчеев. Можно привести и множество других примеров. Ближайшие сотрудники были для него лишь орудиями для выполнения поставленных государством задач. Что–что, а очень даже прислушивался к общественному мнению и дорожил им, особенно в Европе. Ему ой как не безразлично было, что о нем думают и что говорят в общественных кругах. Ориентир в этом направлении у него работал очень четко.

Без всякого сомнения, российский император являлся наряду с Наполеоном главным действующим лицом в эпоху войны 1812 г. Александр I на политической сцене Европы проявил себя как отменный лицедей, и в этом качестве он мог успешно поспорить с самим Наполеоном (таким же талантливым «актером на троне»). Российский император любил театрально обставлять многие события. Например, начало военных действий в 1812 г. Значительное число мемуаристов оставили воспоминания, как он, застигнутый врасплох на балу в Закрете неожиданным известием о переходе французами р. Неман, вел себя спокойно и с достоинством. Сегодня в нашей историографии уже хорошо известно, что русская разведка заблаговременно узнала о точной дате начала войны и примерно указала возможные пункты форсирования Немана. Если об этом были осведомлены многие русские генералы (эти сведения фигурировали в предвоенной переписке), то уж Александр I, выполнявший тогда роль фактического главнокомандующего, не мог этого не знать. Но сам факт неожиданного и вероломного нападения необходимо было зафиксировать в общественном сознании. Можно предположить, что для этой цели как нельзя лучше подходил организованный генерал–адъютантами императора (безусловно, с его согласия или по его подсказке) бал в имении Л. Л. Беннигсена в Закрете. Жизнь услужливо предоставляла правдоподобные декорации для подобного спектакля. Этот хорошо срежиссированный театральный акт (а их было много в жизни российского императора), затем отраженный в мемуарах, сыграл очень важную роль в дальнейших событиях. На эту театрализованную уловку Александра I даже попался хорошо информированный в русских делах Ж. де Местр. В июне 1812 г. он писал своему королю Виктору Эммануилу I: «Война началась к концу июня… а император (можете ли вы поверить сему, Ваше Величество?) еще ждал формального объявления войны по всем правилам старинных обычаев. Никто в этом отношении не хочет ни исправляться, ни научиться»[215]. А вот как, например, описала в своих воспоминаниях бал в Закрете графиня С. Шуазель–Гуфье: «Кто бы подумал, при виде любезности и оживления, проявленных Александром, что он как раз во время бала получил весть, что французы перешли Неман и что их аванпосты находятся всего в десяти милях от Вильны!.. шесть месяцев спустя Александр говорил мне, как он страдал от необходимости проявлять веселость, от которой он был так далек. Как он умел владеть собой!»[216] Этот театрализованный акт российского императора был рассчитан на усиление среди русского и европейского общественного мнения тезиса о том, что Россия стала жертвой, а Наполеон – агрессором[217]. И в 1812 г. и позже общественное мнение России и Европы оказалось на стороне Александра I. В плену его театрального таланта очутились и воззрения будущих историков. Все–таки он являлся бесподобным политическим актером своего времени.

Глава 6

Военная подготовка и предвоенные планы сторон в 1812 г.

Гигантские приготовления Наполеона

С 1810 по 1812 гг. две империи провели колоссальную подготовительную работу к решающему столкновению. Обе державы в течение этого периода осуществили огромный комплекс военных, политических и экономических мероприятий: формировались новые части и соединения, войска концентрировались к границам, создавались операционные линии, проводилась подготовка тыла, велось строительство инженерных сооружений и крепостей. Резко активизировали свою деятельность разведки сторон, началась «война перьев», вылившаяся вскоре в яростные пропагандистские кампании, продолжавшиеся и позднее (в 1813 – 1815 гг.).

Схема Дрисского укрепленного лагеря

Мнения большинства историков о подготовительных мероприятиях Франции можно свести к одному – ни к одной военной кампании Наполеон не готовился так долго, тщательно и продуманно, с учетом многих деталей (организационных и технических), как к русскому походу. По мнению А. И. Попова (с которым можно только согласиться): была проведена «гигантская подготовительная работа»[218]. В течение двух лет была подготовлена операционная линия в Германии, созданы огромные запасы продовольствия, фуража, амуниции, боеприпасов и вооружения, усилены наполеоновские гарнизоны прусских и польских крепостей, а главным складом и опорным пунктом Великой армии стал «вольный город» Данциг. Именно с целью защиты будущей коммуникационной линии и борьбы против нарушения континентальной блокады 1 (13) декабря 1810 г. к французской империи были присоединены ганзейские города и все побережье Северного моря, бывшие земли князей Рейнского союза, в числе которых было и Ольденбургское герцогство, владение немецких родственников царя (младшая ветвь Гольштейн–Готторпского, то есть российского, императорского дома). Самим Наполеоном скрупулезно изучались карты и литература о России, а его штабными офицерами особый упор был сделан на собирание материалов о русских приграничных губерниях. Французский император очень скоро пришел к выводу, что для успешного завершения похода ему потребуется свыше полумиллиона войск, а скудные возможности редконаселенной России не смогут их прокормить. Именно этим можно объяснить масштабность его приготовлений и мобилизацию всех ресурсов французской империи и ее сателлитов, учитывая необходимость одновременно вести войну в Испании и держать войска для защиты континента.

С 1810 г. Наполеон стал осуществлять план усиления своих войск в Германии, «чтобы при первой же тревоге прийти на Вислу раньше русских», а уже за Эльбским обсервационным корпусом маршала Л. Н. Даву собрать «вчетверо больше». Три дивизии Даву, составляя костяк будущей армии (самый большой по численности 1-й армейский корпус), пополнялись в течение 2 лет путем непрерывного, незаметного прилива людей в уже существующие кадры. По мере наполнения из излишков личного состава создавались другие дивизии, так из трех дивизий позднее было создано семь. Таким же образом были увеличены кавалерия, артиллерия, вспомогательные тыловые части, гарнизоны Данцига и крепостей на Одере. Кроме этого, Наполеон сконцентрировал две другие группы войск, предназначенных для будущей войны. Одну – в Голландии (Утрехтский и Булонский лагеря – в 1812 г. 2-й и 3-й корпуса маршалов Удино и Нея), другую – в Северной Италии (в 1812 г. – 4-й корпус Э. Богарне). Для концентрации войск к русским границам Наполеон выбрал зимнее время, когда трудно вести боевые действия. В феврале 1812 г. 4-й (итальянский) корпус как самый отдаленный от театра предстоящей войны выступил первым, перейдя Альпы и вступил в Баварию. Далее – 2-й, 3-й, 6-й баварский, 7-й саксонский (по мере приближения к Саксонии), 8-й вестфальский корпуса продолжили движение через Германию на левом фланге Э. Богарне примерно в одну линию. Перемещение этих шести корпусов осуществлялось сначала к Эльбе, затем к Одеру и, наконец, к Висле. За ними следовала гвардия. Даву все это время всегда находился на один эшелон (или реку) впереди; его корпус служил прикрытием этого движения от возможного превентивного удара русской армии[219].

Движение армейских колонн сопровождало более 200 тыс. животных, большое количество транспортных средств. Несмотря на значительные усилия по обеспечению системы снабжения войск, наличие обозов и заготовленных провиантских магазинов, трудности в этой сфере возникли еще задолго до начала войны. Сначала проход войск по районам Германии и достаточно бедной ресурсами Польши, а затем их концентрация и длительное нахождение у русских границ выявили огромные недостатки и нужду во всем необходимом. Солдаты страдали от скудного питания, конница от малого количества фуража, в районах войсковых сосредоточений дороговизна во всем была необычайно высокой, но иногда даже за большие деньги невозможно было купить необходимое. Резко стала падать дисциплина, стали учащаться случаи мародерства, происходило увеличение числа дезертиров. Еще до начала войны стали активно проявляться симптомы, с которыми армия Наполеона должна была напрямую столкнуться уже во время военных действий.

Формирование соединений Великой армии, предназначенной для войны с Россией, началось фактически в феврале 1811 г., а 3 марта 1812 г. Наполеон окончательно определил состав ее корпусов. Силы, которые должны были сконцентрироваться между Вислой и Одером, разделялись на три группировки: первая под непосредственным командованием самого императора (гвардия, 1-й, 2-й и 3-й армейские корпуса, 1-й и 2-й корпуса кавалерийского резерва – около 220 тыс. человек), вторая группа под командованием его пасынка вице–короля Италии Э. Богарне (4-й и 6-й армейские корпуса, 3-й корпус кавалерийского резерва – всего 80 тыс. человек) и третья группа под командованием его младшего брата вестфальского короля Жерома Бонапарта (5-й, 7-й и 8-й армейские корпуса, 4-й корпус кавалерийского резерва – около 80 тыс. человек), на флангах должны были действовать австрийские (30 тыс. человек) и прусские (20 тыс. человек) войска.

В первую очередь вызывает вопрос выбор командующих группировками из числа близких родственников, хотя, возможно, Наполеон тем самым хотел избежать трений в среде маршалов, чьи опыт и подготовка были выше, чем, например, у его младшего брата Жерома (можно сказать, вообще не было). Также нужно отметить, что сам Наполеон ни в одной предшествующей кампании никогда не командовал армией больше, чем в 200 тыс. человек. В 1812 г. управление такими огромными массами войск при несовершенстве средств связи требовало четкой координации и понимания задач со стороны командующих лиц.

Кроме того, нетрудно заметить и изменение личного состава Великой армии по сравнению с кампаниями 1805 – 1807 гг. Из французских частей, не считая кавалерии, ветеранами были укомплектованы лишь 1-й армейский корпус и частично 4-й армейский корпус. 2-й и 3-й корпуса состояли из новобранцев. В лучшем случае лишь половину численности Великой армии составляли природные французы (точных данных нет ни у кого), остальные части были укомплектованы немцами (разных государств), итальянцами, поляками, швейцарцами, испанцами, португальцами, бельгийцами, голландцами, австрийцами, хорватами, то есть были рекрутированы из союзных и вассальных Франции европейских государств. Не армия, а передвижная «вавилонская башня». В целом недостаток качества должно было заменить количество. Эта разноплеменность и разнородность являлась главной слабой стороной Великой армии, хотя ее командный состав имел за своей спиной серьезную боевую школу и обладал огромным опытом ведения военных действий, а в целом солдаты (особенно французы и поляки) беззаветно верили своему императору. Можно только согласиться с мнением маститого ученого Д. Чандлера, что «в русскую кампанию получившие приказ на марш соединения составили величайшую армию, какой Европа не видела уже много столетий»[220].

Подготовка России к войне

В отличие от Франции у России, как у крепостнического государства, мобилизационный потенциал был ограничен, но необходимо сказать, что власти смогли за предвоенный период извлечь максимум из возможного. Кроме того, из–за политических обстоятельств до начала войны они не могли проводить широкомасштабные мероприятия, такие, как, например, чрезвычайные наборы рекрут, созыв ополчения и т. п.

С 1810 г. подготовкой к войне стало заниматься военное министерство и занявший пост министра с января того же года генерал от инфантерии М. Б. Барклай де Толли, имевший богатый опыт боевой практики.

Подготовка к войне стала проводиться Барклаем по всем направлениям. Подготавливался будущий театр военных действий, проводились значительные мероприятия по обеспечению армии запасами продовольствия, фуража, амуниции, боеприпасами и оружием. В этот период произошло реформирование вооруженных сил. Стали применяться новые принципы обучения войск и создавались воинские резервы. Армия получила четкую организационную структуру. Она строилась на основе французских образцов и в некоторой степени превосходила их. Была усовершенствована дивизионная система – каждая пехотная дивизия (всего двадцать семь) состояла из четырех пехотных и двух егерских полков, каждая гренадерская – из шести гренадерских полков, два полка составляли бригаду, в каждую дивизию входила артиллерийская бригада (одна батарейная и две легкие артиллерийские роты). Не касаясь всех тонкостей (читатель это легко может узнать из специальной и энциклопедической литературы), укажем, что соотношение линейной и легкой пехоты было выдержано как 2 : 1. Это наиболее подходило для применения тактики колонн и рассыпного строя. Две дивизии составляли корпус, всего было организовано восемь номерных пехотных корпусов. Не считая гвардии, в полевой армии находилось 14 гренадерских, 96 пехотных, 4 морских и 50 егерских полков. Были созданы на постоянной основе дивизионные и корпусные штабы. Кавалерия также была организована в корпуса. Перед войной было создано четыре резервных кавалерийских корпуса (правда, больше напоминавших дивизии), каждый состоял из 5 – 6 кавалерийских полков (делились на бригады из двух полков) и конно–артиллерийской роты. Помимо приданных дивизиям и корпусам артиллерийских бригад и рот, были сформированы десять резервных и четыре запасные артиллерийские бригады. Достаточно много внимания уделялось подготовке резервов. Они создавались как на основе запасных батальонов и эскадронов полков, так и рекрутскими депо. Отметим, что, в отличие от наполеоновских войск, армия в России являлась практически однонациональной (не зря ее называли русской), исключения составляли уланские полки, где много было поляков, и полки национальных формирований иррегулярных войск – башкиры, тептяри, мещеряки (мишари), калмыки, крымские татары.

Перед войной была упорядочена штабная служба, вернее служба офицеров свиты Его Императорского величества по квартирмейстерской части (заменяла тогда Генеральный штаб). В предвоенный период она была реорганизована возглавлявшим ее генерал–адъютантом П. М. Волконским, исходя из французского опыта. Именно офицерами свиты в 1812 г. были в основном укомплектованы все штабные должности в армейских структурах. В значительной степени было модернизировано на современный лад полевое высшее управление. Перед войной был введен в действие очень важный документ, по которому выстраивалась вся штабная жизнь армии и взаимоотношения различных командиров разных уровней – Учреждение для управления Большой действующей армией, в том или ином виде повторявшей французскую систему управления Великой армии.

Театром военных действий на европейской территории России являлось огромное пространство от Немана и Западного Буга на западе до Москвы на востоке, от Риги на севере до Луцка на юге. В природно–географическом плане оно разделялось на две части районом Полесья, изобиловавшим лесами и труднопроходимыми болотами. Главные события развернулись в северном регионе, где в первый период войны определились четыре основных операционных направления: Тильзит – Рига – С.—Петербург; Ковно – Вильно – Полоцк – Витебск – Смоленск – Москва; Вильно – Минск – Смоленск – Москва и Белосток – Слоним – Бобруйск – Могилев – Смоленск – Москва. Естественными оборонительными линиями на этом участке являлись реки: Неман (его устье принадлежало Пруссии), Западная Двина (ее устье запирали Динамюндская и Рижская крепости, в среднем течении располагалась недостроенная Динабургская крепость), Днепр (в его верхнем течении) и Березина (на ней стояла Бобруйская крепость). Особое стратегическое значение в качестве узловых пунктов приобрели в 1812 г. Вильно, Минск, Борисов, Смоленск и Москва. Южный участок имел второстепенное значение, и там в течение 1812 г. оказались задействованы незначительные силы противников (главным опорным пунктом и тыловой базой российских войск на этом участке являлась Киевская крепость).

Барклай, как видно из его плана подготовки к войне, написанного в феврале 1810 г., предполагал развернуть активное строительство укреплений по всему периметру западных границ и создать оборонительную линию по рекам Западная Двина и Днепр[221]. Но из–за нехватки денежных средств правительству пришлось резко ограничить широкую фортификационную подготовку будущего театра военных действий и сосредоточить внимание лишь на узловых пунктах – Риге, Динабурге, Дриссе, Бобруйске, Борисове и Киеве, где крепости могли послужить как опорные пункты для деятельности полевой армии. Но и то удалось лишь укрепить Рижскую и Киевскую цитадели, сыгравшие важную роль в сдерживании противника на флангах, а также построить и оснастить всем необходимым Бобруйскую крепость, которую наполеоновские войска так и не смогли взять в 1812 г. Динабург, Дриссу и Борисов по разным причинам русским пришлось оставить уже в начале кампании.

Численность вооруженных сил России к 1812 г. достигала примерно 620 тыс. человек. Из них на западной границе было сосредоточено около 210 – 220 тыс. человек. К началу военных действий это был максимум, что могла себе позволить тогда Россия как государство. Против войск Наполеона было развернуто три армии. 1-я Западная армия (примерно 120 тыс. человек, 1-й, 2-й, 3-й, 4-й, 5-й, 6-й пехотные, 1-й, 2-й и 3-й резервные кавалерийские корпуса) под командованием генерала от инфантерии М. Б. Барклая де Толли находилась позади р. Неман в растянутом положении от Лиды до Россиен со штаб–квартирой в Вильно. 2-я Западная армия (примерно 45 тыс. человек, 7-й, 8-й пехотные и 4-й резервный кавалерийский корпуса) во главе с генералом от инфантерии князем П. И. Багратионом занимала открытый промежуток между Неманом и Бугом и штаб–квартира располагалась в Волковысске. Созданная накануне войны (из резервных войск и путем отделения части 2-й Западной армии) 3-я Обсервационная армия в числе примерно 45 тыс. человек была поручена заботам генерала от кавалерии А. П. Тормасова, она находилась на Волыни и в Подолии (штаб–квартира в Луцке) и была отделена от двух Западных армий болотами р. Припять. Во второй линии за тремя армиями были сосредоточены два резервных корпуса у Торопца (под командованием генерал–адъютанта Е. И. Меллера–Закомельского) и у Мозыря (под командованием генерал–лейтенанта Ф. Ф. Эртеля), а также под Ригой были стянуты резервные войска под командой генерал–лейтенанта И. Н. Эссена.

Назначение главнокомандующих и подбор кандидатов на другие высшие военные посты всегда оставалась прерогативой Александра I. И в этом вопросе он столкнулся с большими проблемами, поскольку после неудач русских войск император имел весьма критическое мнение о своем генералитете. «Екатерининских орлов» почти не оставалось, или они были безнадежно стары и дряхлы. Ситуация же диктовала необходимость вверить судьбу армии в руки молодых генералов. Первоначально войска на западной границе делились на две большие, примерно равные по численности армии. Точно известно, что командовать 2-й Западной армией русский самодержец решил дать генералу от инфантерии Н. М. Каменскому, считавшемуся учеником А. В. Суворова и имевшему в обществе «победную репутацию». Но он скоропостижно умер, а «скамейка запасных» оставалась почти пустой. Поэтому на эту должность император вынужден был назначить в 1811 г. П. И. Багратиона, у которого лично с царем сложились не очень простые отношения (из–за его романа с великой княжной Екатериной Павловной). Вероятно, главнокомандующим 1-й Западной армией всегда планировался Барклай, но на этот пост он получил назначение лишь 19 марта 1812 г., 23 марта он выехал к войскам из Петербурга, а официально вступил в командование лишь 31 марта[222]. В мае 1812 г. срочно начала формироваться 3-я Обсервационная армия, и ее возглавил один из старых генералов А. П. Тормасов, до этого вообще не воевавший с Наполеоном. Причем при формировании ее усилили за счет армии Багратиона. Фактически численность 2-й армии урезали вдвое, передав вдобавок еще 6-й пехотный корпус генерала от инфантерии Д. С. Дохтурова в состав 1-й Западной армии. Нетрудно заметить в этих назначениях и перемещениях личную предубежденность российского императора, который, правда, вынужден был считаться со старшинством генералов и их боевой репутацией. Причем он шел на большой риск. Полководческий опыт (но не боевой) Барклая и Багратиона все же можно назвать минимальным, а Тормасов, даже командуя на Кавказе, в последнее время занимал больше военно–административные должности. Правда, на посты корпусного уровня в основном получили назначения генералы, имевшие богатый опыт и выдвинувшиеся в последних войнах против Наполеона – П. Х. Витгенштейн, К. Ф. Багговут, А. И. Остерман–Толстой, Н. А. Тучков, Д. С. Дохтуров, Н. Н. Раевский, П. П. Пален и др. То же самое можно сказать и о командирах дивизионного уровня, среди которых имелось много молодых и перспективных генералов. Трудности возникли с замещением высшего штабного звена, в частности, с подбором кандидатов начальников армейских штабов, генерал–квартирмейстеров и дежурных генералов, причем на эти должности из–за кадрового голода вынуждены были назначать даже не генералов, а полковников.

Наполеоновские планы

Планам противников в 1812 г. посвящена обширная литература, но до сих пор среди историков ведутся споры, и даже историографический анализ этой проблемы представляет огромный интерес, так как это ключевой момент, помогающий ответить на встающие затем вопросы. И один из главных таких вопросов для западного человека – как Наполеон, при такой невероятно гигантской армии и таких масштабных приготовлениях, умудрился с треском (если не сказать больше) проиграть русский поход? Нельзя сказать, что подобный вопрос не волновал с давних пор и наших соотечественников, правда, в иной тональности – неужели это мы победили самого гениального Наполеона?

Во Франции, в отличие от других государств Европы, в начале ХIХ века был лишь один полководец, являвшийся к тому же французским императором, от которого целиком зависел процесс планирования боевых действий. Груз славы одержанных побед и удачное совмещение в одном лице монарха и военачальника сделали его авторитет военного вождя непоколебимым. Зарождение планов и их реализация были монополией Наполеона и не подлежали утверждению или контролю. Концентрация власти в руках одного человека имела положительный момент – давала возможность принять и осуществить любой дерзкий замысел. В то же время бонапартистский казарменный централизм, бесконтрольность и отсутствие критики таили в себе явную опасность – вероятность катастрофы в случае просчета руководителя.

Французская армия на берегах Немана. 1812 г. Гравюра Х. В. Фабер дю Фора. 1830-е гг.

Каждый раз начиная военные действия, Наполеон не связывал руководство войсками с заранее расписанным в мелочах планом, основанным на географических и математических расчетах. Только для себя одного он в yме набрасывал замысел войны, имея в запасе несколько вариантов, и раскрывал детали лишь некоторым своим помощникам и исполнителям. Будучи талантливым военным организатором и имея хорошо работающие и налаженные штабные органы, Наполеон накануне войны отдавал приказы и ставил поэтапные задачи своим маршалам. Операционный план действий в окончательном виде фактически оформлялся в последний момент и легко менялся в зависимости от обстоятельств. Основное внимание уделялось доскональному знанию обстановки и трезвому анализу ситуации. При четком исполнении его воли рождались быстрые победы, основанные на смелых импровизациях и дерзких решениях, так как суть его планов всегда сводилась к быстрому поиску боя при невыгодных для противника условиях[223].

Первоначально Наполеон, как опытный полководец, отлично понимал что война не начнется раньше весны 1812 г., но исходил из предпосылки, что русские первыми начнут военные действия вторжением в герцогство Варшавское и Пруссию. Такой сценарий для французского императора был предпочтителен, поскольку тогда у него появлялись шансы, используя громадное численное преимущество, победоносно решить на землях Пруссии и Польши исход войны, провести быстротечную кампанию, даже не вторгаясь на русскую территорию. Да и с политической точки зрения Наполеон в глазах европейцев выглядел бы в лучшем свете – жертва русского нападения, войны никак не желал, а вот защитил Европу от нашествия русских варваров. В соответствии с этим он строил все передвижения своих войск в Германии, пока они не достигли Вислы. В случае перехода русскими границ их должен был сдержать заслон на Висле, а главные силы Наполеона нанесли бы мощный удар с севера из Восточной Пруссии.

Сегодня трудно однозначно говорить о конечных стратегических замыслах Наполеона. Французский полководец имел обыкновение не раскрывать всех карт до конца игры. Возможно, он надеялся на то, что после поражения русских войск он навяжет совместную экспедицию через русскую территорию (через Кавказ или Среднюю Азию) в Индию, дабы одним ударом с тыла покончить с торгашеским величием Англии[224]. Возможно, он также намеревался отрезать от России западные области и попытаться воссоздать Польское государство. Разыгрывая «польскую карту», Наполеон не был оригинален, а использовал традиционную и для его предшественников (включая Бурбонов) политику. Не случайно поэтому в первом воззвании к своим войскам французский император оперировал термином «Вторая польская война», по аналогии с войной 1806 – 1807 гг. Хотя в польском вопросе он должен был действовать с оглядкой и учитывать негативную позицию своих неблагонадежных союзников – Австрии и Пруссии. Вариантов возникало много, но окончательный выбор он мог сделать в зависимости от тактических успехов, то есть его потенциальные стратегические цели обуславливались и зависели от тактических успехов. Таким образом, ростки грядущего крушения Великой армии в России просматривались уже в стратегической модели Наполеона.

Среди французских предложений о ведении войны против России необходимо указать проект Э. Биньона, в котором разбиралась стратегическая концепция. Цель похода 1812 г., по его мнению, – это подготовка экспедиции в Индию, а Россия «присоединится или добровольно, или вследствие законов победы будет привлечена к великому движению, которое должно изменить лицо мира». Он даже представил детальное изображение будущих действий: в глубину Азии будет направлен контингент «из трети или четверти европейской армии, идущей нанести смертельный удар Англии, между тем остальные разместятся на берегах Вислы, Двины и Днепра, чтобы гарантировать тыл тем, кто будет участвовать в экспедиции»[225]. Нельзя в данном случае оставить без внимания планы относительно Украины. Весной 1811 г. Ю. Понятовский предлагал Наполеону направить туда польские войска, где бы они нашли поддержку польской шляхты. Существовали и проекты–мемориалы М. Сокольницкого, в которых предлагалось разделить войну на два этапа: в 1812 г. восстановить Речь Посполитую; в 1813 г., присоединив 100 тыс. человек из восставшей шляхты, нанести смертельный удар Российской империи[226]. Его перу принадлежал и план создания в результате на территории Украины государства «Наполеонида»[227]. Двое из указанных авторов – Биньон и Сокольницкий – играли заметную роль в руководстве французской разведки, а Понятовский курировал деятельность разведки герцогства Варшавского. Польские проекты вряд ли сыграли какую–то заметную роль в определении действий французского полководца, поскольку были ориентированы на разворачивание активного наступления в сторону юго–западных окраин России (этого не произошло), а военные действия в данном регионе носили локальный характер. Скорее всего Наполеон отказался от этих проектов по политическим причинам, поскольку Австрия и Пруссия, участники разделов Польши, были его союзниками. Кроме того, переместив на юг операционную линию, он бы имел угрозу главных сил русских своим коммуникациям с севера. Французский император решил ограничиться нанесением вспомогательного удара на юг с целью отвлечь туда часть русских сил с центрального направления. Он также надеялся, исходя из информации польских разведчиков, что даже появление мелких наполеоновских частей на Украине вызовет там поголовное восстание. Для этого на Украину был специально направлен Т. Морский как будущий руководитель повстанцев, а к главной квартире Наполеона был прикомандирован генерал В. И. Сангушко. По мысли французского императора украинских (польских) повстанцев и части Великой армии должны были с фланга поддержать турки. Он не верил, что Турция согласится на заключение мира с русскими и в начале войны надеялся, что турецкая армия ударит из Молдавии, а в Крыму высадит десант[228]. Например, в статье 9 текста военного союза от 14 марта 1812 г. Франции с Австрией прямо указывалось, что Турция должна будет присоединиться к договору[229]. По мнению Наполеона, весь указанный конгломерат сил должен был надежно обеспечить правый фланг Великой армии, поэтому он был очень разочарован, узнав о заключении мира между Портой и Россией[230]. Очень скоро не оправдались и его надежды на восстание на Украине польской шляхты. В то же время какого–либо строго оформленного стратегического или оперативного плана самого Наполеона не сохранилось. Вероятно, в письменном виде таковых и не существовало.

В военно–исторической литературе не возникает особых разногласий о наполеоновском оперативном плане, который легко можно реконструировать на основе штабной переписки, исходя из предвоенной дислокации Великой армии. Анализируя предвоенную обстановку, Наполеон справедливо полагал, что «…на столь огромном театре военных действий успеха можно достигнуть только при тщательно составленном плане и строго согласованных его элементах»[231]. Уже накануне войны по размещению частей Великой армий обнаруживаются наметки первоначальных оперативных замыслов Наполеона. Левофланговая группировка (220 тыс.) под командованием самого французского императора была развернута против армии Барклая. Войска правого фланга (80 тыс.), вверенные Жерому, были расположены в герцогстве Варшавском. Центром (80 тыс.) командовал Э. Богарне. Такая дислокация частей Великой армии показывает, что главный удар Наполеон намеревался нанести силами левого фланга, центральная группировка – вспомогательный удар, а войска Жерома выполняли отвлекающую роль сдерживающего прикрытия против возможного вторжения русских в герцогство.

Французский император действовал по принципу Бурсе, «разработав план с несколькими вариантами», принимая действия противника впоследствии как коррективы к плану[232]. Подтверждение этому мы находим в переписке Наполеона с маршалами. Он считал, что когда суть его движений будет обнаружена, то противник примет одно из решений: «…или сосредоточится внутри государства, чтобы собрать силы и дать бой, или перейдет в наступление»[233]. Все предвоенные инструкции маршалам показывают, что Бонапарт, прогнозируя вероятные действия русских, считал более вероятным вторжение в начале войны армии Багратиона в Польшу, поддержанное частью сил 1-й Западной армии. Он не торопился с открытием военных действий, желая дать возможность подняться траве, чтобы обеспечить корм своей многочисленной коннице.

Когда стало ясно, что русское командование обладает долготерпением и не намерено загонять свои войска в ловушку, наподобие нового Ульма и Аустерлица, Наполеон решил видоизменить свой оперативный замысел и ударить первым, так как уже начал сказываться дефицит времени. Все еще полагая, что Багратион в начале кампании начнет наступательное движение из района Нарева и Буга, Наполеон 10 июня 1812 г. в письме к Бертье нарисовал следующую схему действий: «…общий план состоит в отклонении назад (демонстрация и задержка противника. – В. Б.) правого фланга и продвижения вперед на левом…». 15 июня он сообщил Бертье о деталях плана и месте переправы через Неман: «В этой ситуации мое намерение – перейти между Ковной и Олитой» – построить 5 мостов и, используя поддержку центральной группировки войск, выйти на Вильно. Такие же указания Наполеон дал Жерому: «Сначала поселите убеждение, что вы двигаетесь на Волынь, и возможно дольше держите противника в этом убеждении. В это время я, обойдя его крайний правый фланг, выиграю от двенадцати до пятнадцати переходов в направлении к Петербургу; …переправляясь через Неман, я захвачу у неприятеля Вильно, которое является первым предметом действий кампании»[234].

Переправа армии Наполеона через Неман. Художник Дж. Х. Кларк. 1816 г.

Окончательный оперативный замысел Наполеона заключался в маневре главных сил против правого фланга Барклая, в то время как Жером сковал бы действия Багратиона, удерживая его на месте, а части Богарне должны были обеспечить действия левофланговой группы, наступая в промежутке двух русских армий. Цель французского императора была ясна. Используя численное превосходство, разгромить поодиночке обособленные русские армии в приграничных сражениях и захватить столицу Литвы. Надо сказать, что оперативный план Наполеона имел ряд недостатков – был построен на недостаточно точных данных разведки, не был просчитан и вариант глубокого стратегического отступления русских войск.

По поводу планируемых сроков на проведение первоначальных операций Наполеона и всей кампании среди историков существуют различные точки зрения. В данном случае можно привести прямое свидетельство французского императора лишь о предполагаемой им продолжительности войны. 21 мая (1 июня) 1812 г. Наполеон писал из Позена своей жене императрице Марии–Луизе: «Я думаю, что через 3 месяца все будет закончено»[235]. Очевидно, он рассчитывал, что вся кампания уложится в рамки лета – максимум начала осени 1812 г. На первоначальные операции, результатом которых должны были бы стать поражения в пограничных районах русских армий, им отводилось, вероятно, от 1 до 2 месяцев, остальное время – на преследование оставшихся русских сил, занятие как можно большей территории, включая, в частности, Москву или Петербург, и заключение мирного договора, подписанного «на барабане» и ставящего политику России в прямую зависимость от Франции.

Комета 1811—1812 гг.

Русские планы

В 1812 г. Александр I не дал поймать себя в умело расставленные сети и не поддался соблазну первым нанести упреждающий удар. Собственно, до войны командованием решался главный и принципиальный вопрос: где встретить противника – на своей земле или в чужих пределах? Причем действительно существовал разработанный русский план 1811 г., по которому Россия и Пруссия при возможной поддержке поляков должны были начать военные действия. В частности, Александр I пытался договориться с поляками через посредничество А. Чарторыйского, обещая восстановление независимости и либеральную конституцию. В январе 1811 г. он писал к нему: «Наполеон старается вызвать Россию на разрыв, в надежде, что я сделаю промах и буду зачинщиком. Это было бы действительно ошибкой в настоящих обстоятельствах, и я решил ее не совершать. Но положение меняется, если поляки пожелают ко мне присоединиться. Усиленный 50 000 человек, которыми я был бы им обязан, а также 50 000 пруссаков, которые тогда без риска могут к нам примкнуть, и возбужденный нравственным переворотом, неизбежно бы тогда совершившимся в Европе, я мог бы без кровопролития добраться тогда до Одера»[236]. Этот превентивный план изначально оказался несостоятелен – патриотическое польское дворянство связывало свои надежды на возрождение былой Речи Посполитой только с именем Наполеона. Поскольку сначала не оправдались ожидания склонить поляков на свою сторону, а позже стало известно, что и пруссаки выступили на стороне Наполеона, от этих планов отказались.

Но русское командование до весны 1812 г. не исключало возможности перехода первыми границы, а для реализации этого плана проводились соответствующие мероприятия. В окружении же российского императора имелись лица, которые полагали, что начало концентрации французских войск к русским границам в начале 1812 г. можно было считать даже не разрывом отношений, а объявлением войны. Например, адмирал А. С. Шишков, подтверждая это суждение, считал, что движение войск Наполеона в феврале «показывало уже, не приготовление или начало намерений, но начало самих действий»[237]. Военный министр М. Б. Барклай де Толли уже 1 апреля 1812 г. докладывал из Вильно своему императору о полной готовности к форсированию р. Неман. Войска, полагал он, могут «тотчас двинуться»[238]. В ответ 7 апреля 1812 г. Александр I написал Барклаю: «Важные обстоятельства требуют зрелого рассмотрения того, что мы должны предпринять. Посылаю вам союзный договор Австрии с Наполеоном. Если наши войска сделают шаг за границу, то война неизбежна, и по этому договору австрийцы окажутся позади левого крыла наших войск… При приезде моем в Вильну окончательно определим дальнейшие действия»[239]. Таким образом, обстоятельства отказа от наступательных действий были отнюдь не техническими, а исключительно политическими. О том, что Барклай был готов перейти границу, свидетельствуют его приказы, отданные по армии для поднятия морального духа войск на случай открытия военных действий, а также задержка выплаты жалованья (за границей выдавалось по Особому положению), а оно было выплачено лишь после 22 мая 1812 г., когда появилась ясность, каким образом армия будет действовать[240].

Добавим, что на решение повлияли и данные разведки о более чем двукратном превосходстве сил противника. Александр I отлично знал и понимал, что Наполеон, собрав огромную по численности Великую армию вблизи русских рубежей и израсходовав на это очень большие средства, рано или поздно вынужден будет пересечь границу. Это был вопрос времени (май – начало июня) и нервов двух императоров. Российский монарх осознанно предпочел пожертвовать возможными военными преимуществами (предполагалось лишь занять часть Пруссии и герцогства Варшавского и, применяя тактику «выжженной земли» на территории противника, затем начать отступать к своим границам) в угоду политическим факторам. Он выиграл и стратегически – заставил «неприятеля» действовать по русскому сценарию, приняв четкое решение отступать в глубь России и использовать ту же тактику «выжженной земли», но на собственной территории. Русская концепция войны стратегически перечеркнула все изначальные планы великого полководца. Фактически, еще не начав военных действий в 1812 г., Наполеон уже проиграл сам себе.

В данном случае стоит акцентировать внимание на твердой позиции Александра I (также отраженной в переписке и во многих воспоминаниях современников), которая убеждала, что он не прекратит военные действия, даже если русским войскам придется отступать до Волги (как вариант в некоторых мемуарах – до Камчатки). Бескомпромиссная позиция Александра I нашла отражение и в официальных документах начала войны. В именном указе Александра I от 13 июня 1812 г., данном председателю Государственного совета и Комитета министров графу Н. И. Салтыкову, содержалась следующая фраза: «Проведение благословит праведное Наше дело. Оборона отечества, сохранение независимости и чести народной принудило Нас препоясаться на брань. Я не положу оружия доколе ни единого неприятельского воина не останется в Царстве Моем»[241]. Тут в противовес можно вспомнить и фразу, оброненную Наполеоном, когда он уже покинул территорию России после провала кампании 1812 г. Ее (в нескольких вариациях) записали приближенные, и смысл сказанного заключался в словах: «От великого до смешного только один шаг»[242].

Вильно. Гравюра XIX в.

Удивительно другое. Все сторонние европейские наблюдатели перед началом военных действий не сомневались в конечном итоге в победе французов над Россией в 1812 г. Ведь фактически сам гениальный Наполеон двинул по дороге в Москву соединенные под его началом военные силы почти всей Европы. Уже это одно предрекало успешный исход. Какие могли возникнуть сомнения, когда были сконцентрированы и брошены в поход невиданные доселе воинские формирования (свыше 600 тыс. воинов)? Приведем одно из мнений, женщины, далекой от политики и военных реалий, графини Анны Потоцкой: «Принимая во внимание число наций, следовавших под французскими знаменами, самые скептические умы не могли сомневаться в успехе этого смелого предприятия. Кто мог оказать сопротивление подобным силам под предводительством выдающегося полководца?»[243] Но подобные расчеты делали и политики и военные деятели многих стран. Да и сам Наполеон в своих планах явно делал ставку на слабохарактерность Александра I и рассчитывал заставить его сделаться послушным его воле. Поразительно и то, что в стане антинаполеоновских сил, в первую очередь среди русских генералов, хватало людей, которые как раз пророчили французскому императору гибель в России, несмотря на собранные им громадные силы. И главное, смогли донести свое мнение до Александра I, а он выработал правильную идею борьбы с нашествием и бескомпромиссную, можно сказать, непоколебимую позицию.

Причем русский оперативный план военных действий (не сомневаюсь, что он существовал) зачастую осуществлялся в первый период войны в такой степени бестолково и путано, что ставил в тупик не один десяток исследователей. До сих пор они сами себе задают вопросы, на которые не могут найти исчерпывающие ответы, до сих пор иногда гадают и не поймут, почему так произошло. Именно по этой причине проистекают споры военных историков, и затем возникает многообразие точек зрения в исследовательской среде. Тактических промахов русские генералы допустили множество, правда, таковых было с избытком и у французских военачальников. Можно сказать, что русское командование вместе с армией прошло всю кампанию 1812 г. по лезвию ножа. Во всяком случае, такое ощущение возникает. Но, главное, русские генералы оказались победителями. Да еще какими!!!

С 1810 г. до начала войны в адрес высшего русского командования было подано довольно большое количество планов военных действий (как наступательных, так и оборонительных) с непобедимым доселе Наполеоном. Проекты поступали не только из среды российского генералитета. Письменные предложения передавались и иностранцами. Необходимо отметить, что комплекс предвоенных планов, ставший предметом анализа военных историков, ограничивается несколькими фамилиями: М. Б. Барклая де Толли (план 1810 г.), П. И. Багратиона, А. д’Алонвиля, К. Ф. Толя – П. М. Волконского. С известными оговорками к ним можно причислить предложения Л. И. Вольцогена, К. Фуля, Л. Л. Беннигсена. Всего насчитывалось порядка 40 планов[244]. Думается, что список составителей подобных проектов был еще больше, а анализ их содержания как свидетельство борьбы среди русского генералитета по вопросу о выборе пути и средств к достижению победы мог бы стать предметом самостоятельного исследования. В то же время большинство предложений служило лишь фоном и не оказало прямого влияния на выработку планов, так как по многим причинам они не отвечали требованиям реально складывавшейся и быстро меняющейся обстановки. Большая часть указанных нами авторов не знала многих важнейших деталей, необходимых для планирования, в силу отсутствия нужной информации, особенно о состоянии Великой армии Наполеона, а зачастую и русских сил, расположенных на границе.

И. С. Дорохов. Художник Дж. Доу. 1825 г.

Именно с этой точки зрения заслуживает внимания мнение одного из руководителей Особенной канцелярии военного министерства (то есть военной разведки) подполковника П. А. Чуйкевича, хорошо информированного лица, о состоянии французских войск. 2 апреля 1812 г. он написал в Вильно М. Б. Барклаю де Толли аналитическую записку «Патриотические мысли или политические и военные рассуждения о предстоящей войне между Россиею и Франциею». По занимаемому положению Чуйкевич имел доступ к разведывательным данным о силах Наполеона и был знаком с большинством военных проектов, которые, как правило, попадали в Особенную канцелярию и хранились в ее архиве. Это был документ, в котором был подведен обобщающий итог анализа данных, накопленных в течение длительного времени, и выработаны конкретные рекомендации русскому командованию.

Не касаясь всех вопросов, рассматриваемых в записке, ограничимся разбором основных положений, касающихся численности армии Наполеона и предложенной автором концепции ведения военных действий. Чуйкевич дал следующую оценку численности Великой армии, почти готовой перейти русскую границу: «По всем сведениям, которые военное министерство имеет, можно утвердительно сказать, что никогда Наполеон не предпринимал столь чрезвычайных мер к вооружению и не собирал столь многочисленных сил, как для предстоящей войны с Россиею. Они простираются до 450 тысяч, включая в сие число войска Рейнского союза, итальянские, прусские, швейцарские, гишпанские и португальские». «Рассмотрев силы России» (всего 200 тысяч человек) и проанализировав «род и причины употребляемой Наполеоном войны» («прославился быстротою в военных его действиях», «ищет генеральных баталий, дабы одним или двумя решить учесть целой войны»), он высказался за необходимость вести «оборонительную войну», придерживаясь при этом правила «предпринимать и делать совершенно противное тому, чего неприятель желает» (подчеркнуто в оригинале. – В. Б.). По его мнению, гибель 1-й и 2-й Западных армий могла иметь «пагубные для всего отечества последствия». «Потеря нескольких областей не должна нас устрашать, – писал автор, – ибо целость государства состоит в целости его армий». Концепция тактики в предстоящей войне, выдвинутая Чуйкевичем, заключалась в следующем: «Уклонение от генеральных сражений, партизанская война летучими отрядами, особенно в тылу операционной неприятельской линии, недопускание до фуражировки и решительность в продолжении войны: суть меры для Наполеона новые, для французов утомительные и союзникам их нетерпимы». «Надобно вести против Наполеона такую войну, к которой он еще не привык…», «…соображать свои действия с осторожностью и останавливаться на верном»; заманить противника вглубь и дать сражение «со свежими и превосходящими силами», и «тогда можно будет вознаградить с избытком всю потерю, особенно когда преследование будет быстрое и неутомимое»[245].

Разъезд французской армии под Кочергишками. Гравюра Х. В. Фабер дю Фора. 1830-е гг.

Эта записка была написана специально для Барклая. Чуйкевич, вероятно, устно уже не раз докладывал ему свои доводы. Но, чтобы мнение разведки было учтено, военный министр потребовал представить официальное письменное заключение, каковым и явилось мнение Чуйкевича. По своему характеру записка была интересным эссе по прогнозированию войны, но вряд ли была воспринята современниками как план военных действий, хотя бы потому, что автор не являлся признанным авторитетом и не мог претендовать на это в силу своей молодости и небольшого чина. Ценность записки, на наш взгляд, состояла в убедительной аргументации идеи необходимости отступления. Вероятно, любой грамотный штабной офицер, имея несколько лет доступ к такому объему секретной информации, пришел бы к выводам, аналогичным сделанным Чуйкевичем.

Собранные разведывательные сведения, бесспорно, оказывали влияние на сам процесс выработки планирования, чему способствовали и высказываемые мнения наиболее компетентных представителей русской разведки, таких, как полковники Ф. В. Тейль фон Сераскеркен и А. И. Чернышев. Их аргументированные мнения о концентрации всех сил на главном театре военных действий, безусловно, способствовали тому, что русское командование окончательно отказалось в 1812 г. от стратегических диверсий в Северной Германии и на Балканах[246].

Необходимо признать, что сама идея русского командования об отступлении перед превосходящими силами противника оказалась плодотворной. Перед 1812 г. российский император и его военный министр победили в «битве мозгов». И благодаря блестяще действовавшей разведке они смогли разработать трехлетний стратегический план войны с Наполеоном. Первый период (1812 г.) – затягивание войны по времени и в глубь русской территории, а затем (1813 – 1814 гг.) – перенос боевых действий в Европу. Американский историк Э. Э. Крейе полагал, что планы российского императора в Европе после 1812 г. «связывались в первую очередь с повстанческим движением. Даже если Александр и не желал этого, он был вынужден унаследовать руководство национальным движением». Он рассматривал это движение «как инструмент своей политики, как грозное оружие, которого Франция должна быть лишена». Американский исследователь заодно также подверг сомнению тезис, что Александр I якобы был подвержен влиянию своих иностранцев–советников, напротив, он сделал вывод, что «политика царя выглядит как тщательно продуманный на длительную перспективу курс»[247].

Необходимо подчеркнуть, что в основу русской концепции легли идеи, совершенно противоположные наполеоновским замыслам. Последующие события лишь доказали правоту этого предвидения. В отличие от Наполеона (у которого тактические успехи должны были окончательно определить и расставить стратегические цели) Александр I на первое место в своей деятельности поставил стратегическую задачу, пожертвовав тактическими преимуществами. Перед отъездом в армию в 1812 г. Александр I уже допускал мысль «о возможности неприятеля пробраться до Петербурга». Об этом свидетельствует письмо Александра I графу Н. И. Салтыкову от 4 июля 1812 г. о вывозе государственных ценностей и учреждений из Петербурга[248]. Именно этим можно объяснить парадоксальный факт – утверждения многих французских авторов о том, что Наполеон в 1812 г. «лично» не проиграл ни одного сражения (при Красном и на р. Березине он смог, несмотря на огромные потери, оторваться от главных сил русской армии). Даже если согласиться с этим распространенным среди иностранных историков мнением, то что получилось в итоге – катастрофа и гибель наполеоновской армии, поскольку в стратегическом плане французский полководец проиграл кампанию 1812 г.! Русские его переиграли!

План Фуля

Собственно, предвоенный оперативный план русского командования историки традиционно связывают с так называемым планом Фуля. Карл Людвиг Август Фуль являлся прусским стратегом. В 1806 г., после поражения при Йене и Ауэрштедте, он прибыл в Россию с письмом от Фридриха–Вильгельма III, а затем был принят из прусских полковников генерал–майором на русскую службу Александром I. На него битый пруссак своими теоретическими познаниями и наукообразными схемами сумел тогда произвести сильное впечатление и впоследствии выполнял роль советника и учителя российского императора по военной теории. Ему–то и приписывают большинство историков русский операционный план военных действий в 1812 г.

То, что Фуль преподавал стратегию Александру I и являлся его советником по вопросу составления планов, не вызывает сомнений. Но был ли он осведомлен так же, как император или его военный министр? Представляется, что нет, так как его роль была заметной, но слишком преувеличена в сознании окружавших его людей.

Дело казаков Платова под Миром 9 июля 1812 г. Художник В. В. Мазуровский. 1912 г.

Внук Екатерины II, один из образованнейших людей своего времени, прошедший суровую и многолетнюю школу придворного лавирования, российский император в такой решающий момент менее всего мог доверить составление операционного плана генералу–схоласту, не имевшему ни малейшего командного боевого опыта. Русский царь, не доверявший никому, многоликий политик, склонный к колебаниям, известный и как искусный дипломат, и как ловкий изворотливый интриган, не решился бы вверить столь важное дело и, следовательно, раскрыть всю секретную информацию кабинетному теоретику, даже не знавшему русского языка. Здесь уместно привести свидетельство К. Клаузевица (некоторое время он был адъютантом этого генерала) об «изолированном» положении Фуля в среде русского генералитета перед войной: «Он не знал языка, не знал людей, не знал ни учреждений страны, ни организации войск, у него не было определенной должности, не было никакого подобия авторитета, не было адъютанта, не было канцелярии; он не получал рапортов, донесений, не имел ни малейшей связи ни с Барклаем, ни с кем–либо из других генералов и даже ни разу не сказал ни единого слова. Все, что ему было известно о численности и расположении войск, он узнал лишь от императора; он не располагал ни одним полным боевым расписанием, ни какими–либо документами, постоянно справляться с которыми необходимо при подготовительных мероприятиях к походу»[249].

Двойственный в делах и в мыслях Александр I, будучи великолепным актером, охотно прибегал к изворотливой маскировке своих замыслов и использовал лесть и обман как тонко отточенное оружие в государственной и житейской политике для достижения поставленных целей. Вряд ли его можно обвинить и в отсутствии ума или незнании людей. Как тонкий психолог, он не любил подставлять свою персону под удар мнения общества, всегда старался, подстраховываясь и оставаясь в тени, выставить на общий суд другое лицо как мнимого инициатора[250]. Прием, которым русский император неоднократно пользовался, и, надо сказать, с успехом, на протяжении всего своего царствования. Также и план Фуля, который, как известно, официально так и не был одобрен, относился как раз к числу мероприятий, рассчитанных на обман общественного мнения. Фигура Фуля была выбрана как подходящий объект критики военных кругов. Налицо был результат: почти не нашлось генерала в главной квартире, не бросившего камня в фулев огород. В наиболее резкой форме против плана Фуля выступил Ф. О. Паулуччи. Об авторе этого плана он заявил, что тот достоин одного из двух: «или сумасшедшего дома, или виселицы». Причем это не единичное мнение, аналогичные мысли высказывал тогда и А. А. Закревский в письме к М. С. Воронцову: «Проклятого Фуля надо повесить, расстрелять и истиранить, яко вредного человека нашему государству»[251]. Для русского монарха это было очень важно, поскольку роль армии выдвинулась на первый план: генералитет же ругал не императора, а его глупого советника. «Армия, – писал в своих мемуарах В. И. Левенштерн, – жестоко обвиняла генерала Пфуля, даже было произнесено слово “измена”»[252]. Миф о секретном «плане Фуля» был искусственно раздут, поскольку он обелял в глазах общества в первое время войны царя и в целом русское командование за тактику отступления.

Суть же плана, составленного Фулем в 1811 г., заключалась в следующем: в начале войны 1-я Западная армия, против которой были сосредоточены главные силы противника, должна была отступить от границы в укрепленный лагерь у местечка Дрисса, в то время как 2-я Западная армия должна действовать на фланг и тыл Великой армии. Весьма простой замысел, но его осуществление не было продумано в деталях. Начнем с того, что Фуль считал, «что Наполеон, оценив трудность продовольствия армии, неизбежно должен будет ограничить ее численность»[253]. Он полагал, что в Великой армии будет сосредоточено всего 260 тыс. человек (из них только 40 тыс. французов). Один только этот просчет ставил под сомнение целесообразность дрисской затеи. План не отвечал реальным требованиям сложившейся перед началом войны обстановки. Если вдаваться в частности, необходимо добавить, что к началу войны, вместо двух армий (как предлагал Фуль), войска были разделены на три, что само по себе свидетельствует об отказе от его проекта. Кроме того, произошло значительное усиление 1-й Западной армии за счет войск 2-й Западной армии. С оставшимися 40 – 45 тыс. бойцов армия Багратиона, в силу своей малочисленности, вряд ли могла успешно действовать, выполняя замысел Фуля, то есть нанести удар во фланг и тыл основных сил противника, которого планировалось задержать у Дрисского лагеря войсками 1-й армии. Самое главное, Фуль не знал не только разведданных о противнике, но даже не располагал нужными сведениями о численности и состоянии русских войск на границе (напротив, о том и другом был прекрасно осведомлен Барклай). По нашему мнению, русское командование уже отлично осознало, что армия Багратиона будет не в состоянии наступать против главных сил Наполеона, так как к этому времени располагало разведывательными сведениями о значительном численном перевесе трех французских группировок по сравнению с русскими частями. Исходя из этого, Багратион получил письменное предписание не вступать в дело с превосходящим его противником.

М. И. Платов. Гравюра С. Карделли. 1812 г.

По нашему мнению, сооружение в Дриссе укрепленного лагеря носило бутафорский и дезинформационный характер. Достаточно сказать, что Л. Вольцоген, выбиравший позицию для строительства лагеря, затратил на осмотр и съемку местности в 1811 г. всего полтора дня. Офицерами свиты по квартирмейстерской части инструментальная съемка местности была выполнена лишь в декабре 1811 г. Только 1 апреля 1812 г. белорусскому военному губернатору герцогу А. Вюртембергскому поступило высочайшее повеление выделить для строительства Дрисского лагеря 2500 рабочих «из самых ближних Витебской губернии уездов», а для присмотра за рабочими был выделен лишь запасной батальон Кексгольмского пехотного полка[254]. Строительно–инженерный замысел имел достаточно несложное решение, и само сооружение не потребовало от казны больших финансовых издержек, так как на его сооружение, в отличие от других военно–инженерных объектов, было мобилизовано лишь местное население («обыватели пограничных к Дриссе губерний»). Руководителем работ был назначен полковник свиты по квартирмейстерской части Ф. Я. Эйхен.

Другой любопытный факт – ни Фуль, ни Барклай, ни Александр I, ни другие авторитетные представители генералитета (кроме генерала К. И. Оппермана, предоставившего 7 июня отчет о поездке в Дриссу[255]) не видели лично этого лагеря до прибытия туда 1-й Западной армии. Правда, посылались адъютанты и военные специалисты в небольших чинах для проверок и докладов о ходе строительства. Это была обычная штабная практика того времени. Но неужели лица, считавшие дрисскую фланговую позицию краеугольным камнем при реализации плана отступления, и, что важнее всего, местом, где противник должен неминуемо попасть в ловушку или в крайне опасную ситуацию, не удосужились бы подтвердить и сверить на местности свои умозрительные предположения, от которых зависела, по Фулю, судьба войны?

Этого не происходило еще и потому, что не поступало приказа для такого генерального осмотра или частичной инспекции от незаинтересованного в этом по многим причинам императора. Но даже если царь ранее и считал возможным использовать эти укрепления, то по прибытии в Дриссу он столкнулся с оппозицией генералитета и военных инженеров, высказавшихся о невыгодности избранной позиции и недостроенности лагеря. В первую очередь против выступил Барклай. 25 июня он писал Александру I: «Я не понимаю, что мы будем делать со всей нашей армией в Дрисском лагере?»[256] Этот укрепленный лагерь, помимо чисто местных позиционных недостатков (в тылу у него находилась Западная Двина), не прикрывал ни одну из стратегически важных дорог и не был защищен с флангов. «Если бы Наполеон сам направлял наши движения, – вспоминал А. П. Ермолов, – конечно, не мог бы изобрести для себя выгоднейших»[257].

Разработчики «истинных» планов

Барклай был, без сомнения, наиболее компетентным и облеченным доверием императора лицом, в чьи обязанности входила окончательная разработка операционного плана. Анализ эволюции мыслей Барклая о предстоящем столкновении с Наполеоном позволяет проследить изменения во взглядах русского командования на войну и выявить этапы планирования. Штабы разрабатывали планы, основывая их на принципиальных решениях ответственных командиров. Единственный, кто из царского окружения мог претендовать на эту роль, был Барклай де Толли. Как военный министр, он отвечал в целом за подготовку к войне, как генералу, ему вверялась самая большая по численности 1-я Западная армия. О его взглядах на ведение войны сохранились противоречивые свидетельства. Начиная с известного дореволюционного историка М. И. Богдановича, ссылавшегося на мемуары М. Дюма, на сегодняшний день в литературе утвердилась точка зрения, что еще в 1807 г. Барклай в разговоре с немецким историком Б. Г. Нибуром предложил план заманивания Наполеона вглубь страны, который и был осуществлен полководцем в 1812 г.[258]

Если даже поверить в истинность этого утверждения, то здесь налицо попытка возвысить чисто эмоциональное отношение в 1807 г. частного лица на уровень холодной и расчетливой официальной стратегической теории 1812 г. Мнение Дюма–мемуариста носит легендарный характер и как свидетельство, полученное из третьих рук (Барклай – Нибур – Дюма), должно быть взято под большое сомнение. Даже если такой разговор имел место, то одно дело – частное мнение командира бригады, не несущего ответственности за свои слова, коим был Барклай в 1807 г., и совсем другое – план военного министра, принятый после серьезного анализа всех деталей обстановки и трезвой оценки последствий. Так же сомнительна и другая логическая линия, прослеженная М. И. Богдановичем, что якобы разговор с Барклаем Нибур передал Г. Ф. К. Штейну, от него по цепочке план узнал К. Ф. Кнезебек, а затем Вольцоген, а потом уже Фуль и Александр I[259]. Версия, которую очень хорошо принимали на веру в ХIХ столетии, для нашего времени чересчур сложна, этот разговор, передавшийся через пять слушателей, можно сравнить только с испорченным телефоном.