Наполеоновские войны

Крепостная война и освобождение Северной Германии и Голландии

После Лейпцигского сражения значительная часть войск Северной и Польской армий была направлена против войск маршала Даву на Нижней Эльбе. Это был один из лучших маршалов Франции, по уровню сравнимый с самим Наполеоном, но попавший в опалу к императору после Русского похода 1812 г. И его войска вскоре были отрезаны в Северной Германии от Франции. Уже во второй половине октября Северная армия заняла Ганновер и оттеснила войска Даву за р. Биль. Затем Карл–Юхан, выставив заслон против Даву, обратил свои главные силы против датчан, поскольку претензии к ним со стороны Швеции являлись одной из побудительных причин ее участия в коалиции. Датский корпус отступил, а Дания пошла на уступки. 2 (14) января 1814 г. в г. Киле англичанами и шведами был подписан договор с Данией, по которому она отдавала Швеции Норвегию, получая взамен Шведскую Померанию, присоединялась к союзникам и выставляла для войны с Наполеоном корпус в 10 тыс. человек. Тем временем армия Беннигсена обложила Гамбург и Гарбург, которые защищал корпус Даву, а войска генерала Ф. Ф. Винцингероде заняли герцогство Ольденбургское и Фрисландию, а также Дюссельдорф. Летучие отряды генералов А. И. Чернышева, А. Х. Бенкендорфа, Е. Ф. Сталя и полковника Л. А. Нарышкина в ноябре вошли в Голландию, население которой сразу же выступило против французов, а в Амстердаме началось народное восстание. Находившийся здесь корпус генерала графа Г. Ж. Ж. Молитора не смог оказать серьезного сопротивления. Сдавая города и крепости, он вынужден был в силу своей малочисленности и подъема национального движения отойти в Бельгию. В Гааге было сформировано национальное временное правительство, а 20 ноября (2 декабря) в Амстердам прибыл принц Вильгельм Оранский, объявивший о независимости Голландии. Тут же началось формирование Голландского легиона, а на территорию Голландии в дополнение ко всему высадились британские десанты.

Все земли, лежавшие на пути движения во Францию союзников, присоединялись к ним и тем самым расчищали им дорогу. 21 ноября (4 декабря) Швейцария заявила о своем нейтралитете. Еще в Эрфурте Наполеона покинул Мюрат и отправился в свое королевство. Собственно, он уже давно, опасаясь за свое будущее, вел тайные переговоры с австрийцами и англичанами. 19 (31) декабря 1813 г. Австрия выдвинула ультиматум Мюрату – немедленное присоединение к коалиции или потеря прав на престол, то есть она давала понять, что не позволит неаполитанскому королю быть простым зрителем борьбы. 27 декабря 1813 г. (8 января 1814 г.) австрийцы подписали союзный договор с неаполитанским королем. Мюрат, правда, отказывался от претензий на Сицилию, а взамен (за обещание императора Франца позаботиться об его интересах) выставлял 35 тыс. неаполитанцев, которые с юга Италии должны были ударить в тыл французским войскам вице–короля Э. Богарне[523]. В итоге – Франция к концу 1813 г. осталась без союзников, если не считать Итальянского королевства, во главе которого в качестве короля находился сам Наполеон. Фактически после Лейпцигской битвы все развалилось с неожиданной быстротой, а император остался без империи.

Правда, за Рейном Наполеон оставил большое количество французских гарнизонов в блокированных крепостях. И после Лейпцига союзники часть сил (Польская и Северная армия) направили для решения этой проблемы. Причем было принято решение принимать капитуляцию крепостей только на условиях сдачи в плен. До этого часто капитуляции подписывались на почетных условиях (выход гарнизона с оружием или без него, возвращение на родину с условием не принимать участия в боевых действиях какой–то срок, как правило, 6 месяцев). Эта была бескомпромиссная позиция, которая лишь свидетельствовала о серьезных намерениях союзных верхов довести борьбу с Наполеоном до конца.

Самые крупные французские контингенты были сосредоточены под Дрезденом и Данцигом. Оставленный под Дрезденом корпус Гувион Сен–Сира еще до Лейпцигского сражения был блокирован сначала 25 тысячным ополченческим отрядом генерала графа Толстого, затем туда подошли австрийские корпуса генералов графа И. Кленау и маркиза И. Г. Шателера. Собственно, Наполеон как вариант предлагал Сен–Сиру прорваться из Дрездена сначала к Торгау, затем к Виттенбергу и Магдебургу, присоединить гарнизоны этих крепостей, а затем примкнуть к корпусу Даву в Гамбурге. Сен–Сир предпринял несколько активных попыток осуществить этот проект, но безуспешно. 30 октября (11 ноября) была подписана капитуляция, по которой Сен–Сир сдавал Дрезден, оставлял 245 орудий, а его корпус обязался не воевать с союзниками в течение 6 месяцев. Но эти условия не были утверждены союзным руководством, только 15 (27) ноября все солдаты корпуса Сен–Сира были объявлены военнопленными. Таким образом в плен попали почти 35 тыс. французов вместе с 33 генералами во главе с маршалом. Примерно такая же история произошла и с гарнизоном Данцига, который оборонял корпус генерала Ж. Раппа. Командовавший там союзными войсками дядя царя герцог Александр Вюртембергский активно вел переговоры, и 17 (29) ноября была подписана аналогичная с дрезденской капитуляция, которая также была не утверждена Александром I. Окончательная капитуляция на условиях союзников была подписана 17 (29) декабря, по которой крепость была сдана 21 декабря (2 января 1814 г.) с 584 орудиями, а в плен попали больше 10 тыс. человек, в том числе 15 генералов и адмиралов. Ранее, в ноябре – декабре капитулировали гарнизоны крепостей: Замостья, Модлина, Штеттина, Эрфурта, Торгау, Виттенберга, Глюккшадта. Всего, таким образом, за конец года попало в плен около 75 тыс. французских солдат и две с половиной тысячи орудий.

Но союзники продолжали еще блокировать и держать осадные корпуса в Германии в 1814 г. под Глогау, Кюстрином, Магдебургом, Гамбургом, Гарбургом, Девентером, Везелем, Кастелем и др. Но эти крепости превратились в ловушки для их многочисленных гарнизонов (примерно 80 тыс. человек), поскольку они были разрознены и изолированы, их нельзя уже было использовать в полевых сражениях. Причем количество таких крепостей, оставленных в тылу союзников (правда, с меньшими гарнизонами, из–за нехватки сил), стало увеличиваться в 1814 г. в Бельгии, Швейцарии и особенно в самой Франции. Тактика Наполеона была прежней. Можно перечислить основные французские гарнизоны: Майнц, Люксембург, Тьонвиль, Мец, Верден, Лонгви, Безансон, Вюрцбург, Петерсберг, Страсбург, Ней–Брезах, Ландау, Оксон, Бельфор, Фор–Жу, Фальцбург, Бич, Ла–Фер, Петит–Пьер, Лихтенберг, Гюниненгем, Мобеж, Саарлуи, Берген–оп–Зом, Антверпен, Суассон, Реймс, Ла–Фер, Горинхем, Горкум, Маасрихт, Бельфор. Многие из них, самоотверженно выполняя свой воинский долг, сдались лишь по окончании военных действий в 1814 г.

Значение России и ее армии в 1813 г.

Объективный исследовательский анализ действий союзников должен признать, что главную роль в событиях 1813 г. играла российская армия и российская дипломатия. В самом начале 1813 г. Россия была единственной державой, находящейся на континенте в военном противостоянии с наполеоновской Францией, а к концу года уже смогла присоединить и увлечь за собой практически все европейские государства. Как было сказано в манифесте Александра I, подписанном им 6 декабря 1813 г. в Карсруэ: «Не проходит еще года как уже победоносные наши знамена веют на берегах Рейна и ополчавшаяся против нас Европа ныне добровольно шествует с НАМИ…»[524] Русские войска весь 1813 г. вынесли на своих плечах наибольшие невзгоды военных неудач и являлись основным цементирующим началом, позволявшим добиться громких побед. Русские составляли костяк всех четырех армий союзников, а умелая деятельность русской дипломатии способствовала с самого начала созданию, а затем и сплочению и расширению сил коалиции. Во всех крупных сражениях (Лютцен, Баутцен, Дрезден, Гросс–Беерен, Кульм, Деннивиц, Кацбах, Лейпциг) именно русские солдаты принимали на себя главные удары противника, несли основные потери и являлись стержневыми виновниками всех без исключения побед, подорвавших неоспоримое военное превосходство Наполеона в Европе.

Причем именно русские понесли самые большие потери в период военных действий в 1813 г. «При всех, однако, громких успехах кампании нынешней признаться надобно, – писал 28 октября (9 ноября) 1813 г. Барклай де Толли Александру I, – что она собственно нам стоит новых и весьма важных пожертвований: она стоит нам половины армии! …Есть полки, в коих налицо не более уже 100 человек. Недостаток штаб– и обер–офицеров причиною, что и сии малые остатки не могут быть приведены в надлежащий порядок. В амуниции, и особливо в сапогах, рубахах и одежде, солдаты терпят крайнюю нужду. Кроме резервного корпуса, сохранившего еще вид порядочного войска, и кроме войск, находящихся в армии наследного принца шведского, кои менее других употребляемы были в дело и, следовательно, менее других потерпели, все другие действующие корпусы не могут делать значительного счету в армии, и я с тягостнейшим для меня прискорбием должен решительно донести… что они в настоящем положении их ежеминутно приближаются к уничтожению». В письме Барклай, давая «истинное изображение состояния действующей армии» и докладывая по многим вопросам, в частности обеспечения ее всем необходимым на будущую кампанию 1814 г., затронул многие аспекты. В частности, касаясь ее раздробленности и «настоящего образа управления», закончил достаточно веским резюме с точки зрения любого военного: «Ничего не может быть убийственнее для войск… как зависимость их от посторонних генералов. Ничего не может быть полезнее, как соединение их в одну массу, и особливо в такое время, когда мир или война должны обеспечить благосостояние отечества нашего»[525]. Другое дело, что российский император, принимая самые разнообразные решения по обеспечению армии, в первую очередь резервами, пожелал оставить и на будущее раздробленность русских корпусов по армиям союзников. Видимо, Александра I такое положение больше устраивало по политическим соображениям, поскольку нахождение русских войск в каждой армии союзников создавало ему лучшие возможности для личного контроля и воздействия на главнокомандующих.

Наполеон при сражении Арси–сюр–Об. Картина XIX в.

За год воинских лишений 1813 г. у русских возникло определенное братство по оружию с прусской армией (чего нельзя сказать про австрийскую). Это явление вело свои истоки еще с кампаний 1806 – 1807 гг., а закрепилось именно в 1813 г. Русские отлично отдавали себе отчет в вынужденном характере участия пруссаков в кампании 1812 г. против России. Например, М. И. Кутузов в 1812 г. полагал, что Пруссия – противник, который «по несчастным обстоятельствам завлечен в сию войну»[526]. Если и существовала недоброжелательность, то она исчезла с вступлением русских войск в Пруссию. Местное население встречало их как братьев и освободителей. О том, что русским оказывался очень теплый прием (с иллюминацией, цветами и лавровыми венками), свидетельствуют как официальные документы, так и переписка и воспоминания современников и участников событий. В 1813 г. Пруссия, как более слабый и ведомый партнер, полностью доверилась России и действовала в русле ее внешнеполитического курса, хотя и стремилась выжать все выгоды из сотрудничества с русским медведем, но была вынуждена и настроена вести борьбу до решающего исхода. Прусская армия тогда с немецкой стороны являлась главным носителем идеологии освободительного движения. Русским была вполне понятна ненависть пруссаков к французам, чувство мести за поругание национальной гордости, то, что в минимальной степени присутствовало, по разным причинам, у австрийцев. В этот период пруссаки даже ввели униформу, подражающую русским образцам. Многие русские мемуаристы, вспоминая этот поход, называли пруссаков (но отнюдь не австрийцев) термином «наши войска», а под словом «мы» подразумевали только русско–прусские части. Уже с марта 1813 г., как писал генерал Ф. Ф. Довре своим частям: «Войски прусские уже соеденены с нашими и будут смешаны в рядах ваших, дабы горя одинаковым жаром чести и славы разить вместе с нами общих врагов вселенной»[527]. И действительно, позже во всех трех армиях (Богемской, Силезской и Северной) русские и прусские полки, бригады, дивизии и корпуса действовали всегда вместе и поровну делили все тяготы и невзгоды военной жизни, а резерв Богемской армии так одно время и назывался – русско–прусским резервом. Прапорщик лейб–гвардии Семеновского полка И. М. Казаков вспоминал о совместном походе: «Пруссаки шли вместе с нами, и их солдаты разговаривали с нашими… С австрийцами такого лада не было, а на фуражировках бывали и драки»[528]. Необходимо также отметить, что пруссаки в этот период благодаря русской армии почувствовали не только горечь поражений, но и вкус побед, обрели уверенность в своих силах. Пруссия же вновь стала ощущать себя за спиной России великой державой, способной влиять на европейские, в первую очередь германские, государства, лидером своего национального региона.

В этот период нельзя сказать, что исчезли все коллизии в отношениях среди военных. Для русского генералитета с 1813 г. резко изменилась внешнеполитическая ситуация. Помимо Пруссии, в боевые действия против Наполеона на европейском континенте постепенно вступили австрийские и шведские войска. На главном театре военных действий союзниками были созданы четыре армии, из которых только одна Польская армия оказалась по составу русской, и ее возглавил русский генерал (Л. Л. Беннигсен). В остальных (Северная, Силезская, Богемская армии) русские корпуса подчинялись главнокомандующим генералам–иностранцам. Внешнеполитический фактор несколько притупил внутренние противоречия среди российского генералитета. Необходимость противостоять претензиям со стороны прусских, шведских, австрийских (в первую очередь), а затем германских генералов, в связи с пополнением 6-й коалиции войсками лоскутных немецких государств, в определенной степени сплачивала командный состав русской армии. В 1813 – 1814 гг. вопрос старшинства был выведен на международный уровень. Возникла проблема выяснения статуса российских военачальников и их взаимодействия с союзниками. Так, А. И. Михайловский–Данилевский вспоминал о переговорах 1813 г. с пруссаками, когда впервые «зашла речь о том, кому в случае совокупного действия русских и прусских войск надобно будет начальствовать русскому ли генералу или прусскому, с нашей стороны предложено было, чтобы тот принял команду, кто старее в чине…»[529]. Таким образом, именно этими, веками испытанными и проверенными в «партийных» схватках, принципами русские генералы руководствовались в повседневной практике общения со своими коллегами из европейских армий. В то же время еще многоопытный и мудрый М. И. Кутузов при жизни пытался погасить интриги в верхах союзной прусской армии. Так, он следующим образом инструктировал Витгенштейна по поводу пруссаков: «Гарантируя нам больше возможностей и больше ресурсов, этот союз налагает на нас в то же время обязательство поддерживать между генералитетом обоих государств полнейшее согласие. Только оно может обеспечить нам успех, без него же все чудеса храбрости, проявленные нашими войсками, будут напрасными и мы не сможем воспользоваться преимуществом, проистекающим из огромности наших ресурсов по сравнению с противником. Точно так же мы должны в самом зародыше пресекать интриги недоброжелателей, которые бывают особенно сильны в коалициях государств»[530]. Поэтому он рекомендовал поддерживать среди пруссаков влиятельного генерала Г. Д. Шарнгорста («всецело преданного нашему делу»), а не постоянно ему противодействующего «завистника» генерала К. Ф. Гнейзенау. Таким образом в 1813 г. генеральские страсти во многом оказались перенесенными в высшие военно–дипломатические и международные сферы и кипели они теперь главным образом в ставке союзников.

Сражение при Фер–Шампенуазе. Художник В. Ф. Тимм. 1839 г.

Нужно сказать и о роли, которую играл во взаимоотношениях в верхах союзников российский император. Что Александр I стоял у истоков ангтинаполеоновской коалиции, упоминают большинство авторов. Именно его личная позиция сплачивала союзников и определяла их стратегическую линию поведения, хотя в советской историографии, превозносившей только Кутузова, а в биографической литературе других русских генералов, не принято было называть Александра I военно–политическим лидером союзников. Но официально–делопроизводственная документация того периода (переписка Блюхера, Карла–Юхана, Барклая, Беннигсена и других генералов с русским царем) дает полные основания говорить о том, что именно он являлся и теневым главнокомандующим союзными армиями. Во всяком случае, в спорных случаях к нему в первую очередь обращались и докладывали ситуацию главнокомандующие Северной и Силезской армиями. А. И. Михайловский–Данилевский даже в 1815 г. писал о том, что Блюхер «пренебрегает прочими монархами Европы и дорожит только двумя предметами: привязанностию прусской армии и уважением нашего Государя. “Он мой император, – говорит часто почтенный старик, – я ему доношу о моих военных действиях, а уже он пусть сообщает их королю. Он один может меня судить, и я от него принимаю охотно и выговоры, и награждения”»[531]. Александр I в первую очередь (а не Шварценберг) реально контролировал решения Силезской и Польской армий, пытался воздействовать на активность главнокомандующего Северной армией (у Шварценберга не хватило бы авторитета). Ему, а не Шварценбергу подчинялись все русско–прусские корпуса Богемской армии. Фактически под юрисдикцией австрийского главнокомандующего оставались и напрямую подчинялись только австрийские части (в это Александр I не мог вмешиваться). Все же стратегические решения Шварценберга должны были утверждаться советом трех монархов, где преобладающая роль принадлежала Александру I, – прусский король находился под его влиянием с давних пор, а австрийский император был достаточно индифферентен к военным вопросам. Де–факто из четырех армий союзников под русским императорским оком и контролем находились три с половиной армии.

А. И. Михайловский–Данилевский, находившийся в окружении российского императора во время Лейпцигской битвы, считал, что он «начальствовал армиями, а не кто другой, к князю Шварценбергу потеряли доверенность, а прочие два монарха ни во что не вступались». Причем мемуарист указывал, что такая ситуация сложилась не сразу, а постепенно: «Александр, ознакомившись в течении двух месяцев с австрийцами, уже не оказывал им такой уступчивости, как в начале союза своего с ними, при разногласиях он твердо настаивал в своих мнениях. Пруссаки во всем ему покорялись, и сами австрийцы, признавая его возвышенные дарования и отвержение его всяких личных честолюбивых видов, начинали его слушаться, тем более, что присоединение к нам армий Беннигсена, Бернадота и Блюхера увеличивало число войск, непосредственно зависевших от распоряжений государя, истинного Агамемнона великой брани»[532].

Можно даже подписаться под правильностью определения Александра I как «Агамемнона царей Европы» (он таковым являлся в действительности), но вот в честолюбии ему никак отказать нельзя. Просто его честолюбие заключалось не в занимаемой должности (он и так был императором великой державы – куда уж больше), а в общественном признании его заслуг. Стать победителем самого Наполеона – вот его честолюбивая цель! Кроме того, главнокомандующий – это ответственность, а вот от ответственности он всегда устранялся. Да и как умный человек, российский император понимал, что при отсутствии нужного боевого и тактического опыта он не сможет командовать на поле сражений. Как верно заметил об этом тот же Михайловский–Данилевский, в целом положительно отзывавшийся о военных способностях императора: «Сколько я не видел государя, рассуждавшего о военных делах на поле, его мнения были самые основательные и дальновидные, но в нем была какая–то недоверчивость к самому себе, и он имел тот недостаток для военного человека, что он не скоро узнавал местное положение поля сражения, или, говоря техническим выражением, он с трудом мог ориентироваться»[533]. «Недоверчивость к самому себе» и неумение «ориентироваться» – это сильные качества для полководца! Да, одно дело руководить и давать указания главнокомандующим, а другое – каждодневно заботиться о дисциплине, боеприпасах, продовольствии и амуниции, составлять расписания и маршруты, вести полки, расставлять их по месту, направлять в бой, в общем, не царское это дело.

Тут необходимо отметить еще один аспект, поскольку наличие номинального и теневого главнокомандующего с точки зрения военной науки не могло привести ни к чему хорошему, а только грозило возможной катастрофой для войск. Как показал отечественный опыт, русских главнокомандующих (Кутузова в 1805 г., Барклая в 1812 г., Витгенштейна в 1813 г.) присутствие в армии Александра I не просто стесняло, но часто приводило к фактическому отсутствию командования. Они, как люди военные и как верноподданные, привыкли смотреть императору в рот (по всем регламентам – верховному главнокомандующему) и ждали от него руководящих указаний. Царь

упорно этого не хотел понимать. Спасибо, что в начале кампании 1812 г. сановники попросили его уехать из армии. Если Кутузов в 1813 г., уже имея заслуги, смог проводить собственную линию лишь при коррекции царя, то уже «молодой» генерал Витгенштейн фактически полукомандовал армией. В данном случае наличие австрийского главнокомандующего давало возможность хоть почувствовать Александру I сопротивление материала. Русские генералы бы только соглашались с высочайшим мнением. В силу этого он лишний раз старался не вмешиваться в дела управления, а делал это, вероятно, с подачи своих советников (Барклая, Толя, Дибича, Жомини), только тогда, когда решения Шварценберга были слабы в профессиональном отношении или противоречили выработанной стратегической русской линии. То есть российский император, являясь военно–политическим вождем коалиции на континенте, только направлял движения армий в нужное русло, а чаще всего подстегивал медлительного Шварценберга, больше всего боявшегося потерпеть поражение от Наполеона. За год Александр I, безусловно, набрался опыта и мог уже адекватно оценивать военную ситуацию, во всяком случае в стратегическом плане. Но именно благодаря императору и его возрастающему престижу Россия заняла в Европе ведущее место. Примечательна высокая оценка этих усилий самого крупного (после смерти М. И. Кутузова) российского полководца М. Б. Барклая де Толли. 15 января 1814 г., когда русские войска только вступили на территорию Франции, он изложил свои суждения в частном письме к неизвестному адресату: «Если Россия, как возрожденная, выйдет из этой борьбы, покрытая бессмертною славою, и поднимется до высшей ступени значения и могущества, то причину этого надо искать в плане кампании 1813 года, начертанном с предусмотрительностью и остроумием. Особенно же в твердости и неуклонности нашего императора, выносливому терпению и неутомимому попечению которого мы обязаны этим еще никогда невиданным феноменом, что такая огромная и сложная коалиция до сей поры существует и с энергией преследует всю ту же цель»[534].

На высотах Монмартра. Рисунок И. М. Жерена. 1813 г.

Глава 9

Кампания во Франции 1814 г.

«Западня» для Наполеона

Вернувшийся во Францию Наполеон вынужден был, как и в 1813 г., вновь заниматься формированием новой армии. Но если в 1813 г. в его распоряжении еще оставались ресурсы подвластной ему Европы, то к 1814 г. его возможности резко сузились, под его контролем фактически осталась только одна французская территория. Теперь Франция должна была сражаться со всей Европой. Как заметил один рядовой в конце 1813 г.: «Черт возьми, хорошую штуку мы выкинули. Пошли за русскими в Москву, чтобы привести их во Францию»[535]. Но если причину катастрофы Русского похода можно было оправдывать и списывать на непогоду и русские морозы, то кто явился виновником в провале кампании 1813 г.? Изменники–немцы?

Но французский император под влиянием грядущей опасности вновь проявил незаурядную энергию и развил бешеную деятельность, стремясь воссоздать потерянную военную мощь. Опять он смог призвать конскриптов 1815 г. (но на их подготовку нужно было время), мобилизовать жандармов, национальную гвардию, лесников, таможенников и других. Выполняя армейские заказы, интенсивно работала промышленность. Из–за нехватки денежных средств на военные нужды принимались чрезвычайные меры и вводились новые налоги. Но финансы уже оказались истощены в такой же степени, как и армия. Обычно французы в течение 15 лет вторгались на чужую территорию, а когда настал час расплаты и армии союзников готовы были перейти границы империи, все общественные слои охватило уныние и апатия. Но кто–то должен был заплатить по счету? В целом ситуация была неутешительной, а слишком многие, даже крайне уставшие от постоянных войн французы, полагали, что Наполеон уже находится на краю гибели.

В Северной Италии войска Э. Богарне (40 – 50 тыс. человек) с трудом противостояли австрийским силам (75 тыс. человек), а затем с юга в тыл Богарне ударили неаполитанские войска «изменника» Мюрата (40 тыс. человек). В Испании французские части Ж. Сульта и Л. Г. Сюше (около 100 тыс. человек) под давлением англо–испанских войск герцога У. Веллингтона (примерно 125 тыс. человек) уже отошли к Пиренеям и стояли на границах Франции. Но самая неприятная ситуация сложилась на восточной границе у Рейна и в Бельгии, где ослабленные войска под командованием маршалов (около 80 тыс. человек) занимали оборону от союзных армий, численность которых могла в совокупности превысить 300 тыс. бойцов. Отрезанные на Нижней Эльбе части корпуса Л. Н. Даву и изолированные французские гарнизоны в Германии выглядели ненужным довеском, и хотя оттягивали на себя второстепенные силы союзников, изменить стратегически безнадежное положение империи Наполеона уже никак не могли. Хотя французский император предпринял ряд шагов на международной арене, правда, больше свидетельствующих об агонии его режима, так как они во многом противоречили всей его предшествовавшей политике. Он освободил Папу Римского из его заточения во Франции и вернул его в Ватикан, что очень разозлило Мюрата, претендовавшего на Папскую область в Италии. Кроме того, он решил восстановить на престоле низвергнутого им же испанского короля Фердинанда в обмен на прекращение военных действий на Пиренеях. Это позволило бы ему бросить против союзников армию (ветеранов), задействованную в Испании. Но дело ограничилось предварительными соглашениями, а война под давлением англичан на Пиренейском полуострове, у границ Франции, продолжилась. Дипломатическое наступление закончилось провалом. Уже к концу 1813 г. Наполеон находился в полной дипломатической изоляции.

Да и внутренняя ситуация в самой Франции, изнуренной и обескровленной двадцатью годами бесконечных войн и побед, не давала поводов к оптимизму. Страна, общество и экономика уже безмерно устали от постоянного военного напряжения сил и ресурсов, кроме того, это породило общественное недовольство безмерными наборами в армию, резко возросло количество уклонистов и дезертиров. В целом Франция оказалась обложенной войсками превосходящего противника со всех сторон, а внутри страны существовала апатия, недовольство и роялистская «пятая колонна», ждущая своего часа, чтобы возвысить свой голос.

Противоречия в стане союзников

Правда, не все было так просто. Наполеоновская Франция воевала с коалицией государств, поэтому могла оставаться только надежда на внутренние противоречия в стане союзников, которые помешали бы осуществлению их целенаправленных действий. А Наполеон очень хотел бы, чтобы союзники отложили свое наступление во Францию хотя бы до весны 1814 г., тогда бы он смог эффективно использовать дарованную передышку и выставить вполне боеспособную армию. И действительно, единодушия среди членов коалиции не наблюдалось. Победы 1813 г. в Германии породили серьезные проблемы, так как возникла новая международная ситуация, новая раскладка сил в Европе. Войска союзников в начале ноября 1813 г. подошли к Рейну и сделали временную остановку на два месяца, продолжая лишь продвижение в Северную Германию и Голландию. Вполне очевидно, что союзные армии после проведения столь напряженной кампании 1813 г., пройдя всю Германию, нуждались в отдыхе, в пополнении личного состава, в создании новых коммуникаций, в подтягивании тылов и обеспечении обоих флангов занятием Голландии и Швейцарии. Но возникли и другие резоны, хотя логика войны требовала дальнейших наступательных действий во Францию против потерпевшего сокрушительное поражение противника. С одной стороны, Рейн являлся естественным рубежом, за которым французы могли успешно обороняться, с другой стороны, перед вступлением союзных войск на территорию Франции в их рядах слышались опасения, что французы могут вновь вспомнить традиции 1792 – 1793 гг. и, как тогда, возьмутся за оружие. С подобными доводами выступал не кто иной, как главнокомандующий союзными войсками Шварценберг, подавший докладную записку своему императору Францу I с доводами против продолжения войны на французской земле. Это мнение разделял и австрийский министр иностранных дел Меттерних, не хотевший допустить усиления влияния России на европейские дела[536].

Вступление русских войск в Париж. Гравюра XIX в.

Да и в окружении российского императора были люди, высказывающие подобные мнения или же опасения в возможной неудаче союзников в зимней кампании 1814 г. Слишком многие усвоили и помнили уроки недавнего прошлого. Они говорили об опасениях столкнуться с народной войной во Франции. Справедливости ради укажем, что сторонником остановки союзников на Рейне в окружении Александра I выступал идеолог русских консерваторов адмирал А. С. Шишков и даже 6 ноября 1813 г. представил императору записку «Разсуждение о нынешнем положении нашем». Он опасался за успехи союзников на территории Франции, предлагал не переходить, остановиться и выстроить заслон из австрийцев и воинских контингентов немецких государств. Следует в данном случае отметить противоречивость позиции Шишкова, так как он полагал: «Мир с Наполеоном был невозможен; ибо Франция под его правительством не могла долго оставаться спокойной; а потому надлежало заключить оный или с нею, или с тем, кто после него будет управлять»[537]. Александр I ознакомился с мнением старого адмирала и не согласился с ним. Это противоречило его принципам и убеждениям. Еще в конце 1812 г. на вопрос, заданный фрейлиной Р. С. Стурдзой («Разве кто–либо осмелится еще раз переступить наши границы?»), российский император ответил: «Это возможно; но если хотеть мира прочного и надежного, то надо подписать его в Париже, в этом я глубоко уверен»[538]. Его будущая программа для русской армии видна из приказа войскам, отданного в декабре 1813 г., в котором говорилось: «Мы уже спасли, прославили Отечество свое, возвратили Европе свободу ее и независимость. Остается увенчать великий подвиг сей желаемым миром. Да водворится на всем шаре земном спокойствие и тишина! Да будет каждое царство под единою собственного правительства своего властию и законами благополучно! Да процветают в каждой земле, ко всеобщему благоденствию народов, вера, язык, науки, художества и торговля! Сие есть намерение наше, а не продолжение брани и разорения»[539]. Даже в тексте самого приказа чувствуется бескомпромиссная позиция российского монарха и его устремленность установить новый порядок взаимоотношений между странами.

Причем Наполеон действительно, изыскивая новые средства для продолжения борьбы, предпринимал конкретные меры, чтобы сделать войну народной (на испанский или русский манер), ведь он отлично осознавал, что для него это последняя и решающая ставка («быть или не быть»), даже отступать фактически уже было некуда. Помимо призывов о защите страны («Отечество в опасности») и назначения чрезвычайных комиссаров на местах для возбуждения общественного мнения, он даже собрал в конце 1813 г. Законодательное собрание. Но все оказалось тщетным, рядовые французы проявили полную апатию, общественные круги демонстрировали безучастность, а депутаты Законодательного собрания (представители буржуазии) целый месяц говорили речи, в которых содержалось больше критики в адрес Наполеона, чем каких–либо конструктивных предложений по развертыванию народного сопротивления. Законодательное собрание, выступившее в противовес воле своего императора за немедленное заключение мира с коалицией, в итоге было распущено, а народной войны во Франции как–то не случилось[540]. И это говорит о многом. Почему реакционные силы поднимали народные массы на борьбу с «неприятелем», а у прогрессивного Наполеона, несмотря на его всем известные энергию и настойчивость в достижении цели, ничего не получилось? Может быть, к этому времени его «прогресс» оказался полностью девальвированным и уже ничего не стоил?

Для того чтобы представить все точки зрения в современной историографии, необходимо отметить особую позицию по отношению к кампании 1814 г. очень уважаемого мною историка Доминика Ливена. Он положительно оценивал все действия Александра I в европейской политике («В целом русская внешняя политика в 1812 – 1815 гг. достойна всяческих похвал»), но назвал решение русских преследовать Наполеона за Рейном спорным (хотя перед этим военные действия русской армии в центре континента считал вполне разумными), поскольку «избавившись от врага на западе Европы, Великобритания на весь ХIХ век развязала себе руки для борьбы с российской экспансией на Балканах и в Азии». По его мнению, тогда «России несомненно было бы удобнее использовать наполеоновскую Францию в качестве противовеса Великобритании». «И русские, и англичане в ХХ веке действительно сильно выиграли в том случае, если бы территория Франции простиралась до Рейна, включая в себя Бельгию»[541]. Хотя Д. Ливен не сделал акцента на этих тезисах (по его словам, «все это – частности»), можно оспорить его мнение, тем более что сам автор справедливости ради привел и аргументы против выдвинутого им же положения.

Но сам Наполеон, избалованный прежним «военным счастьем», не захотел бы такого мира, о чем свидетельствовали его переговоры с союзниками летом 1813 г., да и также в 1814 г.[542] В ноябре 1813 г. союзники по инициативе австрийской стороны через плененного в Лейпциге французского посланника в Веймаре барона Н. М. Сен–Эньяна предложили Наполеону предварительные условия для заключения общего мира. Поводом для обращения послужили в свою очередь прежние предложения, сделанные французским императором еще в Лейпциге и переданные через пленного австрийского генерала М. Мерфельдта. Укажем, что союзные кабинеты великих держав не имели еще к этому времени единой выработанной позиции в отношении условий мира с наполеоновской Францией, в существовавших договорах союзников между собой не было никаких упоминаний об этом, а российский император вообще тщательно избегал всяких дискуссий по столь деликатному вопросу, могущему рассорить членов коалиции. Правда, Александр I, а также с его подачи прусский король скрепя сердце, дали согласие на переговоры, однако без прерывания военных действий. Да и русские правительственные верхи не сомневались, что наполеоновская дипломатия в тот момент не пойдет на подписание мира. Фактический руководитель внешней политики империи К. В. Нессельроде в письме от 8 (20) ноября 1813 г. русскому послу в Англии Х. А. Ливену писал: «Французское правительство не могло не отвергнуть наших предложений, ибо еще не было случая, чтобы какая–либо держава возвратила свои завоевания в результате переговоров, прежде чем они были отняты у нее силой оружия. Всем известный характер Наполеона не давал оснований опасаться, что данный случай будет исключением из правил»[543]. Франции предлагались так называемые «естественные границы» по Альпам, Рейну и Пиренеям, а также признание независимости государств в Германии, Голландии, Италии и Испании. Наполеон медлил, не принимал условия, предложенные союзникам, все еще надеясь на правоту «больших батальонов», то есть все еще рассчитывал отыграть потерянное и нанести поражение своим противникам в одном или нескольких сражениях. Лишь в начале декабря он дал согласие лишь на проведение мирного конгресса в Мангейме, что не устроило даже сторонников мирного процесса, не говоря уже о партии «войны». По сути, французскому императору не нужна была урезанная территория Франции – это было бы равносильно его полному краху. Показав уступчивость, он продемонстрировал бы всей Европе слабость Франции. Вот как, например, переговоры союзников с французским императором в 1814 г. характеризовал А. Н. Шебунин: «Наполеон не мог принять требования вернуться к дореволюционным границам, не мог потому, что сам получил Францию от революции в большем размере, а также потому, что его власть была основана только на военной славе; капитуляция внешняя для него была неразлучна с капитуляцией внутренней»[544]. Переговорный процесс ему был нужен, чтобы усыпить союзников, получить оттяжку времени и лучше подготовиться к новой кампании. А вот сами переговоры он попытался использовать, чтобы разваливать единый стан коалиции, в рядах которой периодически раздавались голоса о мире.

Талейран. Гравюра начала XIX в.

Определяло же политику коалиции коллективное мнение основных держав (России, Англии, Австрии, Пруссии, Швеции), вынесших на своих плечах основную тяжесть войны за освобождение Германии. Но каждый из основных игроков коалиции в это время стал уже думать о своих интересах. А они зачастую шли в разрез интересам других союзников. Например, шведский наследник престола Карл–Юхан (бывший французский маршал Бернадот), мечтавший о французской короне, ограничил участие шведов в кампании 1814 г., опасаясь негативного общественного резонанса во Франции на свой счет. Англия просто устала от войны (ее казна уже была истощена) и ее устраивали уже достигнутые результаты, правда, английский король еще владел Ганновером, поэтому британской короне судьба Германии была не чужда. А главным сторонником переговоров с Наполеоном являлась австрийская сторона. Ни Франц I, ни Шварценберг не могли по своим личным качествам играть первую роль в войсках коалиции, но в то же время не желали видеть других вождей, это означало бы ослабление влияния Австрии. Они очень опасались грядущей гегемонии России, а Александра I австрийцы подозревали в симпатиях к Бернадоту. Они втайне надеялись на регентство Марии–Луизы в случае отречения Наполеона. Такая возможная ситуация их вполне устраивала. По словам знаменитого историка великого князя Николая Михайловича, «когда настало время дележа и чувствовалась близость Парижа, то мало кто мог сдерживать пыл своих страстей»[545]. Но Австрия не могла позволить себе одна выйти из войны, тогда все влияние в Европе досталось бы другим (читай Англии и России).

Думаю, что дело тогда уже не могло ограничиваться русско–прусскими, австрийскими или английскими интересами, поскольку к исходу 1813 г. все последующие ходы были прописаны самой атмосферой политической ситуации. Лидеры феодальной Европы (монархи, бывшие сателлиты или вынужденные союзники французского императора), оказавшись к 1814 г. запряженными в одну антинаполеоновскую телегу и чувствуя вкус уже близкой неминуемой победы, не хотели оставлять Наполеона во главе Франции. Все государственные мужи хорошо знали и страшились непредсказуемости военного гения Наполеона, а следовательно, его мести, останься он у власти. Слишком долго его фигура была той осью, вокруг которой вертелись судьбы стран Европы. Феодальные правители государств «Старого режима» желали освободиться от железной руки Наполеона и не без оснований опасались, что в противном случае через энное количество лет они в качестве почетных пленников могут тащить по улицам Парижа триумфальную колесницу оставленного на троне «безродного корсиканца». Вопрос низвержения французского императора в 1814 г. стал основным общеевропейским делом, и нажать на тормоза было нельзя в силу закона инерции движения больших масс и резонов «большой» политики. Российский император (как главное лицо, направлявшее этот процесс) уже не мог, даже если он того пожелал, отказаться от участия в решении этого вопроса, хотя бы из–за соблюдения национальных интересов своей страны после достижения победы. Но такую ситуацию невозможно и даже трудно себе представить, зная хорошо известное всем честолюбие русского монарха. В 1814 г., когда австрийцы или англичане начинали разговор о мире, то у Александра I находились веские доводы и он отвечал: «Это будет не мир, а перемирие, которое вам позволит разоружиться лишь на минуту. Я не могу каждый раз поспевать к вам на помощь за 400 лье. Не заключу мира, пока Наполеон будет оставаться на престоле»[546]. Это была обоснованная логика, исходящая из общего понимания европейской ситуации, с учетом русских интересов. Кроме того, в фарватере русской политики, хоть и с колебаниями своего монарха, продолжала следовать Пруссия, которая во всем поддерживала своего союзника, да и прусский генералитет в лице Блюхера даже слышать не хотел о возможности достижения какого–либо мира с «корсиканским злодеем».

Помимо всего, ставка около двух месяцев находилась во Франкфурте–на–Майне, куда стеклись со всех концов германские принцы (толпы мелких просителей), в силу ожидавшего их весьма сомнительного будущего. Они в первую очередь стремились найти защиту от притязаний пруссаков или австрийцев в приемной могущественного Александра I, не имевшего корыстных интересов в их землях. Во Франкфурте находилось достаточно много крупных известных банкирских домов, и именно в это время там развернули свою активность двое из пяти братьев Ротшильдов – Амшел и Карл Ротшильды, добившихся права посредничества последних английских субсидий Австрии. В целом во Франкфурте собралось достаточно пестрое общество. Как раз в этой обстановке взаимных интриг ведущие союзники в тот момент определяли судьбу германского устройства в послевоенный период, а одним из важных вопросов, который неоднозначно разрешался и вызывал споры в стане коалиции, это оккупационный режим так называемых ничейных территорий (Саксония, Вестфалия, Берг, Франкфурт, 32-й военный округ). Фактически на германской территории через механизм назначения генерал–губернаторов на оккупированных землях возникли зоны влияния – австрийская (южная), русская (центральная) и прусская (северная). Для России это давало возможность жесткого контроля над своими коммуникациями в Германии для армии, которой предстояло действовать во Франции в 1814 г. Франкфурт, город, стоящий на пересечении сухопутных, речных и коммерческих путей, в этот период захлестнула волна мелких немецких интриг, где собрались и жертвы предыдущих наполеоновских аннексий, требовавшие восстановления своих владений, или хотя бы компенсации, а также бывшие «верные» сторонники Наполеона, выигравшие от наполеоновского передела Германии, но уже заключившие с союзниками договоры о соблюдении их суверенитета, несмотря на подмоченную репутацию. Все эти вопросы (результаты борьбы между аннексированными и суверенными князьями) решала и утверждала «блуждающая конференция» на уровне министров иностранных дел России, Австрии, Пруссии и английских послов при этих дворах. В общем, пока военные отдыхали, дипломаты не скучали среди толп просителей, поскольку велись постоянные дебаты в попытках преобразовать Германию. Но в то же время союзники именно в такой обстановке интриг, в ворохе протоколов и продолжительных переговоров мобилизовали военный потенциал и воинские контингенты раздробленной Германии для войны во Франции в 1814 г. По сути, главные союзники убедили в добровольном порядке большинство немецких курфюрстов заменить военное бремя Рейнского союза на финансовые издержки и военные вложения (примерно в два раза большие, чем прежде) уже под союзническими знаменами. Все это – в обмен на обещания будущей независимости и целостности. Таким образом, из бывших подопечных Наполеона было сформировано пять германских корпусов, принявших участие в кампании 1814 г.

Планы коалиции

На состоявшемся во Франкфурте 19 ноября (1 декабря) 1813 г. военном совете союзников было решено как можно быстрее продолжить военные действия, вопреки мнению осторожных австрийских стратегов, ратовавших за оттяжку по времени до весны. В данном случае победила настойчивость Александра I, который отлично понимал, что отсрочка даст возможность Наполеону собрать новую армию, а войска союзников обречет на зимнее бездействие в истощенной Германии. Решив продолжить военные действия, союзники вступили споры о том, как их вести. Планов хватало. Если привлечь военные авторитеты прошлого, то многие известные полководцы, жившие еще до ХIХ столетия, разбирая способы борьбы против Франции, предлагали самый радикальный метод – движение прямо на Париж. Так, например, полагал Фридрих Великий. Так же думал в преддверии Швейцарского похода А. В. Суворов. По его плану быстрое движение совокупными силами на Париж и взятие французской столицы, без потери времени на осады крепостей, должно было обеспечить полную победу. Сторонниками подобных действий из военных лидеров коалиции являлись пруссак Блюхер и российский император Александр I, по–видимому, исходя из особенностей национального военного менталитета. А вот австрийский полководец Шварценберг как раз придерживался противоположного мнения, ратовал за прочное обеспечение тыла, флангов, с обязательной осадой крепостей. В общем, австрийское полководческое мышление, как всегда, выступало за медленное наступление и осторожное развитие событий.

Тогда же была обнародована декларация союзников, в которой они объявляли, что они ведут войну не против Франции, а лишь против Наполеона («противоборствуют желанию Наполеона господствовать в Европе») и не сложат оружия, пока не достигнут этого «великого и спасительного результата»[547]. То есть фактически гласно прозвучала цель, к которой стремилась коалиция – к низвержению личной власти Наполеона. В то же время это была крайне эффективная пропагандистская акция. Поэтому о предыстории появления этого документа стоит рассказать подробнее. Обнародованию декларации предшествовала записка Александру I его генерал–адъютанта А. И. Чернышева, написанная не позднее 8 (20) ноября 1813 г. Чернышев во многом своей блестящей карьерой был обязан не только своим подвигам на полях сражений, но как раз полученным лаврам на ниве ведения разведки во Франции перед кампанией 1812 г. Он, как бы сейчас сказали, являлся специалистом по стране, знал и представлял настроения, бытовавшие в общественных кругах. Исходя из этих позиций и была составлена сама записка, а также сформулированные в ней предложения и мысли. Чернышев предлагал для скорейшего достижения «прочного и почетного мира», желаемого всеми народами, а также, чтобы «наш коварный враг не мог выиграть время для создания новых армий», составить документ, в котором император «от лица всех своих союзников» объявил бы Европе, «и прежде всего французам, о том, какими чувствами Вы руководствуетесь, продолжая войну, каково Ваше отношение к французскому народу, – так, чтобы стало ясно, до какой степени Вам чуждо всякое желание унизить эту нацию и сделать ее несчастной, ибо Вашей единственной целью всегда было лишь освобождение народов Европы от господства узурпатора, каковое господство не только мешает счастью Франции, но и до крайности отягощает ее, требуя все новых жертв во имя сохранения подобного порядка». Из всех доводов, приводимых в записке, укажем на важнейшие – Россия избежит дипломатических проволочек и ненужных переговоров, а Европа узнает истинные намерения российского императора, Наполеон «уже не сможет навязать французам свою волю, и тщетны будут все его попытки вызвать общий патриотический подъем, обращаясь к чувству национальной чести», виновником продолжения бедственной войны будет французский император и его эгоизм, в результате союзникам «не придется иметь во Франции дело с национальной войной, которая, безусловно, поставила бы под сомнение исход всей борьбы». Лейтмотив всей записки, выдержанной в либеральном духе (тогда Чернышев был либералом, это было модно), звучал очень убедительно: «Надо вывести народы из состояния неизвестности относительно ожидающей их участи, иначе рухнут все надежды на помощь общественного мнения, а противник сможет направлять его даже против очевидных интересов самих народов»; нужно идти «на врага с мечом в одной руке и оливковой ветвью в другой»[548]. Собственно, эта записка подтолкнула Александра I к обнародованию декларации, которая сыграла важнейшую роль в пропагандистской войне союзников. Декларация показала классу собственников во Франции, уставшему от бесконечных войн, что им нечего опасаться, беспокоиться как за свое имущество, так и за будущий государственный суверенитет. И крайне недовольная Наполеоном буржуазия получила определенную гарантию, и она окончательно предпочла не поддерживать больше французского императора.

Наполеон Бонапарт после отречения во дворце Фонтенбло Художник П. Деларош. 1845 г.

Бесспорно, Александр I в своей деятельности, будучи лидером коалиции и теневым главнокомандующим их армиями, использовал мнения и советы своего окружения. Сегодня историкам достаточно трудно проследить механизм принятия решений и зарождение тех или иных идей, но ясно, что решающая роль при окончательном выборе принадлежала российскому императору. Так и план кампании 1814 г. был разработан при его непосредственном участии и окончательно принят им. Об этом свидетельствует хотя бы интенсивная переписка Александра I с шведским наследником престола Карлом–Юханом, когда план, принятый союзниками в кампанию 1814 г., российский монарх изложил в письмах, датируемых 27 и 29 октября (8 и 10 ноября) 1813 г.[549] Основные идеи Александра I, которые легли в основу решения военного совета во Франкфурте были следующими. Северная армия Карла–Юхана должна была перейти Рейн в районе Кельна и двинуться на Антверпен с целью отрезать Голландию от Франции (к началу 1814 г. Голландия уже была освобождена). Силезская армия Блюхера, форсировав Рейн и заняв Кобленц, должна была маневрировать до того времени, как Богемская армия, которой предназначалась главная роль, пройдя через Швейцарию, двинется дальше в направлении центра и столицы Франции Парижа, южным флангом угрожая Лиону. Это должно было ускорить отступление войск Э. Богарне из Италии. Австрийская армия в Италии под командованием генерала графа Ф. Г. Бельгарда тогда бы получала возможность войти в соприкосновение своим правым флангом с Богемской армией у Лиона, а левым флангом с армией герцога У. Веллингтона. Таким образом, все армии должны «сомкнуться в едином строю. Театром военных действий будут лучшие провинции Франции, а целью этих операций – постепенное сжимание кольца с каждой стороны к центру, будь то Париж или ставка Наполеона». Основные параметры предложений Александра I затем как раз были использованы в 1814 г. Во всяком случае, наступление Богемской армии проходило через Швейцарию, в обход укрепленной линии Майнц – Страсбург со множеством крепостей, хотя ситуация на других участках изменилась и в этот план были внесены некоторые коррективы.

Избиение Наполеона. Карикатура 1814 г.

Военные действия 1814 г. во Франции

В целом силы союзников, которые они могли использовать против Наполеона, простирались до 900 тыс. человек. Обычно исследователями приводится эта цифра. Это было почти в три раза больше, чем у Наполеона. У французского императора, по их мнению, имелось до 300 тысяч. Точно сказать трудно, так как пополнения постоянно прибывали, но только по мере готовности, поскольку выставить сразу все войска Наполеон не имел возможности, но именно пополнения давали ему возможность быстро восстанавливать численность своей маленькой армии. На восточной окраине империи, вдоль Рейна и в Бельгии, откуда грозила главная опасность, он сосредоточил примерно 70 – 80 тыс. человек. Но такими силами было невозможно удержать восточные рубежи империи.

По утвержденному плану союзников для наступления со стороны Германии (основного направления) первоначально предназначались три армии. Силезская армия Блюхера (70 – 80 тыс. человек, из них более 50 тыс. русских) должна была перейти Рейн у Мангейма и Кобленца и направиться к Нанси. Богемская (Главная) армия численностью в 200 тыс. человек (из них более 60 тыс. русских) должна была наступать через Швейцарию и Вогезы, имея направление на плато Лангра. Из Северной армии выделялись три корпуса (60 – 70 тыс. человек, один из них русский корпус генерала Винцингероде – 30 тыс. человек), они должны были при поддержке английского десанта начать движение через Бельгию.

20 – 21 декабря 1813 г. (1 – 2 января 1814 г.) войска Силезской и Богемской армий перешли через Рейн от Кобленца до Базеля и в короткое время заняли Эльзас–Лотарингию и Франш–Контэ. Ко 2 (14) января 1814 г. войска Блюхера без боя взяли Нанси и окружили крепость Мец, а 5 (17) января австрийцы Шварценберга заняли Лангр. Таким образом, они вышли в долины рек Сена и Марна. Союзники по пути движения блокировали несколько крепостей (для осады, как правило, оставлялись войска немецких государств). Генерал А. Г. Щербатов, командовавший корпусом в Силезской армии, позднее так описал начало кампании: «Неприятель уступал нам места без боя до города Туль, где по выгодному местоположению, казалось, намеревался нас приостановить, однако же был вытеснен и город нами занят»[550]. «Начало сего похода было для нас удовлетворительно, – вспоминал находившийся в Главной квартире Богемской армии А. И. Михайловский–Данилевский, – потому что мы заняли в три недели без боя знатную часть Франции; неприятельские войска при приближении нашем повсюду отступали, и города, коих жителей префекты возбуждали пышными воззваниями к обороне, отворяли перед нами ворота свои»[551]. Необходимо сказать, что медленнее всего наступала Богемская армия, развернутая на фронте длиною в 350 верст, она шла восьмью колоннами, а средний дневной переход для войск составлял примерно 10 верст.

Французские силы прикрытия не могли эффективно сдерживать превосходящего в два–три раза противника, поэтому везде отступали. Это происходило как из–за численного преимущества союзников, так и уже неверия в победу высшего командного состава французской империи. Наполеон первоначально предполагал, что союзники главный удар нанесут из Голландии. Резервов для длительного сопротивления союзным армиям у него практически не было. Сначала он даже приказал Старой гвардии под командованием маршала Мортье из Трира начать движение в Бельгию, но затем перебросил свой главный резерв к Лангру, где намечалось самое большое скопление сил союзников, а Молодую гвардию (резко увеличившуюся в численности за счет пополнения новобранцами) под командованием маршала Нея – к Нанси. Сам Наполеон находился почти половину января в Париже, с невиданной энергией занимался созданием новых подразделений и вопросами обеспечения войск всем необходимым для войны. Ему катастрофически не хватало времени для формирования новой Резервной армии, правда, он успел создать двухдивизионный «Парижский резерв» и направить его на театр военных действий в район долин рек Марна, Об и Сены.

Наполеон во главе армии

Наконец, 13 (25) января Наполеон покинул Париж, оставив там жену и сына (которых больше он уже не увидит), и отправился в Шалон. Государство было вверено регентству Марии–Луизы, придав ей в качестве помощника архиканцлера герцога Ж. Ж. Р. Камбасереса. Оборону Парижа он поручил своему брату Жозефу, который должен был принять на себя регентство в случае отъезда императрицы.

Против наступающих двух армий союзников, уже вошедших в контакт друг с другом и насчитывающих менее 200 тыс. человек, у Наполеона в общей сложности на тот момент имелось примерно 70 тыс. человек. Несмотря на малые силы, он сумел еще раз удивить всех своим стратегическим дарованием, показать свой неповторимый полководческий почерк и сразу же нанести своим противникам ряд чувствительных ударов. Наполеон все еще небезосновательно продолжал верить в свою звезду, а своих противников оценивал достаточно низко. Магия его имени сделала свое дело. Войска встретили его с огромным энтузиазмом, и он смог вдохнуть в них новые силы. Французский император совершил быстрые и неожиданные для союзников контрмарши. Это уже были действия не апатичных и разуверившихся маршалов, а энергичного и волевого полководца славных времен революции, подтвердившего старый суворовский принцип «бьют не числом, а умением». Недаром сразу все заговорили, что французский император вновь обрел свои «итальянские сапоги» 1796 г.

Наступавшие армии Шварценберга и Блюхера находились в рассредоточенном состоянии с растяжкой по фронту до 280 верст, а в глубину до 60 верст. Они продвигались в междуречье рек Сены, Об и Марна по двум дорогам в направлении Парижа через Труа (от Бар–сюр–Об) и Арси–сюр–Об (от Бриенн–ле–Шато). Наполеон четко рассчитал, что расчлененные войска союзников не смогут быстро сосредоточиться, и собрал костяк своих главных сил у г. Витри. Собрав около 40 тыс. человек в кулак, он намеревался с севера нанести удар по наступающим войскам Блюхера. Первоначально 15 (27) января французы выбили слабый фланговый авангард генерала С. Н. Ланского из Сен–Дизье и заставили его отступить к Жуанвилю, а затем к Шомону. Потом, поскольку правый фланг Блюхера оказался оголенным, а его операционная линия перерезанной, Наполеон через Васси и Монтьерандер устремился к Бриенн–ле–Шато. Правда, 17 (29) января Блюхер уже получил сведения о возможном ударе с тыла через захваченного казаками французского офицера, посланного с депешами к маршалу Мортье. Поэтому он приказал корпусу генерала барона Ф. В. Остен–Сакена срочно вернуться из Лемона, а корпусу генерала князя А. Г. Щербатова переправиться через р. Об. Город же первоначально защищали войска корпуса генерала З. Д. Олсуфьева и авангард под командованием генерала графа П. П. Палена. Всего же в этот день в его распоряжении оказалось около 30 тыс. русских войск. Примерно столько же находилось в распоряжении Наполеона.

Около 14 часов 17 (29) января французы атаковали авангард Палена и вынудили его отступить к Бриенну. Около 15 часов французы атаковали город и сходу бросали войска в бой по мере их прибытия. От интенсивного артиллерийского огня город загорелся и атаки отбивались полками Олсуфьева, а затем корпуса Сакена, прибывшего около 16 часов. Очень удачно действовала при отбитии атак батарея генерала А. П. Никитина, а находившаяся на правом фланге кавалерия генерала Палена успешно провела атаку и захватила пять французских орудий.

Многие французские генералы и офицеры прекрасно знали местность, поскольку многие, так же, как и Наполеон Бонапарт, воспитывались в Бриеннской военной школе. Посланная в обход русского левого фланга бригада генерала Л. Юге–Шато смогла около 17 часов, следуя через прилегающие виноградники и сады, пройти незамеченной и внезапным ударом захватить Бриеннский замок (именно там находилась военная школа), где располагался штаб Блюхера. Только благодаря резвости своих коней главнокомандующий Силезской армией и его начальник штаба Гнейзенау смогли избежать плена. Генерал А. Г. Щербатов вспомнил этот случай в своих воспоминаниях: «Неприятель занял город и овладел замком, пробившись сзади через сад; фельдмаршал Блюхер, занимавший оный со своею главною квартирою, едва успел сам спастись, несколько его чиновников были захвачены, что должно приписать неосторожности, ибо упущено было занять дорогу, ведущую вокруг селению к саду»[552]. Поскольку бой велся на встречных курсах, то возникло несколько подобных ситуаций. Сам Наполеон с небольшим эскортом во время сражения наткнулся на группу казаков, один из которых бросился на него с пикой, но был убит ординарцем императора бароном Г. Гурго выстрелом из пистолета. Внезапному нападению французской кавалерии подвергся и русский генерал Сакен (был изрублен его конвой), но ему самому удалось ускакать.

Бригада Юге–Шато после захвата замка спустилась с горы, на которой он был расположен, и ударила в тыл полкам Олсуфьева, после чего русские временно оставили город. Но посланные затем в бой колонны Сакена вновь оттеснили французов из Бриенна. После чего русские отбили еще несколько французских атак и город остался за ними. Бой продолжался до полуночи, но все попытки русских выбить противника из Бриеннского замка остались безрезультатными. Последним на приступ в ночи был брошен Владимирский пехотный полк, но французы стойко оборонялись из–за стен, полк лишь понес большие жертвы. Укажем, что все части, сражавшиеся за Бриенн–ле–Шато, были представлены почти исключительно русскими войсками.

Ночью Блюхер приказал оставить город и его войска отошли на юг, к с. Транн, по дороге к Бар–сюр–Об, а французы затем заняли позицию у с. Ла–Ротьер. Потери сторон за этот день оцениваются историками как примерно равные – 3 – 4 тыс. человек. Успех в сражении за Бриенн можно назвать условным для обеих сторон, хотя Наполеон, используя отступление Блюхера, сразу же заявил о безусловной победе. Он очень нуждался в ней для поднятия боевого духа своих войск, среди которых находилось много новобранцев. Но вот своей цели он не добился (даже наоборот), Блюхер отнюдь не был разбит, а союзники наконец–то соединили силы своих армий. Этот бой заставил Шварценберга под прямым давлением Александра I подтянуть все свои главные силы к Бар–сюр–Об и встать за спиной у Блюхера. То есть произошло противоположное тому, чего добивался Наполеон.

Сражение при Ла–Ротьере

20 января (1 февраля) произошло сражение при Ла–Ротьер. У Наполеона под рукой находилось чуть более 40 тыс. человек, и его войска были растянуты по фронту на расстоянии примерно 15 верст. Общее число двух армий союзников составило около 130 тыс., правда, из них участие в сражении приняло чуть более 70 тыс. бойцов. Собственно, на сражении настоял Александр I. Командовать войсками поручили Блюхеру как уже хорошо знавшему местность. Помимо русских корпусов Силезской армии, действовавших в центре, он был усилен австрийским корпусом генерала графа И. Дьюлаи (на левом фланге), вюртембергским корпусом наследного принца Вильгельма Вюртембергского и австро–баварским корпусом генерала графа К. Ф. Й. Вреде (на правом фланге).

В этот день бушевала метель, что многим напомнило погоду при Прейсиш–Эйлау. Войска из–за вязкой местности и непогоды долго выходили на исходные позиции, сражение началось после полудня примерно в 13 часов. Из–за множества войск союзников солдатам, чтобы не спутаться, повелели надеть белые повязки на левый рукав, хотя погода (густой снег) не способствовала отличию своих от чужих в тот день. «С Лейпцигского сражения, – писал А. И. Михайловский–Данилевский, – начали происходить недоумения между солдатами, которые по соединению всех почти европейских войск под одни знамена не узнавали друг друга и иногда стреляли в своих союзников. Полки держав Рейнского союза, образованные французами. Имели мундиры похожие совершенно на французские, и посему надобно было придумать какой–либо знак отличия для войск, сражавшихся совокупно, для избежания вредных последствий, которые бы могли без сего впредь возникнуть… государь повелел, чтобы русские военные надели белый платок на левую руку, каковому примеру последовали некоторые из союзников»[553].

На левом фланге австрийцы Дьюлаи к 17 часам оттеснили противника к с. Дьенвилю, но дальше продвинуться не смогли, французы стойко продолжали держаться у этого пункта до полуночи. В центре, не дожидаясь подхода опаздывавшей пехоты, 36 орудий генерала Никитина, заняв огневые позиции, начали обстрел Ла–Ротьер. Заметив отсутствие пехотного прикрытия, французская гвардейская кавалерия дважды пыталась атаковать эту батарею и дважды с уроном была отбита градом картечи. Затем русские конные дивизии (2-я гусарская и 3-я драгунская) имели столкновение с французской конницей, в результате этой сшибки противник был отброшен, а русские захватили 24 орудия конной артиллерии. Особо отличились Мариупольский гусарский и Курляндский драгунский полки[554]. Жаркий бой разгорелся и за обладание Ла–Ротьер, он шел с переменным успехом, русские полки долго никак не могли закрепиться из–за постоянных контратак противника.

На правом фланге вюртембержцы вели упорный бой за обладание д. Ла–Жибри. Более весомыми оказались успехи корпуса Вреде, ему удалось захватить д. Морвильер и Шомениль. Это уже грозило поставить под угрозу обхода весь левый фланг французов и выхода союзников им в тыл. Наполеон лично привел для поддержки своего левого фланга кавалерию и конную артиллерию и попытался контратаковать, но сил оказалось мало, чтобы исправить положение. Французы после 19 часов начали отступление на этом фланге. Вюртембержцы к этому времени овладели д. Ла–Жибри и Пти–Мениль. Правда полностью развить успех союзники не смогли из–за допущенной оплошности – в темноте и при сильном снегопаде баварские шеволежеры и вюртембергские конные егеря по ошибке яростно атаковали друг друга. Никакие нарукавные повязки не помогли вовремя распознать «своих».

Русские войска в Париже. Художник Б. К. Виллевальде. 1880 г.

Около 19 часов и русским полкам, подкрепленным 2-й гренадерской дивизией, удалось полностью выбить противника из Ла–Ротьер. Наполеон, чтобы спасти свой отступавший левый фланг, еще несколько раз контратаковал силами Молодой гвардии Ла–Ротьер. Полки тиральеров несколько раз врывались в селение, но после штыкового боя оттеснялись за окраину. После 20 часов они отошли на 500 метров и простояли еще два часа, но не дали возможности союзникам с центра нанести удар по отступающим в направлении Бриенн–ле–Шато французским войскам. Около 23 часов французы, пользуясь наступившей темнотой, начали отступать на всех пунктах.

Это уже было бесспорно хоть и не решающее, но поражение Наполеона, хотя позже французский император пытался изобразить его как ничего не решающее арьергардное столкновение. Он явно лукавил в своих бюллетенях. Потери сторон равнялись от 4 до 6 тыс. человек. Но французы вынуждены были перед громадой двух армий союзников отступить к Бриенн–ле–Шато, а затем к Труа, оставив в качестве трофеев 63 (по другим данным, 73) орудия и от 2 до 4 тыс. пленных. Кроме того, сражение при Ла–Ротьер отразилось на моральном духе войск и всей французской нации – Наполеон потерпел первое поражение на своей территории, а при отступлении его войска потеряли много за счет дезертиров.

Шестидневная кампания Наполеона

Путь на Париж для союзников оказался открытым. Оставалось каких–нибудь 6 – 7 переходов. 21 января (2 февраля) военный совет в Бриенн–ле–Шато постановил начать наступление на Париж по двум направлениям: Богемская армия по долине р. Сены, Силезская армия по долине р. Марны, то есть в этой ситуации войска Блюхера должны были совершить обходной маневр. Одной из причин разъединения армий послужил недостаток продовольствия. Войска вынуждены были забирать все съестные припасы у населения, что зачастую выливалось в насилие и грабежи деревень. Поэтому участились случаи убийства крестьянами одиночных солдат и офицеров. Правда, осталось не совсем понятно, почему, несмотря на все трудности и имея перед собой слабого противника и четко определенную цель, нужно было разъединять силы и терять драгоценное время. От Бриенна до Парижа оставалось всего примерно 150 верст! Наверно, можно было напрячь все усилия.

Войска Блюхера после решения военного совета отделились и от Бриенна направились к Шалону (125 верст до Парижа) на соединение с корпусом генерала Йорка. К Силезской армии должны были также подойти корпуса Клейста и Капцевича, что ее усиливало до 60 тыс. человек. В промежутке между Сеной и Марной (расстояние примерно 50 – 60 верст) должен был действовать для связи Шварценберга и Блюхера корпус Витгенштейна из Богемской армии. Но Шварценберг, вместо того чтобы использовать свое трехкратное численное преимущество и решительно двинуться на Труа (120 верст до Парижа), вскоре из–за активности против него французских войск отозвал Витгенштейна. Таким образом, взаимодействие между армиями было потеряно.

Наполеон после неудачного для него сражения при Ла–Ротьер оторвался от армий союзников, а потом как будто нарочно практически освободил долину Марны (на самом деле из–за отсутствия сил) и остатки своей армии сосредоточил у Труа. Блюхер достаточно активно начал продвигаться по долине Марны. Против него остался слабый корпус Макдональда у Шалона, которого теснили войска корпуса Сакена, а 23 января (4 февраля) войска Сакена вошли в Шалон. Блюхер же решил опередить отступавшего Макдональда у м. Ла–Ферте–су–Жуар, там, где сходились два пути на Париж, двигаясь по южной дороге – Этож, Шампобер, Монмирай, Ла–Ферте–су–Жуар. Однако Макдональд уже 28 января (9 февраля) достиг Ла–Ферте–су–Жуар, но войска Блюхера из–за своего движения по этой дороге оказались растянутыми. Фактически же Силезская армия оголила свой левый фланг. И этим незамедлительно решил воспользоваться Наполеон. Сначала, предприняв наступательный маневр против Богемской армии у Санса по дороге в Бар–сюр–Сен, он убедил Шварценберга в своем намерении наступать в сторону Лангра. Сам же французский полководец, оставив слабое прикрытие из войск маршалов Виктора и Удино и взяв с собой примерно 30 тыс. солдат, быстро направился через Ножан и Сезан к Шампоберу. Дорога (примерно 50 верст) шла через болотистую местность, французы шли по колено в грязи, но 29 января (10 февраля) они вышли к Шампоберу.

Войска Блюхера на тот момент оказались разбросаны по дороге от Витри к Мо: в районе Ла–Ферте–су–Жуар – Монмирай находился корпус Сакена (14 тыс.), у Шампобера корпус Олсуфьева (3,5 тыс.), в районе Этожа корпуса Клейста и Капцевича (14 тыс.) вместе с главной квартирой Блюхера, а корпус Йорка (18 тыс. человек) оказался в стороне – у Шато–Тьерри.

Удар французов пришелся на корпус Олсуфьева, но он только по названию назывался корпусом, так как после боев под Бриенн–ле–Шато и Ла–Ротьер его численность уменьшилась до 3,5 тыс. бойцов. Кроме того, у русских отсутствовала кавалерия (Блюхер прислал лишь 50 гусар из своего конвоя). Утром 29 января (10 февраля) корпус маршала Мармона (подкрепленный затем дивизиями Молодой гвардии под командованием маршала Нея) атаковал авангард Олсуфьева, а вскоре весь его корпус вступил в бой. Надо сказать, что Олсуфьев достаточно быстро понял ситуацию и получил сведения о присутствии в войсках противника самого Наполеона. Он сразу же послал несколько донесений об этом Блюхеру. Но главнокомандующий Силезской армией сначала никак не мог поверить в достоверность присланных сведений, считал (судя по ответам), что это действовал корпус французских «партизан» силой не более 2000 человек, а Наполеона «тут быть не может». «С тем вместе было строго приказано Шампобер по причине важности пункта, соединяющего армию Блюхера в Этоже с корпусом Сакена в Монмирале, удерживать до последней капли крови»[555]. Хотя военный совет генералов корпуса единодушно высказался за отступление к Этожу, Олсуфьев вынужден был, выполняя приказ, принять бой и растянуть свои войска на три версты. Но Мармон, используя численное преимущество, без особого труда смог после полудня обойти русских с обеих флангов и к вечеру выйти с двух сторон на дорогу Монмирай – Этож, тем самым полностью окружить и отрезать их от главных сил Силезской армии. Около 19 часов вечера, когда у русских солдат уже закончились патроны, Олсуфьев приказал остаткам корпуса попытаться прорваться, оставив для прикрытия бригаду генерала К. М. Полторацкого. Отряду войск (1,5 тыс. человек) под командованием генерала П. Я. Корнилова удалось уйти в сторону Эпирне, но остальные были убиты в бою или попали в плен, в том числе генералы З. Д. Олсуфьев и К. М. Полторацкий.

Конный казак на улицах Парижа. Рисунок Г. Э. Опица. 1814 г.

Победа при Шампобере была очень нужна и важна Наполеону для поднятия морального духа войск. Кроме того, внезапный бросок к Шампоберу сразу поставил Силезскую армию в критическую ситуацию, ее войска оказались фактически разрезанными на две части на расстоянии почти в 30 верст. Блюхеру же теперь уже пришлось думать не о наступлении на Париж, а о том, как спасти армию от разгрома по частям. Войска Наполеона, вклинившись между растянутыми колоннами Силезской армии, заняли центральное положение и могли действовать на внутренних линиях. В самое неприятное положение были поставлены корпуса Сакена и Йорка, преследовавшие части маршала Макдональда. Теперь они оказались между Макдональдом и главными силами Наполеона. Французский император не преминул этим воспользоваться, причем у него был выбор – куда двинуть свой главный кулак – против Сакена или Блюхера. Он же оставил в качестве прикрытия от войск Блюхера, находившихся у Этожа, корпус Мармона, а сам с основными силами устремился к Монмирайю против Сакена фактически уже вечером 29 января (10 февраля).

Войска Сакена уже к этому времени значительно продвинулись по направлению к Парижу, отбросили корпус маршала Макдональда к г. Мо и заняли Ла–Ферте–су–Жуар. Блюхер же после Шампоберского дела сразу же отдал приказ следовать на соединение к Монмирайю корпусам Сакена (от Ла–Ферте–су–Жуар) и Йорка (от Шато–Тьерри), а дальше совместными усилиями пробить себе дорогу к Витри. Русский корпус Сакена проделал ночной форсированный марш, пройдя 30 верст, все же не успел вовремя к Монмирайю. Там быстрее оказались войска Наполеона. Они заняли развилку дорог, ведущих в Ла–Ферте–су–Жуар и Шато–Тьерри, в одной версте от города и в этом месте встретили русские войска в 11 часов утра. Сакен сразу же атаковал французов, но основные силы (корпус генерала князя А. Г. Щербатова) бросил в атаку правее от дороги, тогда как корпус Йорка должен был подойти с его левого фланга. Это был явный просчет русского генерала. Возможно, Сакен сначала, как и Блюхер, не оценил силы противника, посчитав после донесения командира казачьего отряда генерала А. А. Карпова, оттесненного от Монмирайя, что город занял какой–то французский отряд «партизан». Йорк, войска которого из–за плохой дороги не могли вовремя прибыть к Монмирайю, предложил Сакену соединиться выше у Вифора, а затем отступить к Шато–Тьерри. В той ситуации это был наилучший вариант действий. Но русский генерал предпочел точно выполнить полученный от Блюхера приказ и постараться пробиться через город. На правом фланге русская пехота к 14 часам значительно потеснила французов и продвинулась вперед. Но к 15 часам к Наполеону подошли части Старой гвардии, и противник нанес удар против русского центра (по большой дороге). Французам удалось сбить русских с центральной позиции, что поставило в тяжелое положение войска на правом фланге. Прибывшие примерно в 16 часов прусские части уже не могли изменить ситуацию на правом фланге, где отступавшая русская пехота подверглась комбинированным и яростным атакам французской конницы и пехотинцев. Да и Наполеон бросил против пруссаков в атаку дивизию Старой гвардии и гвардейскую кавалерию, после чего и они начали отступление. Лишь под покровом ночи корпус Сакена смог перейти к Вифору на дорогу, ведущую к Шато–Тьерри, и продолжить отступление под прикрытием прусского арьергарда. Позже, в 1835 г., Д. В. Давыдов в письмах к А. И. Михайловскому–Данилевскому (собирал материалы для книги), описывая, как участник, этот бой, прямо назвал его разгромом: «пехота бежала врассыпную», «артиллерию насилу из грязи вытащили», а правый фланг (два пехотных полка и два эскадрона) «был отрезан и только на другой день по утру и то посредством большого отхода, соединился с нами на половине дороги от Монмираля в Шато–Тиери». Он обвинил в ошибочных действиях командира русского корпуса: «По мнению моему, Сакен тут так виноват, что нет оправдания, и я не знаю, как вы, любезный друг, его выпутаете из сетей, а представить дело так, как оно было, нельзя, не позволят»[556]. Потери союзников (в первую очередь – русских) были велики – более 3 тыс. человек убитыми, ранеными и пленными, у французов – в два раза меньше.

Венский конгресс. Гравюра 1819 г.

Уже ночью Сакен с Йорком получили приказание Блюхера отойти к Шато–Тьерри, переправиться через Марну и затем двинуться на соединение с главными силами Силезской армии. Наполеон же продолжил движение своих войск к Шато–Тьерри, где продолжил начатое дело 31 января (12 февраля). Дело в том, что союзники не могли быстро переправиться через Марну у Шато–Тьерри ввиду наличия большого количества артиллерии и обозов. Поэтому прусские войска заняли оборонительную позицию возле города и вынуждены были принять бой. Французы активно атаковали пруссаков, в бой были введены и русские полки, стоявшие в резерве. У французов успешно в этот день действовала кавалерия, что позволило создавать реальную угрозу обхода флангов и заставляло союзников отступать. Вечером войскам Наполеона удалось полностью окружить бригаду генерала И. Г. Генденрейха (Тамбовский и Костромской пехотные полки однобатальонного состава), французская конница смогла прорвать и рассеять два русских каре, а раненого Генденрейха взять в плен, в плен попало и около 1 тыс. русских солдат[557]. Союзники вынуждены были ускорить переправу через Марну и бросить в городе часть обозов. Потери войск Сакена и Йорка составили около 3 тыс. человек, у французов – 400 человек. Однако, перейдя через Марну, союзники подожгли два моста через реку, это дало им возможность перевести дух и продолжить отступление.

Правда, уже 1 (13) февраля французы восстановили мост через Марну. Наполеон приказал перейти на другой берег корпусу маршала Мортье (6 тыс. человек) и бросил его преследовать корпуса Сакена и Йорка. Сам же с остальными силами, не теряя времени, поспешил обратно к корпусу Мармона, оттесненного войсками Блюхера в районе Монмирайя, за селение Вошан. Это новое наступление Блюхера грозило отрезать Наполеона от дороги на Париж, поэтому сюда устремились все свободные французские силы. 2 (14) февраля Наполеон собрал примерно 25 тыс. бойцов против 22 тыс. человек у Блюхера. Французам удалось выбить прусский авангард генерала Г. Э. К. Цитена из Вошана, после чего он начал отход к главным силам Блюхера, но во время отступления почти вся прусская пехота была изрублена французской конницей. Блюхер, как только понял, что перед ним находились главные силы Наполеона (по громовым раскатам «Да здравствует император!»), сразу принял решение об отступлении через Шампобер и Этож. Причем за Шампобером простиралась равнина, удобная для атак кавалерии, а Наполеон послал для преследования конницу генерала Э. Груши параллельной дорогой. Именно за Шампобером полки Груши преградили путь отступления союзникам, правда, из–за непролазной грязи застряли две роты конной артиллерии французов. Войскам Блюхера пришлось построиться в каре и при поддержке артиллерии пробивать себе дорогу при помощи штыков, правда, французским конникам удалось под конец изрубить два прусских батальона. Наступившая ночь прекратила преследование. Войска Блюхера ушли к Этожу и проследовали дальше в Бержер. В Этоже в качестве арьергарда была оставлена бригада 8-й пехотной дивизии под командованием генерала князя А. П. Урусова. Но ее командир проявил беспечность, не обеспечил дозорную службу и разрешил выслать в окрестности команды фуражиров. Маршал Мармон, получивший приказ о продолжении активного преследования противника, сумел скрытно подойти и организовать внезапное нападение на Этож. Тщетно Урусов пытался построить полки в боевой порядок и отразить нападение, он сам, трижды раненный в ногу, и примерно 600 солдат попали в плен, остальные разбежались и постарались добраться до Бержера. После этого Блюхер вынужден был срочно начать отступление к Шалону, где вошел в контакт с корпусами Йорка и Сакена. Итоги боя под Вошаном также оказались весьма печальны для союзников, их потери составили от 6 до 7 тыс. человек, а у французов, по их данным, всего 600 человек.

Так закончилась мощная многоходовка или так называемая шестидневная кампания Наполеона (некоторые называют «пятидневной») 1814 г. Кроме как блистательной, ее историки не именуют. Это была яркая вспышка полководческого таланта, действительно шедевр военного искусства (если его можно именовать искусством). За это время французский император как будто обрел былую поразительную энергию и продемонстрировал высшее тактическое и стратегическое мастерство. И снова засверкало военное счастье Наполеона. Он выиграл за это короткое время четыре сражения у армии противника по численности в два раза превосходившей его силы, добился этого благодаря молниеносным переходам и умению использовать внутренние линии. Союзники в общей сложности потеряли 15 – 18 тыс. человек (почти треть Силезской армии), до 50 орудий и значительную часть обозов. Таких впечатляющих результатов французский полководец не всегда добивался даже в генеральных сражениях. Шутка ли сказать, за шесть дней было захвачено в плен четыре русских генерала, для сравнения – за весь 1812 г. французы в бою взяли лишь двоих израненных генералов. Отступающая Силезская армия была дезорганизована, потеряла моральный дух и находилась в полном расстройстве. Но вот только догнать и добить противника Наполеон уже не мог, хотя этого требовала оперативная обстановка и логика военного успеха. Ему мешал лимит времени, выделенный судьбой для разгрома Блюхера. Еще один или два дня активного преследования и, как считают многие историки, Силезской армии уже бы не существовало. Как всегда, мешала частица «бы». Наполеон должен был переключить свое внимание на Богемскую армию, так как дальнейшее ее продвижение к Парижу грозило империи большими неприятностями, а именно потерей французской столицы, а игнорировать такую опасность он не мог.

Людовик XVIII. Гравюра XIX в.

Надо сказать, что победы Наполеона над Силезской армией во многом оказались возможны благодаря полному бездействию и апатическому ведению войны все это время главнокомандующего Богемской армией Шварценберга. Блюхер, которого не зря называли «генерал–вперед», неосторожно оголил свой фланг (не имея поддержки соседа) и тут же попал под вспышки военного гения Наполеона. Немаловажную роль в этом раскладе сил сыграла и обстановка на дипломатическом фронте. В соответствии с Лангрским протоколом совещания глав дипломатических ведомств Англии, Австрии, России и Пруссии от 17 (29) января союзники дали согласие на вступление в прелиминарные переговоры с наполеоновской Францией. Переговоры должны были вестись «от имени всей Европы, составляющей единое целое». Хотя это было далеко не так, поскольку союзники имели значительные разногласия между собой. Они не выработали общую согласованную программу поведения (кроме размытой инструкции для уполномоченных союзных дворов), общий взгляд на послевоенное устройство и условия будущего мира с Францией, а у каждой из четырех великих держав были свои задачи. В общем, налицо имелось расхождение во взглядах на конечные цели войны. Александр I вообще являлся противником дипломатических контактов с Наполеоном, но вынужден был согласиться, иначе Австрия грозила выйти из состава коалиции. Кроме того, он полагал, что несогласованная линия поведения союзников даст возможность русской дипломатии торпедировать любой мир с Наполеоном, в этом духе была составлена инструкция для русского уполномоченного на переговорах графа А. К. Разумовского.

23 января (4 февраля) начались переговоры о мире в Шатийон–сюр–Сен (Шатийонский конгресс), хотя военные действия не прекращались. Силы коалиции представляли уполномоченные: граф А. К. Разумовский (с русской стороны), граф И. Ф. И. К. Стадион (с австрийской стороны), барон Ф. В. Гумбольдт (с прусской стороны), лорд В. Ш. Каткарт, граф Д. Г. Г. Абердин и барон Ч. В. Стюарт (с английской стороны). Францию представлял герцог А. де Коленкур. Союзники выдвинули основное условие для заключения мира – возврат Франции к границам 1792 г. и исключение из переговорного процесса будущего европейского устройства, то есть судьбы других государств. Это значительно отличалось от принципов, изложенных союзниками французскому дипломату Сент–Эньяну во Франкфурте в конце 1813 г. Речь уже не шла об естественных границах Франции по Рейну, Пиренеям и Альпам, ее пределы должны были уменьшаться до владений Бурбонов до революции. Фактически только на этом конгрессе союзники, обмениваясь нотами в адрес друг друга, начали вырабатывать общую точку зрения по вопросам послевоенного устройства Европы и судьбы Франции.

Трудно сказать точно, являлась ли полководческая робость чертой, присущей характеру Шварценберга, или это было следствием секретных инструкций, данных ему от Венского кабинета (о чем писали многие авторы), во всяком случае, примерно так он действовал во время Русского похода, неторопливо и осторожно. Но Наполеон, хорошо зная Шварценберга по 1812 г. (именно он произвел его тогда в генерал–фельдмаршалы), делал ставку на эти качества, и в конечном итоге не прогадал. Безусловно, на поведении главнокомандующего Богемской армией сказалась тогдашняя позиция Венского двора, выступавшего против активного ведения союзниками войны до полного разгрома французской армии и низложения Наполеона. В данном случае становится несколько непонятно, «какого зайца пытались застрелить» австрийские охотники, находясь в состоянии войны с наполеоновской империей.

После сражения при Ла–Ротьер Шварценберг не организовал эффективного преследования, даже упустил из виду и потерял соприкосновение с неприятелем. Он все робко выжидал и постоянно оглядывался назад. Лишь под упорным нажимом Александра I он решился атаковать главные силы Наполеона под Труа. Только тогда, 25 января (6 февраля), сначала была произведена рекогносцировка, затем написана подробная диспозиция для штурма города на следующий день. Но 26 января (7 февраля) штурмовать уже не было надобности, французы оставили Труа без боя, поскольку Наполеон уже готовился перебросить свои основные силы к Шампоберу. Французский император очень рисковал и ориентировался на нерешительность Шварценберга. Во время проведения «шестидневной кампании Наполеона», громившего по частям войска Блюхера, основные силы Богемской армии стояли вокруг Труа и не проявляли особой активности. Лишь некоторые корпуса за десять дней после Ла–Ротьер продвинулись вперед примерно на 100 верст. И то это произошло после того, как были получены известия о неудачах Силезской армии и Александр I потребовал активизировать действия. Но и в данном случае Шварценберг ограничился полумерами, мало того, он широко разбросал свои передовые корпуса на фронте в 100 верст. Маршалы Виктор и Удино, имевшие слабые корпуса, вынуждены были перейти Сену и занять оборону за рекой Йерр. Это уже была прямая угроза Парижу.

Именно поэтому Наполеону не хватило времени полностью разобраться с армией Блюхера, нужно было спасать французскую столицу. Оставив для преследования Блюхера корпус Мармона, французский полководец примерно с 30 тыс. человек 3 (15) февраля двинулся в Мо через Ла–Ферте–су–Жуар и за полтора суток, преодолев свыше 90 верст, соединился с войсками маршалов (Виктора, Удино и Макдональда), прибыв 5 (17) февраля в район Гинь. Под рукой у него оказалось примерно 50 – 60 тыс. солдат. Правда, в Богемской армии насчитывалось свыше 100 тыс. человек. Но это обстоятельство отнюдь не остановило Наполеона, и он начал бить по частям разбросавшего свои силы Шварценберга.

Освободители Европы – император Александр I, австрийский император Франц I и король прусский Фридрих Вильгельм II. Гравюра 1814 г.

Новые победы Наполеона

Уже 5 (17) февраля французская кавалерия у Мормана фактически разгромила авангард корпуса Витгенштейна под командованием генерала графа П. П. Палена. Пален под давлением численно превосходящего противника начал отступление от Мормана к Нанжи, построив свою пехоту в несколько каре. Но после нескольких удачных атак французы расстроили эти построения, солдаты вынуждены были бежать к лесу и стали легкой добычей французских кавалеристов. Потери Палена составили свыше 2 тыс. человек, а также 11 орудий. Причем австрийские войска генерала графа А. Хордегга, стоявшие в Нанжи, отказались прийти на помощь Палену и начали отступление, правда, при отходе досталось и им, французская конница их изрядно потрепала. 6 (18) февраля при Монтеро Наполеон нанес новый удар против австро–вюртембергского корпуса под командованием наследного принца В. Вюртембергского. Правда, этот бой оказался достаточно тяжелым для французов, их убыль составила около 2,5 тыс. человек, но их противник потерял примерно 4 – 6 тыс. человек, из них свыше 3 тыс. пленными, в том числе два генерала.

Эти неудачи привели в трепет Шварценберга. Богемская армия, насчитывавшая более 100 тыс. человек (почти в два раза превышавшая по численности своего противника), начала отступление к Труа. Кроме того, Шварценберг очень опасался движения маршала Ожеро от Лиона по долине р. Сона. Он боялся, что это наступление могло отрезать его от своих коммуникаций в Германии, хотя Лион находился в 250 верстах от Лангра, а силы Ожеро были достаточно слабы, да и предприимчивость старого маршала была уже не та. Тем не менее Шварценберг обратился за помощью к Блюхеру, просил его начать наступление и примкнуть к правому флангу Богемской армии, что тот и сделал. Его войска, оттеснив Мармона, вышли к реке Об и даже заняли г. Мери–сюр–Сен. Совместная атака двух армий намечалась на 10 (22) февраля. Но вместо этого Шварценберг отступил от Труа, где были сосредоточены его главные силы! Богемская армия стала отходить к Шомону и Лангру. 12 (24) февраля французские войска во главе с Наполеоном вступили в Труа. Кроме того, незадолго до этого главнокомандующий Богемской армией отправил письмо маршалу А. Бертье с просьбой заключить перемирие, убедил в разумности такого шага союзных монархов, а 11 (23) февраля в ставку Наполеона с таким предложением был направлен австрийский генерал князь В. Лихтенштейн. Правда, последовавшие переговоры о перемирии в Люзиньи военных уполномоченных (велись независимо от Шатийонского конгресса с 12 (24) февраля) не достигли успеха, стороны не смогли договориться даже о демаркационной линии. 21 февраля (5 марта) эти переговоры были прерваны.

Раздел Европы. Карикатура на участников Венского конгресса. 1815 г.