Помоги проекту - поделись книгой:
Достигнув 16 (28) октября Можайска, корпуса Великой армии далее следовали по дороге на Смоленск с интервалом до 10 верст в следующем порядке: гвардия, 3-й, 8-й, 5-й и 4-й армейские корпуса, в арьергарде находился 1-й корпус маршала Л. Н. Даву. Главные силы российской армии М. И. Кутузова двигались южнее Смоленского тракта, по дороге через с. Кузово, Сулейка, Дуброво и Быково, авангард под командованием генерала М. И. Милорадовича (2-й и 4-й пехотные, 2-й и 4-й резервные кавалерийские корпуса) следовал между армией Кутузова и Старой Смоленской дорогой, а корпус М. И. Платова (15 казачьих полков), усиленный 26-й пехотной дивизией генерала И. Ф. Паскевича, следовал за противником по Старой Смоленской дороге, в районе которой действовали также несколько армейских партизанских отрядов.
19 (31) октября в Вязьму прибыл Наполеон, а 21 октября (2 ноября) он выступил с гвардией, частью резервной кавалерии и вестфальским корпусом дальше к с. Семлево, оставив в городе 3-й армейский корпус маршала М. Нея с задачей сменить в арьергарде войска 1-го корпуса. 4-й армейский корпус вице–короля Э. Богарне и 5-й (польский) корпус ген. Ю. Понятовского располагались в тот день в 7 верстах к востоку от Вязьмы, а арьергард Даву – под с. Федоровское, в 17 верстах от города. Милорадович и Платов, учитывая растянутое расположение противника, условились о совместной атаке на следующий день.
В 4 часа утра 22 октября (3 ноября) авангард Милорадовича выступил из с. Спасское (20 верст восточнее Вязьмы), выслав вперед 2-й и 4-й резервные кавалерийские корпуса с 17-й пехотной дивизией, которые составили правую колонну. Среднюю колонну образовали 4-я пехотная дивизия и егерская бригада 11-й пехотной дивизии под командованием принца Е. Вюртембергского, а левую колонну – войска 4-го пехотного корпуса под командованием генерала А. И. Остермана–Толстого. Корпус Платова с 26-й дивизией находился в это время между Царевым–Займищем и с. Федоровское. Как раз в этот день выпал первый снег.
В 8 часов утра кавалерия Милорадовича подошла к с. Максимово, откуда атаковала двигавшуюся в колонне по Старой Смоленской дороге 1-ю бригаду 13-й пехотной дивизии генерала Т. П. Нагля, рассеяла ее и преградила путь двигавшемуся от с. Федоровское корпусу Даву. Но передовые части французского арьергарда продолжили движение, оттеснив русскую конницу с дороги. В это время к месту боя стали подходить отставшие от кавалерии полки 17-й пехотной дивизии ген. З. Д. Олсуфьева, а задержавшийся с выступлением Платов, услышав звуки боя, атаковал части Даву, защищавшие с. Федоровское, и занял его. К 10 час. утра к дороге вышла 4-я пехотная дивизия принца Вюртембергского и отрезала войскам Даву путь дальнейшего отступления. Одновременно на позицию к селам Большой и Малый Ржавец стали выдвигаться полки 4-го пехотного корпуса Остермана–Толстого. Оценив обстановку, двигавшийся к Вязьме Богарне остановился, развернул свои войска и занял позицию у д. Мясоедово для помощи Даву и противодействия колоннам Милорадовича. Во 2-ю линию был подтянут 5-й (польский) корпус Понятовского, а чуть позднее Ней выслал из Вязьмы к ним в поддержку 11-ю пехотную дивизию генерала Ж. Н. Разу. Войска Богарне оттеснили с дороги русскую пехоту, но к этому времени Милорадович уже устроил несколько батарей, которые начали интенсивный обстрел двигавшихся по направлению к Вязьме колонн Даву. Вследствие этого французский арьергард, теснимый с тыла Платовым, вынужден был свернуть с большой дороги вправо и пробираться на соединение с Богарне по пересеченной местности, потеряв при этом бульшую часть обоза. Под прикрытием стрелковых цепей расстроенные войска Даву подошли к позиции вице–короля, обошли ее с тыла и заняли место на правом фланге.
Около 14 часов дня Милорадович организовал атаку силами 26-й, 17-й и 4-й пехотных дивизий на занимаемую противником поперек дороги позицию. На левом фланге в наступление против войск Даву перешел 4-й пехотный корпус, которому удалось значительно потеснить неприятеля. Опасаясь обхода с фланга, Богарне отступил к Вязьме и занял высоты впереди города, но позже, из–за сильного огня русской артиллерии и возникшей угрозы для его флангов, отступил в город. Французам нужно было время, чтобы эвакуировать через р. Вязьму отставших, тыловые службы и скопившиеся на улицах обозы.
В 16 часов дня Милорадович приказал 11-й пехотной дивизии очистить город. Впереди с развернутыми знаменами в атаку под музыку пошел Перновский пехотный полк во главе с генерал–майором П. Н. Чоглоковым. Вслед за ним другие полки дивизии ворвались в Вязьму, уже объятую огнем. В тот момент, когда в центре города еще продолжался бой, в Вязьму с северо–восточной стороны вошла 26-я пехотная дивизия, поддержанная казаками Платова. К 18 часам город был очищен от неприятеля, российские войска занялись тушением пожаров, а вышедшие из Вязьмы части Великой армии, уничтожив мосты на р. Вязьме, заночевали в лесу при 18 градусном морозе и разыгравшейся метели. Правда, в следующие дни мороз сменила оттепель, снег растаял и дорога стала труднопроходимой. В четырех корпусах Великой армии, участвовавших в боях под Вязьмой, в тот день находилось в строю от 30 до 40 тыс. человек, их потери составили до 4 тыс. убитыми и ранеными и 3 тыс. пленными (в числе последних был генерал. Ж. Б. Пеллетье). Российские войска захватили обозы и 3 орудия и освободили значительное число русских военнопленных, содержавшихся в городе и в Предтеченском монастыре. У Милорадовича и Платова в тот день в строю находилось от 25 до 30 тыс. человек, а их убыль составила около 1800 человек. Это первый бой, в котором разница в потере бойцов в разы была в русскую пользу. Для Великой армии это являлось опасным симптомом.
Но основные силы Кутузова участия в боях не принимали, лишь совершили переход от с. Дуброво (27 верст от Вязьмы) к с. Быково (10 верст от города), а выделенные для поддержки общей атаки две кирасирские дивизии под командованием генерал–адъютанта Ф. П. Уварова, Тульский казачий полк и две гвардейские конные батареи, не имея возможности переправиться по заболоченной местности через р. Улицу, простояли у города. Они поддержали атаку войск Милорадовича лишь артиллерийским огнем. Безусловно, бои под Вязьмой значительно ухудшили стратегическую ситуацию Великой армии. И если ранее Наполеон рассматривал возможность нанесения контрудара по преследовавшим его российским войскам, но после получения донесения о сдаче Вязьмы он отказался от этого намерения и отдал приказ об ускоренном движении к Смоленску.
Как мы можем заметить на этом примере, Кутузов, находясь вблизи города в достаточно выгодной позиции, старался не втягивать свои главные силы в бой с противником (об этом свидетельствовали многие мемуаристы), а предпочитал выделять лишь ограниченное количество войск, чтобы подгонять противника и держать его постоянно в напряжении. Необходимо сказать, что действия Кутузова не раз подвергались критике со стороны российского монарха, стремившегося держать все дела под своим контролем. В их переписке содержится достаточно много личных упреков царя в адрес генерал–фельдмаршала. Приведем, к примеру, выдержки из письма Александра I Кутузову от 30 октября, в котором давалась оценка событий октября месяца: «Непонятное бездействие ваше после счастливого сражения перед Тарутиным, чем упущены те выгоды, кои оно предвещало и ненужное и пагубное отступление ваше после сражения под Малоярославцем до Гончарово уничтожили все преимущества положения вашего, ибо вы имели всю удобность ускорить неприятеля в его отступлении под Вязьмой и тем отрезать по крайней мере путь трем корпусам: Даву, Нея и Вице–Короля… Имея превосходную легкую кавалерию, вы не имели довольно отрядов на Смоленской дороге, чтобы быть извещену о настоящих движениях неприятеля… Ныне сими упущениями вы подвергли корпус графа Витгенштейна очевидной опасности… Обращая все ваше внимание на сие столь справедливое опасение, Я напоминаю вам, что все несчастия от всего проистечь могущие, останутся на личной вашей ответственности. Пребываю вам всегда благосклонный»[407]. Адресат, прочитав такой текст, вряд ли почувствовал «высочайшую благосклонность», скорее – наоборот. Тем более что слишком многое в словах российского императора было справедливо, хотя по горячим следам трудно судить о произошедших событиях на расстоянии, не зная всех обстоятельств.
Все же к непосредственной заслуге главнокомандующего необходимо отнести в целом удачную организацию параллельного преследования противника по боковым дорогам в сочетании с непрерывными ударами многочисленных отрядов конницы и партизан. Результаты были поразительные. Двигаясь без флангового прикрытия к Смоленску, части Великой армии постоянно таяли от беспрерывных стычек с русскими, свирепствовавшего голода, начинавшихся холодов, все увеличивавшихся лишений и резкого падения дисциплины. Но именно эти, крайне пагубные для французов, факторы способствовали в некоторой степени быстроте движения наполеоновских частей к Смоленску, как к пункту, где это ужасное отступление должно было кончиться. Надежда на предстоящий отдых подстегивала и ускоряла марши некогда победоносных частей. Кроме того, сама по себе весьма реальная возможность со стороны шедших параллельно русских войск отрезать и истребить какой–либо французский корпус или встать на пути Великой армии ускоряли отступление.
Русская армейская разведка в этот период в избытке добывала командованию сведения о противнике, но стремительно разворачивающиеся события быстро обесценивали их. Только оперативная информация в сочетании с инициативой частных начальников приводили к успеху. Так, например, под Ляховым 28 октября (9 ноября) результатом предприимчивости командиров армейских партизанских отрядов стало окружение и затем пленение бригады Ж. П. Ожеро (в плен попало 1700 человек).
Наполеон же отступал к Смоленску фактически «с закрытыми глазами». Коленкур писал, что поскольку «состояние нашей кавалерии и быстрота нашего передвижения не позволяли нам высылать разведки, то мы не имели сведений о неприятеле»[408]. Французский полководец первоначально планировал даже внезапное нападение на русский авангард под Славковым, но полученные известия о неудачах корпусов на Двине заставили его ускорить движение к Смоленску. Виктору с войсками корпусов Сен–Сира и Удино он приказал вернуть отбитый русскими Полоцк. В предписании Виктору говорилось: «Начинайте наступление… от этого зависит спасение армии»[409]. Для поддержки именно этого наступления (к Полоцку и Витебску) для открытия сообщения с корпусами, действовавшими на р. Западная Двина, и для облегчения продовольствия главных сил Великой армии, отступавших по Смоленскому тракту на Духовщину, был направлен 4-й армейский корпус Э. Богарне, правда, как раз в тот момент, когда русские в довершение всего уже заняли и Витебск. Но при переходе к Духовщине, при переправе через р. Вопь, атакованный казаками Платова Богарне потерял 28 октября (9 ноября) в районе с. Ярцево почти весь обоз и 64 орудия, а потери только пленными составили около 4 тыс. человек, хотя, по выражению самого Платова, «брато в плен мало, а более кололи». Наступление на Полоцк не состоялось, и остатки корпуса Богарне быстро отошли к Смоленску на соединение с главными силами.
Бои под Красным
Первоначально, прибыв в Смоленск, Наполеон надеялся, что сможет организовать армию и стабилизировать обстановку. Но части, прибывшие из Москвы, уже имели плачевный и неприглядный вид. Деморализацией в значительной мере были поражены все рода войск – от солдат до среднего командного звена, поровну делившие все тяготы и лишения отступления. По воспоминаниям Л. Г. Пьюбиска, занимавшего интендантскую должность в Смоленске, офицеры выламывали окна в его квартире и требовали хлеба, а рядовые, по его мнению, были «похожи на людей, убежавших из сумасшедшего дома»[410]. Французский император рассчитывал, что небольшой отдых позволит восстановить в рядах порядок и дисциплину, поднять боеспособность, а выдача пайков вернет в строй отставших и дезертиров. Но лелеялись эти надежды напрасно. Отсутствие продовольствия и действия русских войск разрушили и эти ничем не подкрепленные надежды императора французов. Поступившие сообщения о неудачных действиях Э. Богарне на р. Вопь, капитуляции Ожеро, сдаче Витебска заставили его принять решение о дальнейшем отходе, ввиду невыгодности складывавшейся ситуации. Кроме того, в тот момент не имелось никаких сведений об армии П. В. Чичагова, а это был весьма тревожный симптом. Для отступления Наполеон выбрал Минскую дорогу, так как ошибочно полагал, что Кутузов, не доходя Смоленска, двинулся на север на соединение с Витгенштейном.
Для русского командования складывалась чрезвычайно выгодная обстановка. Кутузов, анализируя сложившуюся ситуацию и многочисленные сообщения разведки, выделял три возможных пути отступления для Наполеона, в то же время считая, что противник может пойти на риск разделения своих сил по трем дорогам. Все же на основании разведданных он принял решение продолжить движение своих главных сил «прямо на Красное и далее к Орше на операционную линию неприятеля»[411]. К этому времени уже стало известно, что Витгенштейн занял Чашники и угрожает коммуникациям Наполеона с севера. Исходя из этого, Кутузов полагал, «что главное поражение, которое неприятелю нанести можно, должно быть между Днепром, Березиною и Двиною…»[412]. Не имея сведений о Чичагове, главнокомандующий считал, что основная роль выпадает на долю войск Главной армии и Витгенштейна. Финляндский корпус генерала Ф. Ф. Штейнгеля, попытавшийся в сентябре выполнить свою часть «петербургского плана», после не очень удачной попытки наступления от Риги в сторону Вильно, отказался от этого замысла из–за недостатка кавалерии и решил присоединиться к войскам Витгенштейна[413]. Но это частное изменение некоторых деталей плана не влияло в целом на благоприятное складывание для русских стратегической ситуации и оставляло хорошие возможности для полной и успешной реализации задуманного замысла.
На флангах дела в тот момент складывались следующим образом. Первый отдельный корпус Витгенштейна постоянно подпитывался подкреплениями – рекрутами, запасными батальонами, С.—Петербургским и Новгородским ополчениями, частями Финляндского корпуса под командованием генерала Ф. Ф. Штейнгеля, и его численность возросла в октябре до 40 тыс. человек. Фактически корпус превратился в полноценную армию. После долгого периода ведения «малой войны» Витгенштейн, усиленный частями Финляндского корпуса генерала Ф. Ф. Штейнгеля, перешел к активным действиям и 6 – 7 (18 – 19) октября его части вытеснили противника из Полоцка. Тем самым левый фланг Великой армии был поставлен под угрозу. В августе – сентябре на Волынь прибыла Дунайская армия, где соединилась с 3-й Обсервационной армией. После соединения войска на этом участке возглавил адмирал П. В. Чичагов и стал командовать с 10 (22) сентября 3-й Западной (объединенной) армией, а Тормасов отбыл в Главную армию Кутузова. Прибытие новой русской армии коренным образом изменило расклад сил и на правом фланге Великой армии. Русским удалось в короткий срок очистить всю Волынскую губернию и оттеснить противника за р. Буг. Кроме того, Чичагов приступил к выполнению «петербургского плана» – оставив для прикрытия с тыла против саксонцев и австрийцев усиленный корпус генерала Ф. В. Остен–Сакена в районе Брест–Литовского, он с главными силами двинулся на Минск. Разгромив мелкие отряды под Ново–Свержене и Кайданове войска Чичагова уже 4 (16) ноября заняли Минск, тем самым перерезали главную коммуникационную линию Наполеона.
В этих условиях правильность выбора Кутузовым направления движения на коммуникационную линию противника подтвердили события 3 (15) – 7 (19) ноября – бои под Красным. Наполеон, отступая из Смоленска и предполагая встретить на Минской дороге лишь казачьи партии, был удивлен, увидев русскую пехоту. Появление армии Кутузова у Красного было для французов неожиданным. Главные силы Кутузова, осуществляя параллельное преследование, сумели обойти с юга Смоленск и встать на пути отступающей Великой армии у Красного, угрожая полностью перерезать дорогу из Смоленска на Оршу. Первоначально Красный, выбив немногочисленный гарнизон, занял отряд генерал–адъютанта А. П. Ожаровского (два конных, четыре казачьих и один егерский полки). 2 (14) ноября дивизия генерала М. Клапареда выгнала русских из города и Ожаровский вынужден был отступить на 4 версты к с. Кутьково. В это время основные силы Кутузова (четыре пехотных корпуса и две кирасирских дивизии) находились в 30 верстах от Красного. Вечером 3 (15) ноября с прибытием к Красному основных сил Наполеона Ожаровский окончательно был сбит с дороги на Оршу дивизией молодой гвардии генерала Ф. Роге. Но под рукой у Наполеона под Красным находились в тот момент лишь гвардия и корпуса Ж. А. Жюно и Ю. Понятовского. Нужно было дождаться прибытия из Смоленска корпусов Э. Богарне, Л. Н. Даву и авангарда М. Нея. А русские войска генерала М. А. Милорадовича (два пехотных и один кавалерийский корпуса) уже смогли выйти на Смоленскую дорогу у д. Ржавки и фактически отрезать от Красного оставшиеся у Смоленска французские корпуса.
4 (16) ноября полки Милорадовича у с. Мерлино встретили корпус Богарне, который сначала попытался прорваться по дороге, а после лишь ночью смог в обход и скрытно, окольными путями, пройти к Красному проселочными дорогами, бросив обоз и артиллерию. Кутузов к этому времени уже подошел к д. Шилово (5 верст от Красного) и там оставался весь день, даже не помышляя об атаке города.
Утром 5 (17) ноября оба главнокомандующих решили перейти к активным действиям. Но если Наполеону нужно было обеспечить прохождение к Красному корпуса Даву, поэтому он поставил цель отвлечь на себя главные силы русских, то Кутузов планировал наступление на Красный, исходя из ложных сведений об отступлении Наполеона с гвардией к Лядам (на самом деле к этому времени отступили лишь корпуса Жюно и Понятовского). Поэтому он отдал приказ о выступлении генералу А. П. Тормасову во главе трех пехотных корпусов, они должны были через д. Кутьково дойти до д. Добрая и тем самым перерезать дорогу на Оршу после Красного. Генералу Д. В. Голицыну с 3-м пехотным корпусом и 2-й кирасирской дивизией было приказано наступать через д. Уварово на Красный. Войска Милорадовича, расположившись параллельно дороге, должны были первоначально пропустить корпус Даву, а затем вместе с Голицыным атаковать его.
Утром 1-я и 2-я дивизии Молодой гвардии перешли в наступление на д. Уварово, а русские упорно защищали занятые позиции. Кутузов, увидев гвардию в деле и узнав, что Наполеон еще находится в Красном, верный избранной им методе, тут же приостановил обходное движение войск Тормасова. Милорадович, как и было ему предписано, пропустил двигавшийся корпус Даву (четыре дивизии, одна за другой), а затем атаковал его. Даву, как и Богарне, вынужден был сойти с основной дороги, бросить часть обоза и артиллерию и идти в обход уже проселочной дорогой, чтобы достичь Красного. Наполеон, узнав, что русские части совершают движение в направлении с. Доброе и тем самым могут отрезать его, приказал начать отступление от Красного к Орше, не дожидаясь подхода Нея. У с. Доброе передовые полки Тормасова напоследок успешно атаковали французский арьергард, но так и не смогли его отрезать от основных сил.
Но самые суровые испытания выпали на долю войск маршала М. Нея. На следующий день, 6 (18) ноября, через Красный, когда французов там уже не было, попытался прорваться авангард Нея. Части его корпуса вынуждены были задержаться в Смоленске, и возник значительный разрыв в движении между ним и корпусом Даву. У Нея насчитывалось 6 – 8 тыс. солдат в строю и примерно столько же нонкомбатантов, или так называемых «шатунов». События развивались по примерно такому же, но более драматичному сценарию, как с Богарне и Даву. Правда, русские были уверены, что уже все французские корпуса покинули Смоленск, поэтому войска Милорадовича даже стояли тылом к Смоленску. И первоначально Нею удалось продвинуться, но затем он был остановлен перед Красным и последующие отчаянные атаки оказались бесплодны ввиду численного преимущества русских. Чтобы выиграть время, Ней задержал прибывшего русского парламентера с предложением о сдаче, затем, дождавшись темноты и собрав всех боеспособных (около 3 тыс. человек), двинулся вправо от дороги, в сторону Днепра, и по тонкому льду, положив в качестве мостков бревна и доски, переправился через реку у м. Сырокоренье. Его уже считали погибшим, но окружным путем 8 (20) ноября он добрался, отбиваясь от казачьих полков Платова, до Орши и привел до 800 человек. Это все, что осталось от его корпуса.
Генерал барон Г. Жомини, сам участник Русского похода, очень критично отнесся к решению Наполеона отступать целой армией эшелонами от Смоленска, он полагал что французский полководец «сделал при этом более тяжелую ошибку, что неприятель преследовал его не сзади, а в поперечном направлении, почти перпендикулярно к середине его разобщенных корпусов. Три дня боя под Красным, столь пагубные для его армии, были результатом этой ошибки»[414]. Общие потери французов под Красным были ужасающими – более 10 тыс. человек убитыми, от 19 до 30 тыс. пленными, в руки победителей попало 200 – 266 орудий (цифры разнятся), огромный обоз, несколько орлов и даже маршальский жезл Даву. Потери русских войск составили 2 тыс. убитыми и ранеными. Это при том, что главные силы Кутузова фактически не участвовали в трехдневных боях, которые главнокомандующий в реляции назвал генеральным сражением, за что в армии многие получили награды, а самому Кутузову была пожалована почетная приставка к титулу «Смоленский».
Березина
В то же время надо признать, что, несмотря на чувствительные удары, Великая армия еще сохраняла боеспособность, хотя и попала в тяжелейшее положение. После значительных потерь под Красным французский император надеялся задержать Кутузова у Орши под защитой Днепра. В Орше он переформировал остатки войск, назначил пункты сбора для безоружных солдат, приказал сжечь все кареты и экипажи, уничтожить понтонные парки, чтобы взять лошадей для оставшейся артиллерии. Правда, у него практически не оставалось конницы, оставались спешенные части и гвардейская кавалерия (1600 всадников). Поэтому из числа генералов и офицеров, сохранивших лошадей, он лишь составил конвой под названием Священный эскадрон.
В распоряжении Наполеона с присоединенными двумя фланговыми корпусами оставалось под ружьем примерно 37 тыс. человек и где–то столько же вне строя против 120 тыс. русских у Чичагова, Витгенштейна и Кутузова. Но у французского императора уже не было под рукой стратегического резерва. Последний свежий корпус Виктора был брошен против Витгенштейна. Почти одновременно в Оршу прибыли донесения о неудаче Виктора под Чашниками и о занятии Минска Чичаговым – важнейшей тыловой базы Великой армии на ее путях сообщений с Европой. Последнее сообщение было крайне неприятным для Наполеона. Последствия могли быть катастрофическими, так как противник не только перерезал операционную линию в тылу, но и угрожал Борисову – главному узлу коммуникаций Великой армии на р. Березине. Наполеон вынужден был форсировать отступление от Орши и отдал приказ Удино и Домбровскому двинуться к Борисову, удержать переправу до прибытия главных сил и отбросить Чичагова с Минского направления.
Несмотря на сложность плана, принятого к руководству после сдачи Москвы, русское командование было близко к его осуществлению. Хотя к этому времени уже имелись отклонения от первоначально выработанного замысла, центральная идея плана прекрасно согласовывалась со сложившейся обстановкой и с русской стороны был создан тактический перевес сил. После сражения под Красным участь Великой армии во многом зависела от согласованности совместных действий войск Чичагова, Витгенштейна и Кутузова, с разных сторон загонявших Наполеона в готовящуюся ловушку.
9 (21) ноября авангард Чичагова под командованием генерала К. О. Ламберта быстро направился к Березине и, используя данные разведки, внезапно напал и выбил только что подошедшего генерала Г. Домбровского из Борисовского тет–де–пона. 10 (22) ноября армия Чичагова полностью заняла линию Березины и начала переправу на другой берег. Сведения Чичагова о Великой армии были неопределенными. По показаниям пленных, Наполеон приближался со 100–тысячным войском, от Кутузова же он получал сообщения о большом расстройстве отступающих французов. Сам Чичагов был чрезвычайно уверен в конечном результате, что даже издал анекдотичный приказ о поимке Наполеона с описанием его примет[415]. Но за самоуверенность адмиралу пришлось поплатиться. 11 (23) ноября его авангард под командованием генерала П. П. Палена (сменившего раненого Ламберта), двигавшийся без предварительной разведки, был внезапно атакован передовыми силами маршала Удино у д. Лощница и отброшен к Борисову. Чичагов, полагая из расспросов пленных, что перед ним два корпуса – Удино и Виктора, очистил левый берег и тем самым лишил себя активной роли в предстоящих событиях.
В это время Кутузов продолжал преследование Великой армии лишь кавалерией, а главные силы направил на Копыс. По его оценкам, численность всех войск Наполеона в треугольнике Борисов – Черея – Толочин простиралась до 60 тысяч. Витгенштейн, узнав от пленных о движении Удино к Борисову, усилил давление на оставшийся перед ним корпус Виктора. Великая армия оказалась в полном окружении. Французская разведка не располагала сведениями о движениях русских войск, прибегала к расспросам местных жителей и искала проводников. Сам Наполеон опрашивал лиц, знакомых с местностью. Выслушав генералов Г. Дода де ла Брюнри и А. А. Жомини, он остановился на предложении Жомини переправиться выше Борисова и далее следовать маршрутом на Вилейку к Вильно. Перед Наполеоном стояла только одна цель – вырваться из кольца. Он отказался от ранее принятого плана пробиваться на Минск и приказал Маре подготовить продовольствие в Вильно, а часть запасов направить в Вилейку. Отыскание и обеспечение переправы через Березину было возложено на маршала Удино. Наполеон, по словам жены маршала, даже заявил Удино: «Вы будете моим слесарем и отопрете мне эту дверь»[416]. Непосредственно переправу у Студенки указал командир бригады Ж. Корбино, совершивший от Глубокого рейд для соединения с Удино.
С целью обмануть Чичагова южнее Борисова была устроена ложная переправа у д. Ухолоды. Это мероприятие было подкреплено успешной операцией по дезинформации противника. Начальник штаба Удино, генерал Г. Лорансе, собрал старожилов и усиленно расспрашивал их о возможности переправы у Ухолод. Задержав нескольких из них как будущих проводников, он тем самым внушил остальным, что Наполеон будет там переправляться. Местные жители М. Энгельгарт и Л. Беннинсон ночью перешли Березину и сообщили об этом Чичагову[417].
Для высшего командного состава русских войск, действовавших в это время в районе Березины, не было важнее вопроса, чем о предполагаемом направлении движения Великой армии и вероятного места ее переправы. В создавшейся обстановке у Наполеона оставалось три возможных варианта: движение на Игумен (переход Березины южнее Борисова); прорыв у Борисова (лобовое наступление на Чичагова и восстановление моста); путь в направлении Вилейки (переправа севернее Борисова). Хотя Наполеон остановился на последнем варианте, все трое русских главнокомандующих считали наиболее вероятным южное направление. В какой–то степени французский император сделал ставку на здравомыслие противника и этот расчет оправдал себя.
Кутузов в своей переписке с подчиненными хоть и предлагал удерживать Зембинское дефиле (против Студенки), но считал, что противник попытается прорваться на Волынь, и прямо указывал на переправу в Ухолодах. С целью воспрепятствовать прорыву главных сил Великой армии на юг армия Кутузова получила направление на Нижнее Березино. Старый главнокомандующий, разбирая обстановку, писал императору об этом 14 (26) ноября: «Главные силы нашей армии следуют прямо на местечко Березино, как для восприпятствования неприятелю взять налево к Игумену, также и потому, что единственно по сему направлению можно найти продовольствие, достаточное для корпуса армии»[418]. Такого же мнения придерживался Платов и Витгенштейн. Последний был введен в заблуждение движением арьергарда Виктора к Лошницам. Виктор поступил вопреки приказу Наполеона и оставил неприкрытой Лепельскую дорогу. В создавшейся ситуации Витгенштейн мог беспрепятственно достичь Студенки и уничтожить неприкрытую с тыла переправу. Для этого было достаточно провести глубокую разведку севернее Борисова. Витгенштейн же принял решение, основываясь на непроверенных разведданных, двинуться на Борисов[419].
Многие в русских штабах, хотя и предполагали большую вероятность переправы Наполеона в Ухолодах, считали, что предварительно необходимо собрать точные данные. С этой целью в «авангард» был направлен генерал Ермолов, чтобы на основе разведывательных сведений выбрать для движения верное направление. Для координации действий всех трех групп русских войск на Березине были отправлены специальные команды для установления связи и передачи информации, в частности, отряды под командованием М. Ф. Орлова и А. И. Чернышева. Но информированность Чичагова о мнении Кутузова и Витгенштейна сыграла роковую роль. Сначала адмирал, войска которого должны были прикрыть три пути, по которым Наполеон мог осуществить отступление, растянул свои силы, а затем, обманутый французами, сосредоточил как раз главные силы на юге и оставил почти неприкрытым север, хотя к этому времени его войсковая разведка уже располагала сведениями о готовящейся переправе у Студенки[420].
В создавшейся для Великой армии критической ситуации Наполеон проявил максимум энергии. Он вынужден был одновременно решать двойную задачу: наступательную – по отношению к 3-й Западной армии и оборонительную – относительно войск Витгенштейна и Кутузова. В качестве главной ударной силы и прикрытия использовались еще боеспособные свежие левофланговые части, в авангарде – Второй армейский корпус Великой армии под командованием маршала Н. Ш. Удино (14 тыс. человек), в арьергарде находился 9-й армейский корпус маршала К. Виктора (8 тыс. человек).
С 14 (26) по 17 (29) ноября происходила переправа Великой армии через Березину у д. Студенка. 400 саперов и понтонеров под командованием генералов Ф. Шасслу–Лоба и Ж. — Б. Эбле сумели построить два моста на козлах, причем наводка мостов производилась стоя по грудь в ледяной воде. 14 (26) ноября Великая армия начала переправу, причем мосты несколько раз ломались. Первыми перешли на другой берег войска Удино, оттеснив небольшой русский заслон под командованием генерала П. Я. Корнилова. Витгенштейн, не имевший точных сведений о противнике, не смог нанести удар по незащищенной с фланга переправе и, двигаясь на Борисов, лишь напирал с тыла на арьергард Виктора. В результате его войскам удалось 15 (27) ноября отрезать и на другой день пленить у Старого Борисова только дивизию генерала Л. Партуно. Основные силы Кутузова находились на большом удалении от Березины, а прибывшие в район переправы отряды генералов М. И. Платова и А. П. Ермолова не успели принять участия в боевых действиях.
С 14 (26) по 17 (29) ноября на обоих берегах Березины происходили ожесточенные бои, в ходе которых обе стороны понесли чувствительные потери. 16 (28) ноября на правом берегу Чичагов, подтянув с юга и сосредоточив свои войска, безуспешно пытался сбить переправившегося неприятеля с позиций у д. Брили, а войска Витгенштейна на левом берегу, усиливая давление на противника, медленно приближались к Студенке, причем подразделения вводились в дело по частям, а атаки производились по инициативе лишь частных начальников.
В отличие от целеустремленных действий Наполеона оба российских военачальника в тот день не проявили должной решительности. Утром 17 (29) ноября последние части арьергарда корпуса Виктора перешли на правый берег Березины и зажгли мосты, оставив на произвол судьбы обозы и охваченных паникой «одиночек». Отсутствие общего руководства, несогласованность и разрозненность действий Чичагова и Витгенштейна позволили Наполеону переправить через Березину боеспособные силы и затем вывести их через Зембинское дефиле на Вилейку. Однако его потери при Березине составили от 25 до 40 тыс. человек. В руки к русским попала почти вся остававшаяся французская артиллерия, обоз и большое число пленных. Убыль русских войск за 4 дня боев также была весьма чувствительна и составила, по разным данным, от 8 до 14 – 15 тыс. человек.
Тот «генерал–зима», который, по мнению многих французских авторов, погубил Великую армию, на этот раз явно благоволил Наполеону. Непроходимые весной и осенью Зембинские болота, через которые лежал дальнейший путь отступления, были скованы морозом (25 – 30 градусов), что позволило французам пройти через них. Этому же способствовало оставление в целости Чичаговым мостов и гатей на Зембинской дороге, хотя и не все историки считали, что заблаговременное уничтожение гатей в значительной степени затруднило бы путь движения Великой армии или тогда войска Наполеона могли погибнуть в болотах.
Наполеон на Березине действовал с большим риском и максимальной энергией, так как его армия находилась в крайне опасном положении. Войска Чичагова и Витгенштейна, каждого в отдельности, не уступали силам Великой армии. Если бы оба военачальника, даже после переправы, проявили больше упорства, инициативы и смелости в решениях, исход событий на Березине был бы полностью гибельным для французов. С точки зрения открывавшихся, но не реализованных перспектив действия всех трех командующих – Кутузова, Чичагова, Витгенштейна – представляли собой цепь грубых оплошностей.
Тактический успех в критической ситуации на Березине позволил Наполеону в некоторой степени компенсировать стратегические просчеты и спасти жалкие крохи своих войск. Нужно признать, что высшее командование России не смогло в полной мере реализовать «петербургский план» окружения и уничтожения противника в заранее заданном районе. Не хватило тактического мастерства осуществить на практике правильные стратегические задумки. Взведенная пружина березинской ловушки не сработала. Об этом прямо писал по горячим следам Александр I Чичагову и Витгенштейну: «Великая цель, Мне кажется не достигнута. Наполеон перешел Березину с войском своим расстроенным, но не истребленным»[421]. Русское общественное мнение обвинило Чичагова в том, что именно он позволил Наполеону «ускользнуть», однако вина за подобный исход сражения в равной степени лежит и на Кутузове, и на Витгенштейне. Необходимо также сказать, что, несмотря на допущенные российскими военачальниками промахи, события при Березине имели катастрофические последствия для Великой армии, которая как военный организм фактически перестала существовать, не случайно во французском современном языке слово «Березина» стало синонимом катастрофы.
«Никогда еще ни одна армия не находилась в более отчаянном положении, – считал участник переправы Г. Жомини, – и не выходила из него с большей силой и искусством. Томимая голодом, погибавшая от морозов, удаленная на 500 лье (2000 км) от своего операционного базиса, атакованная спереди и сзади на обоих берегах болотистой реки, посреди обширных лесов, – разве могла такая армия надеяться на спасение и на возможность ускользнуть?.. Не знаешь, чему больше удивляться: операционному ли плану, приведшему русскую армию из Молдавии, Москвы и Полоцка к реке Березине, как сборному месту для заключения мира, – плану, который должен был бы закончиться пленением страшного противника, – или же поразительному упорству преследуемого таким образом льва, сумевшего проложить себе путь к спасению»[422]. С мнением известного военного теоретика трудно не согласиться. Другой не менее знаменитый военный писатель, К. Клаузевиц, отдавая должное французскому героизму, большее внимание в своих выводах уделил результатам: «Честь свою Наполеон здесь спас в полной мере, и даже приобрел новую славу, но исход переправы все же был крупным шагом к полной гибели его армии. Мы знаем, сколько из всей армии дошло до Ковно, и Березина явилась последним существенным ударом, приведшим к этому результату. Таковым же был и общий ход всего отступления. За исключением самого себя, своих лучших генералов и нескольких тысяч офицеров, он из всей армии назад почти никого не привел. Следовательно, когда говорят: он довел до конца труднейшее отступление, то это следует понимать лишь номинально; то же можно сказать об отдельных моментах отхода»[423]. Недаром и большинство историков называют события на Березине катастрофой для Великой армии. «При Березине, – писал А. Н. Попов, – окончилась судьба великой армии, заставлявшей трепетать Европу, она перестала существовать в военном отношении, ей не оставалось другого способа для спасения как бегство»[424].
Победоносное окончание кампании
Но все же основная цель была достигнута: Великая армия была разгромлена и понесла в 1812 г. невосполнимые потери. После событий на Березине М. И. Кутузовым был разработан новый план, по которому стали действовать русские войска, так называемый ноябрьский план Кутузова по «истреблению бегущего неприятеля». Он был изложен 19 ноября (1 декабря) 1812 г. в предписаниях адмиралу П. В. Чичагову, генералам М. А. Милорадовичу, П. Х. Витгенштейну, М. И. Платову, а также в рапорте Александру I. Преследование главных сил Великой армии по маршруту Плещеницы – Молодечно – Сморгонь – Вильно поручалось 3-й Западной армии Чичагова, под командование которого переходил казачий корпус Платова. Последнему предписывалось «выиграть марш над неприятелем, атаковать оного в голове колонн и флангах, истреблять переправы, жечь заготовленные им магазейны». Резервом Чичагова должен был служить корпус генерала С. А. Тучкова (бывший корпус генерала Ф. Ф. Эртеля), получивший приказ догнать 3-ю Западную армию на марше. 1-му отдельному пехотному корпусу Витгенштейна, к которому был присоединен отряд генерал–адъютанта П. В. Голенищева–Кутузова, было приказано действовать правее Чичагова, в направлении на Вилейку, и далее с целью отрезать 10-й армейский корпус маршала Э. Макдональда и не допустить его соединения с остатками Великой армии. Чтобы исключить возможность подхода к основной группировке неприятеля Австрийского вспомогательного корпуса К. Ф. Шварценберга, авангарду под командованием Милорадовича и Главной армии предписывалось следовать от р. Березины левее Чичагова – по двум дорогам на Новые Троки. Войскам корпуса генерала Ф. В. Остен–Сакена, непосредственно противостоявшим австрийцам, ставилась задача сковать корпус Шварценберга и воспрепятствовать его движению к Вильно. Для обеспечения порядка в тылу армий Кутузов 21 ноября (3 декабря) предписал губернским ополчениям следовать в недавно освобожденные губернии для несения там гарнизонной, этапной и тыловой службы, а также для выполнения полицейских функций и конвоирования пленных[425].
Была поставлена основная цель – не допустить подхода фланговых корпусов на помощь основной группировке Великой армии и уничтожать ее в ходе активного преследования силами кавалерийских отрядов. С этой целью все армейские партизанские отряды получили задачи перерезать коммуникации неприятеля. Основными исполнителями должны были стать Чичагов и Витгенштейн, войска которых ранее действовали на флангах и, в отличие от Главной армии, не были так утомлены длительными маршами.
Нужно сказать, что сильный мороз в последующие после Березинской переправы дни сильно воздействовал на остатки Великой армии. Суровые для французов погодные условия привели к огромным потерям. По дороге в Вильно остались десятки тысяч обезображенных трупов, погибших как от наступивших холодов, так и от голода. Как вспоминал про конец кампании прапорщик Р. М. Зотов: «Наши военные действия ограничивались собиранием по дороге пленных, а та работа была самая миролюбивая. Они рады были сдаваться, потому что имели в перспективе пищу, а может быть и одежду. Да и передовая наша армия не больше нас делала. Морозы действовали за нас вдесятеро сильнее – и от Березины до Немана погибли более 60 т[ысяч] неприятелей, не сделав ни одного выстрела!»[426]
Еще в ноябре Наполеон получил известие о заговоре генерала–республиканца К. Ф. Мале, бежавшего из тюремной больницы в Париже и объявившего о смерти императора в Москве (попытка неудавшегося государственного переворота). Это был для французского полководца опасный симптом – следствие его долговременного отсутствия в Европе. 23 ноября (5 декабря) он прибыл в м. Сморгонь, где продиктовал печально известный последний («погребальный») 29-й бюллетень Великой армии. В нем он впервые вынужден был сказать об отступлении (это стало невозможно отрицать), а также дать свою трактовку неудачам в России, свалив все на влияние зимних холодов. В то же время он принял решение об отъезде в Париж, полагая, что в сложившейся ситуации он может «внушать почтение Европе только из дворца в Тюильри». В Сморгони французский император собрал маршалов и объявил им о своем отъезде и передал командование остатками Великой армии И. Мюрату как лицу, имевшему высший титул, а затем в сопровождении немногочисленной свиты выехал в Вильно. 25 ноября (7 декабря) он пересек русскую границу под Ковно, затем, безостановочно находясь в пути, пересек Польшу и Германию и 6 (18) декабря прибыл в Париж. Прибыл, чтобы организовать новую армию.
Многие историки его отъезд из Сморгони называют бегством, и, наверно, в каком–то смысле они правы. Как полководец, развязавший войну, Наполеон не имел морального права покидать остатки своих войск. Этот поступок нанес ему непоправимый урон в глазах его солдат, вызвав аналогии с Египетской экспедицией. Но Наполеон являлся не только полководцем, но и императором. К такому решению его подталкивала в первую очередь боязнь потерять власть и трон, а в данном случае интересы армии для него были вторичными. В тех условиях трудно было не заметить полного развала армии, но сам Наполеон полагал, что вывел армию, попавшую в критическое положение на Березине, а она уже в дальнейшем сможет стабилизировать ситуацию.
Но этого не произошло. Великая армия, несмотря на подход ряда свежих частей, быстро растаяла и не смогла закрепиться ни на одном рубеже на западной русской территории. Так, перед отъездом Наполеон приказал двигавшейся от Вильно 34-й пехотной дивизии Великой армии под командованием генерала Л. А. Луазонаостановиться в Ошмянах. Она формировалась из французских, итальянских полков и войск мелких германских княжеств Рейнского союза (иногда называлась «княжеской дивизией»). Но, брошенная на поддержку отступающих войск, она уже не была способна изменить общую ситуацию, а под влиянием сильных холодов ее численность за несколько дней с 7,5 тыс. сократилась до 3 тыс. человек, и она не могла сдержать натиск авангарда Чичагова. Необходимо сказать, что грянули настоящие морозы (проявился тот «генерал–зима», о котором любят вспоминать французские авторы), температура достигала в конце ноября (начале декабря) до минус 20 – 25 градусов. 26 – 28 ноября (8 – 10 декабря) только жалкие остатки Великой армии от Сморгони дошли до Вильно, где они могли бы получить достаточно продовольствия и привести себя в порядок. Перед отъездом Наполеон приказал Мюрату собрать армию в Вильно, удержать за собой город и остановиться там на зимние квартиры. В частности, Наполеон приказал дать голодным и уставшим бойцам восьмидневный отдых в городе. Но все наполеоновские части уже потеряли боеспособность, а преследование со стороны русских (преимущественно конными и легкими войсками) велось безостановочно. Мюрат, как преемник Наполеона на высшем посту, счел за благо уже 28 ноября (10 декабря) вывести войска на дорогу к Ковно, оставив большое количество раненых в Вильно. По занятии города в плен к русским попало только наполеоновских генералов семь человек. При выходе из города, на Понарской горе, подъем на которую обледенел, французы вынуждены были бросить весь транспорт, остатки артиллерии, даже казну Великой армии (около 10 миллионов франков), и остаток пути до Ковно совершить в основном пешком. Достигнув 29 ноября (11 декабря) Ковно, они, не задерживаясь в городе, стали переправляться через Неман. Русская конница в последний период безраздельно господствовала на всей территории отступления французов. Войсковая разведка обеспечивала постоянное поступление данных о маршрутах отступления войск Наполеона. Это позволяло русскому командованию оперативно оказывать давление на противника, совершать обходные движения, навязывать бои на марше и окружать города. Русские отряды уже 28 ноября (10 декабря) заняли Вильно, захватив в плен до 15 тыс. человек и значительное количество запасов[427].
В декабре Кутузов уже после взятия Вильно разработал новый план боевых действий. Он решил дать отдых утомленной долгими переходами Главной армии в районе Вильно, доукомплектовать и собрать отставших. Другое мнение на этот счет имел Александр I, он всячески подгонял своего старого главнокомандующего и писал ему 2 (14) декабря: «Никогда не было столь дорого время для нас, как при теперешних обстоятельствах и потому ничто не позволяет останавливаться войскам нашим, преследующим неприятеля ни на самое короткое время в Вильно»[428]. Преследование остатков Великой армии, отступавших на территорию Восточной Пруссии, Кутузов поручил 3-й Западной армии адмирала П. В. Чичагова, казачьему корпусу генерала М. И. Платова и армейским партизанским отрядам. 1-му отд. пех. корпусу ген. П. Х. Витгенштейна была поставлена задача отрезать и окружить действовавший на левом фланге Великой армии 10-й армейский корпус маршала Э. Макдональда, войска которого все еще находились под Ригой. Ему было приказано действовать через Вилькомир и Кейданы на Россиены, чтобы перерезать Макдональду путь отступления в Восточную Пруссию. Для вытеснения и преследования правофланговой группировки Великой армии (австрийцев и саксонцев) Кутузов выделил корпуса и отряды генералов Ф. В. Остен–Сакена, П. К. Эссена, С. Л. Радта и С. А. Тучкова. Они продвигались на Слоним, а затем на Белосток с целью воспрепятствовать возможному движению корпуса Шварценберга в Восточную Пруссию или на Варшаву. Позднее их поддержал авангард Главной армии под командованием генерала М. А. Милорадовича. Одновременно российские войска, находившиеся под Ригой под командованием генерала Ф. О. Паулуччи, начали преследование Макдональда. При этом всему командному составу было указано на необходимость дать почувствовать пруссакам и австрийцам, что неприятель – не они, а французы. Главным результатом такой политики стало заключение 18 (30) декабря Таурогенской конвенции, по условиям которой Прусский вспомогательный корпус (ок. 20 тыс. человек) был объявлен нейтральным. В итоге у Макдональда осталась лишь 7-я пехотная дивизия, и он был вынужден быстро отступить от Тильзита к Кенигсбергу, но при этом, несмотря на все старания, российским войскам не удалось отрезать его. Необходимо сказать, что командовавший наполеоновскими войсками И. Мюрат в начале декабря попытался собрать и сосредоточить под Кенигсбергом разрозненные отступающие остатки Великой армии, используя свежие части резервного корпуса маршала Ожеро. Но прямым следствием подписания Таурогенской конвенции стал быстрый уход французских войск из Восточной Пруссии в направлении на Данциг, Торн и Позен. Мюрат полностью отказался от мысли оборонять Кенигсберг, а затем 4 (16) января сдал командование вице–королю Э. Богарне и самовольно отбыл из армии в Неаполитанское королевство. В январе 1813 г. вся Восточная Пруссия была очищена от неприятельских сил.
На левом фланге российские военачальники уже в середине декабря стали вступать в переговоры с австрийским командованием (генерал И. В. Васильчиков договорился об оставлении без боя Белостока, а ротмистр А. Н. Чеченский из отряда партизана Д. В. Давыдова – об оставлении Гродно). 18 (30) декабря Кутузов направил к Шварценбергу своего дипломатического чиновника И. О. Анстета с полномочиями на заключение перемирия. Уже к середине декабря ни одного вооруженного солдата противника не оставалось на территории Российской империи. 25 декабря 1812 г. (6 января 1813 г.), в день Рождества Христова, были подписаны манифесты о благополучном окончании Отечественной войны («О принесении Господу Богу благодарения за освобождение России от нашествия неприятельского») и «О построении в Москве церкви во имя Христа Спасителя в ознаменование благодарности к промыслу Божию за спасение России от врагов»[429].
17 (29) декабря Главная армия получила приказ начать движение в герцогство Варшавское, имея задачу действовать на левый фланг австрийских войск с целью вынудить их уйти на свою территорию. При этом левофланговой группировке Остен–Сакена, стоявшей на р. Буг, было приказано не предпринимать активных действий и лишь наблюдать за отступлением австрийцев в Галицию. Таким образом Шварценберг получил коридор для отвода своих войск и возможность отделения от главных сил Великой армии, в дальнейшем российское командование согласовывало с ним свои действия на территории герцогства Варшавского. В январе 1813 г. войска Чичагова блокировали крепости Данциг, Торн и Модлин, в которых находились значительные неприятельские гарнизоны. 12 (24) января 1813 г. с Шварценбергом был согласован план отхода австрийских войск, 16 (28) января составлен проект перемирия, а 27 января (8 февраля) войска Милорадовича заняли Варшаву. Проявляя подчеркнуто лояльное отношение к австрийцам, российская армия продолжала активно преследовать другие контингенты Великой армии: 1 (13) февраля корпус генерал–адъютанта Ф. Ф. Винцингероде нанес поражение саксонским войскам генерала Ш. Рейнье под Калишем. Потери саксонцев составили около трех тысяч убитыми, ранеными и пленными. В результате реализации плана Кутузова российские войска заняли герцогство Варшавское, очистили от неприятеля Восточную Пруссию и вышли на линию р. Одер.
Разрабатывая новые планы, Кутузов безусловно учитывал и внешнеполитический фактор: появление на российской границе сильной и боеспособной Главной армии должно было произвести сильное впечатление на монархов Пруссии, Австрии и германских государств и способствовать их переходу в стан противников Наполеона.
Необходимо сказать, что в период после ноября 1812 г., особенно после Березинской переправы, в тех тяжелых и суровых условиях все чины Великой армии, от рядового до маршалов, были охвачены общим желанием – спастись. Фланговые части да лишь жалкие остатки, в большинстве – командные кадры, смогли покинуть Россию. Выйти удалось из более чем 600 тыс. бойцов, по разным подсчетам, от 40 до 100 тыс. человек. Дезорганизация армейского организма была полная. 15 (27) декабря 1812 г. в трактир г. Гумбиннена, где находились высшие офицеры французской армии, ворвался грязный и оборванный бородач. Прежде чем ординарцы собрались выдворить его на улицу, он обратился к одному из обедающих: «Генерал Дюма, вы меня не узнаете?.. Я – арьергард Великой армии, маршал Ней»[430]. Потери русской армии также были достаточно велики, их можно оценить примерно в 300 тыс. человек. К концу года численность всех войск, вышедших к своим границам, равнялась примерно 87 тыс. человек, из них в рядах Главной армии под командованием Кутузова насчитывалось чуть более 27 тыс. бойцов[431]. Русские части, проделавшие поход от Москвы до западных границ, просто нуждались в отдыхе и пополнении.
Генеральские обиды под занавес кампании
Последним и самым заметным актом генеральских разборок на высшем уровне стала опала главнокомандующего 3-й Западной армии адмирала П. В. Чичагова, на которого общее мнение не без помощи Кутузова возложило ответственность за неудачи на Березине. Фигура Чичагова в силу своей неординарности вызывала в среде генералитета резкое раздражение. Первоначально в 1812 г. Александр I вверил ему Дунайскую армию для осуществления экспедиции на Балканы. С этой точки зрения назначение казалось в какой–то степени оправдано, но когда его армия была переброшена на главный театр боевых действий, сухопутный адмирал без опыта командования армейскими соединениями такого масштаба воспринимался при удалении от морских просторов уже как недоразумение. Как иронично заметил Д. С. Дохтуров, «наш адмирал управляет все по ветрам», а М. И. Кутузов считал, «что моряку нельзя ходить по суше»[432].
Помимо профессиональной предвзятости армейских генералов в отношении моряков, многие современники указывали на независимый характер Чичагова и его весьма критическое отношение к России. В своих воспоминаниях Р. С. Эдлинг писала: «Чичагов не скрывал величайшего презрения к своей стране и своим соотечественникам». Аналогичную характеристику адмирала оставил и Ж. де Местр: «Он воспитывался в Англии, где научился презирать свою страну и все, что там делается»; «презрение и даже глубокая ненависть ко всем установлениям своей страны, в которых видит он лишь слабоумие, невежество, преступления и деспотизм»[433]. Подобные взгляды в момент патриотического подъема также диссонировали с общим настроением. Чичагов, пользовавшийся доверием императора, всегда имел много врагов в высших эшелонах власти, но очень скоро приобрел противников среди командного состава и в своей армии. Немаловажным фактором стало личное, затаенное до времени, неудовольствие Кутузова (Чичагов был послан сменить его на посту главнокомандующего Дунайской армией для скорейшего подписания мира с турками). Хотя не только Чичагов, но и Кутузов с Витгенштейном, оставившие его один на один с Наполеоном, в равной степени допустили явные промахи в Березинской операции и должны были по справедливости разделить ответственность за ее исход, вся вина пала на адмирала. Чичагова стали называть в военных кругах не иначе как «ангелом–хранителем Наполеона». Так, вспоминая появление в конце кампании Чичагова в Вильно, генерал А. М. Римский–Корсаков следующим образом описал его прибытие в Главную квартиру: «Адмирал сей в общем мнении на весьма невыгодном счете. Сами военные простить ему не могут утечку Наполеона и нет человека ему доброжелательствующего»[434]. Под давлением общественного негодования Чичагов вскоре покинул свой пост.
Антикутузовские настроения мало затрагивали низы армии, и офицерский корпус в целом находился во власти официальных представлений о «победителе Наполеона». В конце кампании лишь некоторые штабные сотрудники позволяли себе негативно оценивать главнокомандующего в своей частной переписке. Одним из таких смельчаков оказался А. А. Закревский, продолжавший мыслить и писать в духе «русской» партии («за что произвели его в фельдмаршалы?»; «по милости вышних начальников мундир нам носить не хочется»). Он также резко высказывался по поводу награждения в Вильно Александром I Кутузова высшим военным орденом Св. Георгия: «Надел на Старую Камбалу Георгия 1-го класса. Естли спросите за что, то ответа от меня не дождетесь»[435].
В Вильно в конце кампании император встретился с Р. Вильсоном и заявил, что у него много претензий к Кутузову: «Он избегал, насколько сие оказывалось в его силах, любых действий противу неприятеля… но московское дворянство стоит за него и желает, дабы он вел нацию к славному завершению сей войны. Посему я должен… наградить этого человека орденом Св. Георгия, хотя тем самым нарушу его статут, ибо это есть высочайшая награда в Империи… Но, к сожалению, выбора нет – надобно подчиниться вынужденной необходимости». Если же принимать на веру цитату из сочинения английского генерала, то под московским дворянством царь, конечно, разумел все российское благородное сословие, поскольку вслед за Ростопчиным многие москвичи как раз ругали Кутузова за сдачу и пожар первопрестольной. Тут уместно привести и мнение другого, не менее знаменитого иностранца и брата русского генерала – Жозефа де Местра: «…решали все природные русские, которые не желали делиться славой с иноземцами. Сами избрав Кутузова, они хотели создать для него гигантскую репутацию, для чего надобно было не только приписать ему все заслуги и неимоверно преувеличить оные, но еще отнести все его ошибки на счет других, что и было сделано»[436]. Бесспорно, элементы истины есть в этих словах. Кутузов в общественном мнении навсегда остался «спасителем Отечества», а Александру I всего лишь досталась роль «избавителя Европы».
В конце кампании 1812 г., в связи с прибытием к войскам в Вильно императора, происходила большая раздача отличий, наград и чинов, что послужило причиной очередных неудовольствий и личных обид в генеральской среде. «Сказать должно однакож, – писал 16 декабря из Главной квартиры А. М. Римский–Корсаков, – что интриг пропасть, иному переложили награды, а другому не домерили». Примерно в тех же тонах высказывался об этом и Н. Н. Раевский: «Раздают много наград, но лишь некоторые даются не случайно»; затем, перечисляя генералов, удостоенных высшего внимания, сделал приписку, весьма характерную для многих современников: «А я, который больше всех, чтобы не сказать один, трудился, должен дожидаться хоть какой–нибудь награды»[437]. В дошедшей до нас частной переписке в конце кампании многие генералы высказывали своим близким недовольство большим количеством отличий своих коллег и жаловались на то, что их заслуги не были оценены по достоинству.
Осторожность полководца или «золотой мост»?
Подводя итоги, необходимо в первую очередь коснуться одной историографической концепции – теории «золотого моста» («Pont d’Or»), которой придерживались многие отечественные авторы, а из советских исследователей талантливо доказывал академик Е. В. Тарле (до того момента, пока ему в порядке партийной критики не указали на явный идеологический промах). Согласно этой концепции, Кутузов во второй этап войны предоставлял Наполеону коридор для свободного отхода из России, то есть строил ему «золотой мост». Само выражение строить «золотой мост» М. И. Кутузов употребил в беседе с английским представителем в Главной квартире русской армии Р. Т. Вильсоном. Оно и попало в историографию со слов этого генерала, относившегося к главнокомандующему очень критически. По мысли Вильсона, делал это Кутузов для того, чтобы в случае полного поражения (или гибели) Наполеона в 1812 г. плодами победы в Европе в ущерб России не воспользовалась Англия, главный противник французской империи. Надо сказать, что резонов для подобных мыслей и у современников, и у историков было много. Причем свидетельств участников событий (высокопоставленных генералов и штабных сотрудников), подтверждавших прямо или косвенно эту теорию, можно было найти с избытком. На существование подобной стратегии наводили и сами факты – поведение Кутузова во время Тарутинского сражения (отказался атаковать главными силами противника), отход русских по его приказу после Малоярославецкого сражения, задержка по его вине ввода в бой главных сил под Вязьмой и Красным, медлительность его действий во время событий на Березине. Несмотря на благоприятные случаи отрезать отдельно следовавшие французские корпуса, все они (хотя и неся большие потери) всякий раз соединялись с главными силами Великой армии. Неоднократно у Кутузова возникала возможность встать на пути движения находившихся в крайне бедственном положении войск Наполеона и затем, действуя по обстановке и используя все имеющиеся средства или нанести мощный удар, или окружить противника, добиться разгрома если не всех, то части корпусов Великой армии. Но каждый раз этого не происходило из–за противодействия (по мнению очень многих) именно главнокомандующего.
В данном случае уместно привести мнение одного из участников кампании К. Клаузевица: «Русские редко опережали французов, хотя и имели для этого много удобных случаев; когда же им и удавалось опередить противника, они всякий раз его выпускали; во всех боях французы оставались победителями; русские дали им возможность осуществить невозможное; но если мы подведем итог, то окажется, что французская армия перестала существовать, а вся кампания завершилась полным успехом русских, за исключением того, что им не удалось взять в плен самого Наполеона и его ближайших сотрудников. Неужели же в этом не было ни малейшей заслуги русской армии. Такое суждение было бы крайне несправедливо»[438].
Но чаще всего даже компетентные в военном деле современники затруднялись разумно объяснить такое поведение русского военачальника, оно или оставалась загадкой, или истолковывалось боязнью на непредсказуемую реакцию и ответные ходы гениального французского полководца. Исходя из логики военного человека того времени, такие действия оставались непонятными и необъяснимыми. Конечно, никто не мог предъявить ему обвинений в симпатиях к французскому императору или в трусости на поле боя, вся его предыдущая военная карьера и раны на лице свидетельствовали против этого. Хотя Наполеона не грех было опасаться, слишком много самонадеянных европейских генералов до 1812 г. жалели, что не испытывали такого чувства, и за это жестоко поплатились. Французского полководца уже давно сопровождала аура непобедимости, и ни один его противник не мог не принимать во внимание или игнорировать сам этот факт.
Все же для понимания происходившего необходимо исходить из того, что Кутузов был мудрым и весьма опытным полководцем и политиком, стремившимся выполнить поставленную перед ним главную цель – победить Наполеона в очень сложных и драматических условиях 1812 г. А побеждать можно разными путями. Причем ведь для него речь шла не о славе выигранных отдельных сражений (большинство современников как раз высказывали упреки в его адрес по поводу отдельных боестолкновений), а он отлично осознавал, что нужно выйти победителем в кампании, поэтому заранее расставил сети, в которые должен был попасть французский император. Для него скорее всего неважны были тактические промахи, но он очень хорошо просчитывал стратегически ситуацию, что не раз доказывал своей боевой практикой. Кутузов в 1812 г. продемонстрировал удивительную военную выдержку и терпеливость, и, если бы создались благоприятные обстоятельства, он, без сомнения, как боевой генерал, разгромил Наполеона (хотя понимал, что такое счастливое событие вряд ли произойдет). А в стратегическом плане он действовал очень грамотно и безукоризненно, во всяком случае не допустил ни одного стратегического ляпа, в отличие от Наполеона. Кутузова можно обвинять в лени и недеятельности (в силу возраста), но, безусловно, он являлся самым опытным русским генералом, притом очень хитрым (даже в житейском плане), осторожным и проницательным. Кроме того, он реально знал все плюсы и минусы русских войск, понимал, что еще плохо русская армия могла осуществлять сложные маневренные действия (как раз именно этого чаще всего от него требовало окружение), видел другие недостатки по сравнению с французской армией, но в то же время очень хорошо пытался использовать все промахи противника и объективные факторы на пользу русского оружия: значительные расстояния, погоду, голод в частях Великой армии, а главное – время, это был лучший союзник. Да и к тому же важно было сохранить боеспособность армии на будущее, а оно могло быть самым разным. Так, по словам князя А. Б. Голицина, старый главнокомандующий утверждал в конце кампании 1812 г.: «Я желаю, чтобы существование большой нашей армии стало для Европы действительностию, а не химерою; хотя она и уменьшается во время похода, но месяц отдыха и хорошие квартиры снова ее поставят на ноги. Только это решит вопрос и привлечет Германию на нашу сторону»[439]. Кутузов, не желая попросту тратить силы, всегда высказывал недовольство понесенными потерями русской армией во второй период войны: «За десятерых французов не отдам я одного русского, – говорил он. – Неприятели скоро все пропадут, а если мы потеряем много людей, то с чем придем на границу?»[440] Думается, что этот старый и умудренный огромным военным опытом полководец, осуществляя параллельное преследование Наполеона, знал и отлично понимал, что он делал и какие цели преследовал. Видя перед собой отступающего противника, войска которого возглавлял талантливый и выдающийся военачальник, способный использовать малейший промах преследователя для изменения ситуации в свою пользу, он не хотел подвергать армию лишнему риску, все взвешивал и старался действовать только наверняка. Быть осторожным и взвешенным в решениях человеком отнюдь не означало бояться своего противника, а только правильно оценивать его возможности. Ведь находился он не за карточным столом, а распоряжался судьбами людей, одетых в солдатские шинели, страны в целом, и был ответственен перед Россией в час народных испытаний, а поэтому оставался крайне осторожным. Действительно цена его решений была чрезвычайно велика, в 1812 г. от них зависело будущее державы.
Главные итоги кампании 1812 г.
В каждом межгосударственном противоборстве в вопросе о соотношении сил и средств закономерность состоит в том, что выигрывает делающий меньше ошибок, более предусмотрительный и решительный, выигрывает тот, у кого больше резервов и кто лучше ими маневрирует. Наполеон и русское командование в первый период войны вынуждены были действовать под влиянием обстановки и руководствуясь предвоенными стратегическими установками. Если говорить о действиях русской армии, то в первый период войны они диктовались стратегическим планом отступления ввиду превосходства сил противника. Это позволило военному руководству целенаправленно проводить линию, выработанную до начала войны, и соблюсти преемственность в системе ведения военных действий, несмотря на замену командующих лиц. После взятия французами Москвы каждая из сторон ожидала практического претворения в жизнь своих долгосрочных замыслов. Если Наполеон был искусно введен в заблуждение и продолжал строить ошибочные политические планы заключения мира, то, напротив, для русского командования возникла ситуация, которая предусматривалась довоенными проектами и рекомендациями русских разведчиков, а именно: действовать свежими силами с флангов на растянутую коммуникационную линию противника. В то время как Наполеон тяготился бесплодным ожиданием предложений о мире, идея выработанного нового русского плана базировалась на правильном расчете сил, пространства и времени. Во время отступления из России Наполеон пытался последовательно закрепиться на нескольких рубежах и на каждом этапе решить локальные задачи. Зачастую он руководствовался соображениями престижа. Но в силу опережающих действий русской армии на флангах ему приходилось оставлять намеченные рубежи и отказываться от поставленных целей. Русское командование в этот период находилось в более благоприятных условиях. Прочно захватившие инициативу на всех участках театра войны русские войска старались действовать на опережение и руководствовались планом окружения противника в заранее заданном районе. События на Березине стали закономерным финалом войны. Для французов – катастрофой, для русских – логическим исходом процесса реализации планирования военных действий. Несмотря на сложность русского плана, командованию удалось сосредоточить значительную часть сил и окружить противника в районе Березины. Наполеон же, использовав последний стратегический резерв в России, имел под рукой жалкие обломки своих первоначальных корпусов. Но французский император проявил чудеса организационной энергии и предпринял отчаянные усилия для спасения своей армии и сумел провести успешную операцию по дезинформации, что в конечном итоге позволило вывести оставшихся в строю из района окружения. Можно только констатировать, что русское командование на Березине не использовало прекрасные возможности для полного уничтожения войск противника.
Разбирая в целом военные события 1812 г., необходимо отметить ряд противоположных процессов, протекавших в стане воюющих сторон. Имея громадное численное превосходство в начале войны, Наполеон постепенно распылил свои силы и напоследок остался без резервов. В противовес этому русское командование рационально использовало резервы, смогло мобилизовать значительные людские и материальные ресурсы и сконцентрировать главные силы в решающий момент и в решающем месте. Эти явления были обусловлены и тесно связаны между собой. Они вытекали из предвоенной подготовки сторон. С французской стороны эти тенденции развития явились следствием слабой разработки стратегического планирования, на основе ложных идей из–за отсутствия достоверной информации. С русской стороны этот процесс вытекал из верного стратегического расчета перед войной и дальнейшего развития планирования в этом направлении.
На предстоящую войну с Россией Наполеон смотрел как на самое трудное и крупное предприятие, которое он когда–либо начинал. Были мобилизованы громадные людские и материальные ресурсы всей Европы, собраны невиданные по масштабам того времени силы – более 600 тыс. человек. Значительные усилия были предприняты и наполеоновскими разведывательными службами, чтобы поставить своему императору всю необходимую информацию для готовящейся войны против России. Но с этой задачей тайные службы империи не смогли успешно справиться. Необъективный характер данных, а зачастую отсутствие каких–либо правильных сведений – вот одна из главных причин, породившая политические иллюзии и стратегические просчеты у Наполеона. А. Шувалов, разбирая по свежим следам ошибки императора французов, считал, что главная его погрешность «…состояла в том, что он основал планы свои на политических расчетах. Сии расчеты оказались ложными и здание ево разрушилось; не должно думать, чтобы он полагался на возмущение народа, напротив того – скорее на слабость кабинета и на усердие употребляемых им агентов»[441]. Французский император явно не знал внутриполитическую ситуацию в России и надеялся, что после первых успехов французского оружия русское дворянство заставит царя искать мира. Другая его ошибка заключалась в том, что принимались во внимание только регулярные русские части и не учитывалась способность русского народа подняться на борьбу против иноземного нашествия. Наполеон находился в плену иллюзорных понятий об остроте социальных и национальных противоречий в стране, рассчитывая на поддержку определенных сословий и национальных меньшинств.
Неправильные политические представления Наполеона породили ошибки в стратегии и тактике. Его крайне расплывчатая стратегическая концепция была целиком поставлена в зависимость от тактических успехов. В оценке боеспособности русской армии он исходил из представлений времен Аустерлица и Фридланда, игнорируя позитивные перемены, происходившие с 1810 г., накопленный боевой опыт и живучесть национальных военных традиций в России. Операционный план Наполеона был построен на численном преимуществе и тактическом превосходстве над вооруженными силами феодальных государств Европы, к которым причислялась и Россия. Исход войны должен был решиться в одном–двух больших сражениях.
Россия, так же как и французская империя, готовилась к предстоящей схватке, в которой должна была решиться ее судьба. В отличие от французской русская разведка поставляла своему руководству более объективную информацию. Ограниченный круг лиц, имевший отношение к выработке русских планов, исходил при их составлении из слабости внутриполитического положения в зависимых от Франции государствах и наличии там антинаполеоновских и патриотических сил. Полученные перед войной разведывательные сведения о значительном перевесе сил и анализ предшествующих войн Франции заставили принять новую систему ведения войны против такого противника, как Наполеон. В противовес обычной французской доктрине стремительного сокрушения противной армии посредством нескольких мощных ударов русским командованием была принята концепция уклонения от генерального сражения, затягивание военных действий по времени и в глубину своей территории с целью растягивания коммуникаций Наполеона, изматывания его сил и создания условий для численного равновесия. Слабость русского операционного плана компенсировалась наличием четкой стратегической концепции, которая с дальним прицелом и была положена в основу при ведении боевых действий.
С самого начала войны постороннему наблюдателю могло показаться, что Наполеону удалось захватить инициативу в свои руки. Но осуществить свои оперативные замыслы он не смог. Русские армии уклонялись от решительных сражений. Французский император попытался использовать разобщенность двух русских армий на главном театре военных действий и разгромить их поодиночке, используя наступление по внутренней операционной линии против сил Барклая и Багратиона. Приведем мнение немецкого специалиста по военному искусству Кеммерера: «Как только Наполеону удавалось вклиниться между двумя частями неприятельской армии или двумя отдельными армиями, их судьба обычно была решена»[442]. Однако в сложных условиях русскому командованию удалось вывести войска из–под удара превосходящих сил французов и, успешно маневрируя, соединить свои две армии под Смоленском. Желанию Наполеона навязать генеральное сражение с российской стороны было противопоставлено стремление сохранить армию как главную опору национального сопротивления. Русское командование решилось на генеральную битву лишь в глубине своей территории, имея сведения о примерном равенстве сил. После кровопролитного Бородинского сражения силы французов были надорваны, но все еще оставались значительными, кроме того, Великая армия не утратила наступательного порыва. В самый драматический момент войны, когда противник приблизился к стенам Москвы, русский генералитет после жарких споров принял решение пожертвовать древней столицей для сбережения своих сил.
У Наполеона с самого начала войны конкретные оперативные вопросы, вытекающие из обстановки, и погоня за тактическими успехами все больше и больше заслоняли собой перспективы общего стратегического руководства. Длительное нахождение Великой армии в Москве являлось следствием политического просчета (бесплодное ожидание мирных переговоров), имевшего катастрофические последствия. Действия же русской армии были подчинены стратегическому замыслу затягивания военных действий в глубину с целью нанесения решительных ударов с флангов и с тыла по истощенному и измотанному в малых боях противнику. Для выполнения этой задачи русское командование сумело найти принципиально новые оперативно–стратегические решения. В то время, когда Наполеон израсходовал свой последний крупный резерв (корпус Виктора), с русской стороны на флангах были введены крупные свежие регулярные соединения, прибывшие из Финляндии и Молдавии, что кардинальным образом изменило ситуацию на театре военных действий.
Исследователю, решившему впервые обратиться к изучению событий 1812 г., военные действия будут рисоваться как серия ошибок и просчетов с обеих сторон. Действительно, тактические промахи допускали и русские генералы, и французские маршалы. Но у русской стороны необходимо отметить верный выбор стратегической концепции, правильность которой подтвердили последующие события войны. Именно этот выбор разрушил политические, стратегические и оперативные замыслы Наполеона, что и предопределило его поражение.
С этой точки зрения особенно показателен второй период войны. В то время когда в России были мобилизованы значительные материальные и людские ресурсы, решительно использовались все возможные средства для отпора и борьбы с французами (созыв ополчений, поощрение партизанских действий, пропагандистские мероприятия: от религиозных и патриотических призывов к населению до агитации солдат противника), главные силы Наполеона оказались в центре враждебной территории при наличии единственной и чрезвычайно растянутой коммуникационной линии, проходящей через регионы, ставшие ареной боевых действий и имевшие вследствие применения русскими тактики «выжженной земли», крайне скудные возможности для применения реквизиционной системы снабжения войск. Собственно, дальнейшая борьба свелась к обладанию этой коммуникационной линией. Уже начиная обратное движение от Москвы, Великая армия находилась в критическом положении. Не случайно маршал Сен–Сир назвал решение об отступлении «отчаянным» планом[443]. Военные действия во второй период кампании развивались очень быстро. Можно привести аналитические данные П. А. Чуйкевича: путь отступления до Малоярославца в 1213 верст русская армия проделала за 123 дня. Расстояние от Малоярославца до Ковно в 985 верст войска Наполеона преодолели за 49 дней[444]. В данном случае, другим словом как бегство отступление Великой армии не назовешь. Лишь стремительная смена событий, быстрота реакции Наполеона в чрезвычайных обстоятельствах и инстинкт самосохранения, продиктованный смертельной опасностью на Березине, позволили французам избежать полного разгрома. Этому способствовали и парадоксальные ошибки русских генералов, самоуспокоенных удачным ходом кампании и руководствовавшихся соображениями собственного престижа.
Также стоит отметить, что во второй период войны, во время нахождения русской армии в Тарутино, туда с Дона прибыли, идя «без роздыхов», донские ополченческие полки (всего 26 полков – около 13 тыс. сабель). Часть из них попала в новосформированный корпус Платова, другие были распределены в авангард и в армейские партизанские отряды. Прибытие свежих казачьих полков резко увеличило удельный вес конницы (до одной трети) в составе главных сил М. И. Кутузова и оказало значительное влияние на последующий ход военных действий. Все это происходило на фоне прогрессирующего упадка французской конницы с самого начала войны. Когда Наполеон вынужден был из остатков конницы формировать части из спешенных кавалеристов, армия Кутузова стала усиливаться легкой кавалерией (заслужившей в этот период лестную характеристику лучшей в мире). Поэтому неудивительны и успехи казачьих полков во второй период войны, их действительно можно назвать блистательными. Только количественные показатели корпуса Платова (вероятно, значительно завышенные в реляциях) могли впечатлить любого. Если верить бумагам, в 1812 г. ими было взято 30 знамен и штандартов, 500 – 548 орудий противника, от 50 до 70 тыс. пленных. Через руки казаков, действовавших впереди регулярных сил, прошел и почти весь обоз Великой армии – от 10 до 30 тыс. повозок, доставшихся им в качестве трофеев.
Итогом Отечественной войны 1812 г. явилось почти полное уничтожение Великой армии в России. Дорога от Москвы до Немана была усеяна трупами сотен тысяч солдат Великой армии. По окончании боевых действий на русской территории главнокомандующий М. И. Кутузов имел полные основания написать: «Неприятель с бедными остатками бежал за границу нашу»[445]. Маршал А. Бертье, докладывая в начале 1813 г. Наполеону о результатах русской кампании и о катастрофических потерях, также объективно вынужден был сделать вывод: «Армии более не существует»[446]. Более полумиллиона солдат из стран Европы нашли свою гибель или попали в плен в России. Это был тот удар, от которого французская империя уже не смогла полностью оправиться.
Поделиться книгой: