Наполеоновские войны

13 (25) февраля в Бар–сюр–Об состоялся военный совет союзников, где разгорелись жаркие споры о дальнейших действиях. Австрийцы упорно настаивали на отступлении обеих армий. Да и среди других совещавшихся сторонников отступления хватало. Главными их доводами являлись распространение болезней в войсках, недостаток продовольствия, враждебность жителей в тылу армии. Их главным противником выступал Александр I, он даже вынужден был заявить: «В случае отступления, я отделюсь от Главной армии со всеми находящимися при мне русскими войсками, гвардиею, гренадерами и корпусом графа Витгенштейна, соединюсь с Блюхером и пойду на Париж. Надеюсь, – присовокупил он, обращаясь к прусскому королю, – что Ваше Величество, как верный союзник, явивший мне многие опыты дружбы своей, не откажетесь идти со мною». Король отвечал, что он не расстанется с Государем и давно уже предоставил свои войска в распоряжение Его Величества. «Для чего же меня одного оставлять? – сказал император Франц»[558]. Это заявление российского императора и поддержка прусского короля в некоторой степени остудили австрийское упрямство, правда не до конца. В случае реализации угрозы австрийцы, помимо репутационных потерь (а реноме их уже и так было подорвано), рисковали остаться в одиночестве против войск Наполеона, а исход подобной встречи нетрудно было предсказать. На совете также было высказано предложение поделить силы союзников на две части, исходя из государственной принадлежности воинских формирований: правый фланг составить из русско–прусских войск, а левый – их австро–германских контингентов. Но оно было отвергнуто по политическим соображениям и из–за опасности окончательно разделить армии ввиду такого предприимчивого противника, как Наполеон[559].

В результате споров союзники приняли следующие решения. Блюхер, крайне раздосадованный на Шварценберга, вновь получил разрешение от союзных монархов действовать самостоятельно, наступать в направлении Парижа опять же по долине р. Марны. Необходимо сказать, что его армия, получив пополнения, очень скоро восстановила боеспособность. Кроме того, в его распоряжение передавались два свежих корпуса из бывшей Северной армии – русский корпус Винцингероде и прусский корпус Бюлова, прибывшие к Реймсу и Лаону. Фактически Силезская армия увеличивала свою численность в два раза, и она становилась почти сопоставимой с войсками Шварценберга. Правда, Блюхеру предстояло еще собрать все корпуса вместе, а это была не простая задача. Главная (Богемская) армия в случае наступления Наполеона должна была продолжить отступление к Лангру (робкий Шварценберг смог убедить в этом совет), но если противник перебросит войска против Блюхера, незамедлительно атаковать оставшиеся французские части заслона. Наконец, для противодействия войскам маршала Ожеро и, как считалось, ликвидации потенциальной угрозы с левого фланга была создана Южная армия (из австро–германских войск) под командованием наследного принца Ф. Гессен–Гомбургского численностью в 40 – 50 тыс. человек.

Второе наступление на Париж Силезской армии

Союзники вновь, второй раз, наступали на одни и те же грабли. Они опять разъединяли две свои основные армии, а Главную армию еще и ослабляли, направляя дополнительные силы на второстепенное, ничего не значившее направление. Они не концентрировали войска для решающего броска или удара, а, наоборот, распыляли их. Действия же Главной армии ставились в прямую зависимость от активности против нее противника. Армия Шварценберга фактически являлась лишь пугалом, а ставка делалась на активность Блюхера. С такой постановкой задачи добиться окончательного результата было проблематично, даже обладая численным преимуществом, да еще с таким робким главнокомандующим во главе, откровенно боявшимся своего гениального противника. Нетрудно было предположить, как дважды два четыре, что французский полководец в ответ сделает попытку повторить свои недавние удачные маневры на внутренних операционных линиях противника и еще раз воспроизвести «шестидневную кампанию». Что он и не преминул сделать, учитывая хорошо известную бездеятельность и инертность Шварценберга.

Энергичный Блюхер решил не терять время зря и 13 (25) февраля активно атаковал корпус Мармона у Сезанна. Но войска Мармона на следующий день соединились с корпусом Мортье в Ла–Ферте–су–Жуар и далее отступили к Мо, за р. Марну. Попытка атаковать Мо силами корпуса Сакена, прорваться к Парижу или нанести французам поражение оказалась бесперспективной. Кроме того, войска Силезской армии действовали там крайне неудачно, их попытка обходного маневра на Урк была разгадана и встретила противодействие. Но орудийный гул под Мо доносился до Парижа (расстояние до 40 верст), что обеспокоило жителей, и оттуда на помощь Мармону и Мортье (примерно 17 тыс. человек) был выслан отряд войск в 7 тыс. человек.

15 (27) февраля прусский король и российский император, опасаясь, что Наполеон вновь обратит главные силы против Блюхера, настояли и уговорили Шварценберга также начать частичное наступление на Бар–сюр–Об. Корпуса генералов Вреде и Витгенштейна предприняли фронтальную атаку на французов. Кроме того, по своей инициативе Витгенштейн послал в обход левого фланга французов кавалерию графа П. П. Палена с пехотным корпусом принца Е. Вюртембергского. Это заставило командовавшего французами маршала Удино сняться с позиций и очистить Бар–сюр–Об. Французские потери составили около 3 тысяч человек, у союзников – менее 2 тыс. (из них – 1200 русских солдат). Отрезать и нанести поражение Удино союзникам не удалось, он организованно отступил за р. Об. Вреде за этот бой был пожалован чином генерал–фельдмаршала, Витгенштейн не получил ничего, кроме пулевого ранения, и выбыл до конца кампании из строя.

Возвращение Наполеона с острова Эльба. Гравюра XIX в.

Наполеон же в этот период после некоторого раздумья решил оставить заслон против Шварценберга под командованием маршала Макдональда и 15 (27) февраля примерно с 35 тыс. человек направился против Блюхера. Наполеон надеялся сначала зайти в тыл Силезской армии, а затем прижать Блюхера к Марне. 17 февраля (1 марта) его войска заняли Ла–Ферте–су–Жуар и на следующий день начали переправляться через Марну. Но как только Блюхер узнал о направлении движения французского императора (и что тот находится в войсках), он начал срочное отступление к реке Эн. Он пересек Марну (сжег все мосты, чем затруднил движение Наполеону) и направился на соединение с корпусами Винцингероде и Бюлова, даже не имея сведений, где они точно находились. У Наполеона сразу появилась надежда, что с помощью Мармона и Мортье он сможет припереть противника у Суассона. Там находился единственный каменный мост через реку Эн, а двигаться к другим имевшимся мостам Блюхеру в сложившейся ситуации было крайне опасно. Гарнизон крепости Суассона составлял до 1,5 тыс. человек под командованием генерала Ж. К. Моро. И он имел приказ оборонять город, когда Суассон обложили войска Винцингероде и Бюлова, пришедшие по долине р. Эн.

Для полной характеристики сложившегося положения можно предоставить слово участнику этого дела генералу С. Г. Волконскому, оставившему свои воспоминания: «Хоть возле Суассона собралось значительное число войск, но французский гарнизон приготовлялся к отражению. Обложивши крепость в весьма близком расстоянии, как Винцингероде, так и Бюлов послали парламентеров для склонения к сдачи крепости… Переговоры продолжались довольно тихо по неуступчивости французской, а нам необходима была сдача города, потому что получено известие, что занесшийся, по обыкновению, Блюхер был разбит под Мо и в большом расстройстве и шибко преследуемый отступал от Вилер–Котре к Суассону, а занятие нами Суассона единственный был способ им и нам оным переправиться на другой берег Эн. Во время, что шли переговоры, в нашем лагере приказано было музыкантам играть, а песенникам петь, чтоб этими звуками заглушать гул беспрестанно приближающейся пушечной стрельбы атакующих французов Блюхера… тут не шло дело о выгодах более или менее в тягость французам условий, а только о завладении нами крепости, которая для Блюхера была просто “якорем спасения”»[560]. Гарнизону города нужно было продержаться хотя бы день, чтобы дождаться прибытия войск Мортье и Мармона. Тогда Силезской армии пришлось бы очень туго. Но парламентер с русской стороны подполковник В. И. Левенштерн все–таки смог оперативно договориться с комендантом Моро, капитуляция на почетных условиях была подписана, гарнизон крепости 18 февраля (2 марта) с оружием вышел в сторону Компьена. Эти события вспоминал позже и полковник С. И. Маевский: «К Суасону подошли мы еще вовремя, то есть когда Блюхер был впереди его на Ѕ дни ходу. Наполеон гнал его и в хвост и в голову. Мы все эти полтора дни дрались и нам капитулировали: комендант дал себя обмануть и мы, почти из под картечных выстрелов Наполеона, взяли важнейшую эту крепость на капитуляцию. Отворив ворота Блюхеру и затворив их для Наполеона, остановили мы бурный поток неприятеля и все ожидавшие нас бедствия»[561]. 20 февраля (4 марта) измученные и расстроенные войска Силезской армии благополучно достигли Суассона и перешли на правый берег реки Эн, получив возможность перевести дух. На следующий день подошедшие к городу части маршалов Мормона и Мортье предприняли попытку овладеть крепостью. Но оставленный там отряд генерала А. Я. Рудзевича 21 – 22 февраля (5 – 6 марта) отбил все атаки противника.

Наполеон пришел в ярость, узнав о сдаче Суассона. Еще бы! Его гнев был вполне объясним и понятен. Ведь это полностью расстроило и перечеркнуло его планы, но спасло армию Блюхера от неминуемого поражения (так считает и подавляющее большинство историков). Французы не смогли ни опередить Блюхера в важном пункте, ни разбить его, пока он был слабым. Генерала Моро было приказано отдать под суд за неисполнение приказа. Все его оправдания о слабости гарнизона, о желании спасти город от разрушения и предотвратить грабеж и гибель мирных жителей во внимания не были приняты.

Но надо сказать, что Блюхер, хоть его слегка и потрепали при отступлении к Суассону, еще счастливо отделался. Правда, вместо наступления на Париж он оказался несколько северней французской столицы. Он также потерял некоторое количество обозов и прежнюю старую коммуникационную линию. Ему пришлось воспользоваться тылами Винцингероде и Бюлова, ориентированными на Бельгию. Между ним и Шварценбергом оказался разрыв и не имелось связи. Но он получил и многие явные плюсы. Численность Силезской армии с присоединением двух свежих корпусов (их основу составляли ветераны) возросла вдвое (свыше 100 тыс. человек), что превышало противостоящие ему наполеоновские войска. Кроме того, новое положение армии Блюхера отвлекало Наполеона от Парижа. Это должно было помочь действиям армии Шварценберга, однако продолжавшего топтаться на месте и не предпринимавшего никаких активных шагов после сражения при Бар–сюр–Об.

Силезская армия расположилась на правом берегу реки Эн. Наполеон же был полон решимости добиться успеха, пока позволяли дела на юге от Парижа. Французский император, предполагая что Блюхер будет отступать к Реймсу, двинулся к Фиму, а узнав о сдаче Суассона, пошел к Берри–о-Бак, где организовал переправу своих основных сил через Эн (там не успели разрушить каменный мост), в то время как Мармон и Мортье пытались сковать войска Блюхера под Суассоном. Перейдя на правый берег Эн 22 февраля (6 марта), войска Наполеона провели разведку боем под Краоном и выявили там скопление русских сил. Наполеон предположил, что это боковой арьергард Силезской армии, и сразу решил нанести удар по ограниченной части войск Блюхера. Но штаб Силезской армии задумал дать сражение под Краоном и разработал свой план. Для удержания натиска сил Наполеона на выгодном для обороны краонском плато в первой линии предназначался корпус генерала графа М. С. Воронцова (примерно 18 тыс. человек), а во второй линии – войска корпуса генерала барона Ф. В. Остен–Сакена (9 тыс. человек), а в резерве оставался корпус генерала графа А. Ф. Ланжерона. Одновременно с этим планировалось обходное движение 10 тысячной конницы под командованием генерала барона Ф. Ф. Винцингероде на север, сначала к Фетье, а затем с выходом по дороге к Берри–о-Бак в тыл краонской позиции. Этот сложный маневр против правого фланга Наполеона должны были позднее поддержать прусские корпуса генералов графа Ф. Г. Ф. Клейста и графа Г. Л. Йорка. Прусский корпус генерала графа Ф. В. Бюлова был оставлен под г. Лаоном, а русские войска генерала А. Я. Рудзевича – в Суассоне.

Герцог Веллингтон при Ватерлоо. Художник Р. А. Хиллингфорд. XIX в.

Сражение под Краоном началось примерно в 10 часов утра 23 февраля (7 марта) атаками войск Наполеона, который смог в этот день подтянуть к этому пункту до 25 тыс. человек. Причем многие вступали в бой после изнурительного ночного марша, в частности войска маршала Мортье. Оборона краонского плато считается славной страницей истории российской императорской армии как пример активной обороны и взаимовыручки, где пехота Воронцова при поддержке кавалерии смогла стойко удерживать и контратаковать французов. Этому в значительной степени способствовали свойства местности – крутые скаты и глубокие овраги. Малая ширина плато не позволяла атакующим развернуть кавалерию, а также затрудняла употребление артиллерии. Но главное в тот день состояло в том, что Винцингероде не смог выполнить поставленную перед ним задачу. Этому помешало позднее время выступления и трудность прохода через гористую местность кавалерии с конной артиллерией. Предложение Винцингероде идти по более длинной шоссейной дороге через Лаон Блюхер отверг, а преодолеть быстро узкие ущелья конница Винцингероде не смогла. Кроме того, французы обнаружили это обходное движение, поэтому не приходилось надеяться на внезапность атаки на тылы противника. Блюхер сам лично отправился узнать ситуацию, и, убедившись в бесперспективности дальнейшего движения конницы, около 14 часов в крайнем раздражении приказал ей отступать к Лаону. Такое же распоряжение было отдано и войскам Сакена и Воронцова. Причем Воронцов не хотел покидать прекрасную оборонительную позицию, тем более в светлое время суток, что было чревато неприятными последствиями. По словам реляции Воронцова, ему «легче было сопротивляться на месте, нежели отходить». Только после 15 часов его войска, построившись в батальонные каре, начали «медленное отступление тихим шагом и через линии»[562] (в шахматном порядке). Противник, помимо атак против центра, предпринял обходные движения конницей. Причем несколько раз возникали критические ситуации и опасные моменты, когда войска проходили открытую местность, но смогли преодолеть все препятствия при помощи русской артиллерии и кавалерийского прикрытия. Именно тогда получили смертельные раны два русских кавалерийских генерала – С. Н. Ушаков и С. Н. Ланской. Около 17 часов французы прекратили активное преследование. Корпус Рудзевича в Суассоне также получил приказ об отступлении, оставив город, он двинулся окружным путем к Лаону. Русские потери составили в этот день около 5 тыс. бойцов, французы потеряли гораздо больше – от 5,5 до 8 тыс. человек. В этом бою принимали участие со стороны союзников исключительно русские войска, в первую очередь пехота свежего корпуса Винцингероде. Блюхер предпочел использовать из более 100 тысячной армии только 20 тыс. русских воинов. Так закончилось кровопролитное сражение под Краоном, в котором обе стороны традиционно приписывали победу себе.

Уже 25 февраля (9 марта) Блюхер сосредоточил у г. Лаона всю свою армию. Поскольку к городу вели две дороги (от Суассона и Берри–о-Бак), свои войска он расположил следующим образом. В предместьях города на дороге от Суассона он поставил корпуса Бюлова и Винцингероде, а на пути из Берри–о-Бак – корпуса Клейста и Йорка. В резерве оставались корпуса Ланжерона и Сакена. Главнокомандующий Силезской армией твердо решил дать сражение Наполеону, хотя имел завышенные данные о численности войск Наполеона. Накануне был захвачен в плен чиновник канцелярии маршала А. Бертье Пальм, который явно преувеличивал в своих показаниях количество французских войск до 60 – 70 тыс., а с подкреплениями – до 90 тыс. человек. Наполеон же совершенно неправильно оценивал сложившуюся обстановку, считая, что Блюхер будет отступать дальше или к р. Уазе или в Бельгию, желал отбросить его войска подальше от Парижа или нанести очередное поражение его арьергарду. Хотя он имел представление о численном превосходстве Силезской армии, но у него не оставалось выбора. В целом ситуация для него оставалась критической. Как карточный игрок, он должен был каждый раз идти ва–банк, рисковать, чтобы получить выигрыш. Но в его распоряжении находилось примерно 37 тыс. солдат. Причем примерно 10 тыс. человек под командованием маршала Мармона направлялись для отдельного наступления на Лаон по дороге от Фетье с юго–восточного направления. Прямой связи между войсками Наполеона и Мармона не было, они оказались разделены горой и малопроходимой местностью.

Наполеон, ожидая увидеть под Лаоном только арьергард, встретил всю Силезскую армию. Но от этого его решение отнюдь не изменилось. Главные силы французов под командованием маршалов Нея и Мортье весь день безрезультатно стремились выбить полки Бюлова и Винцингероде из предместий с занимаемых ими позиций. Не помогли и шумные демонстрации французов, устроенные к северу от Лаона. Хотя Блюхер как раз опасался какого–либо подвоха, полагая противника хитрее и сильнее, чем он был на самом деле. По словам С. Г. Волконского, по данной причине «все войска получили приказание приготовиться к отступлению по трем параллельным дорогам, распорядиться об этом и для начатия этого движения ожидать вторичного подтвердительного приказания»[563]. Совсем по другому сценарию развивались события на дороге, ведущей от Берри–о-Бак к Лаону. Войска Мармона лишь к вечеру достигли Лаона и смогли занять близлежавшую деревню Ати, а затем расположились на бивуаках. Пруссаки, проведя рекогносцировку и захватив в плен фуражиров, убедились в явной слабости противника. Внезапная атака корпусов Клейста и Йорка ближе к ночи принесла блестящие плоды, застигнутые врасплох, французы побежали. Только в плен попало более 2,5 тыс. человек, а в качестве трофеев досталось 45 орудий. Причем прусской кавалерии удалось временно встать впереди бежавших французов поперек дороги у д. Фетье. Но взять саму деревню и предотвратить прорыв окруженного противника пруссаки не смогли. Тем не менее разгром корпуса Мармона был полным. Таким образом, Блюхер получил возможность повторить маневр, неудавшийся в день Краонского сражения, – зайти в тыл главной группировки Наполеона. Для этой цели и для преследования Мармона было выделено четыре корпуса Силезской армии, в частности, корпуса Ланжерона и Сакена должны были через Брюэр выйти в тыл Наполеону и отрезать ему путь отступления к Суассону. Но на следующий день, 26 февраля (10 марта), главнокомандующий Силезской армией выбыл из строя по болезни, он ослабел до такой степени, что даже весь остальной поход к Парижу он ехал в карете и не мог сесть на коня. Командование временно в этот день принял его начальник штаба генерал А. Гнейзенау («дядька Блюхера», по выражению С. Г. Волконского). Но он оказался более осторожным военачальником, чем старый генерал–фельдмаршал. Наполеон же, узнав о поражении Мармона, с целью облегчить его положение приказал атаковать оставшиеся силы противника у Лаона. Поэтому Гнейзенау не стал рисковать и принял решение отказаться от обходного движения и отозвать войска Ланжерона и Сакена. Как гласит поговорка: лучше синица в руке, чем журавль в небе. К вечеру, убедившись, что главные силы Силезской армии продолжали находиться у Лаона, Наполеон отдал приказ о ночном отступлении к Суассону. В целом наступательная операция французского императора против Блюхера провалилась, а пальма первенства в сражении под Лаоном осталась за союзниками. Потери французов за два дня боев исчисляются историками от 6 до 9 тыс. человек, у союзников – от 2 до 4 тыс. человек.

Ситуация для Наполеона складывалась неутешительно. Пока он сражался против Блюхера, войска Шварценберга, постоянно понукаемого Александром I, все же медленно, короткими шагами, приближались к Парижу и вновь взяли г. Труа. Не радовали сообщения и из других районов, где его маршалы по необходимости отступали под усилившимся нажимом союзников. Маршал Сульт отходил к Тулузе, Ожеро действовал вяло и отступил к Лиону, в Италии вице–король Э. Богарне, имея против себя двойное превосходство противника, с трудом сдерживал австрийцев, англичан и неаполитанцев Мюрата, под Гамбургом был обложен Даву, в Бельгии генерала Н. Ж. Мезона, имевшего небольшие силы, оттеснили до Лилля. А союзники перебрасывали все новые и новые пополнения и силы, освободившиеся после блокады крепостей. В Голландию, например, прибыли шведские войска. Во Францию же был переброшен из–под Майнца русский корпус генерал–адъютанта графа Э. Ф. Сен–При, усиленный прусским ландвером под командованием генерала Ф. В. Л. Х. Ягова. В его задачу входило восстановление сообщений между Силезской и Богемской армиями.

Двигавшийся от Сен–Дизье корпус Сен–При 28 февраля (12 марта) приступом взял Реймс, захватив при этом более 2,5 тыс. человек в плен. Но Сен–При толком не знал о ситуации, сложившейся после сражения при Лаоне и не ждал нападения главных сил Наполеона со стороны Суассона. Поэтому он установил квартирное расположение частей вокруг города (примерно 14 тыс. человек). Наполеон же, получив сообщение о падении Реймса, тотчас отдал приказ о подготовке к наступлению на город. Корпус Мармона от Берри–о-Бак и главные силы от Суассона вечером и ночью двинулись к Реймсу. Уже утром 1 (13) марта французская кавалерия авангарда внезапно атаковала и рассеяла несколько отдыхавших прусских батальонов. Известие о французском нападении застало Сен–При после окончания службы благодарственного молебна за одержанную накануне победу. Он тотчас приказал собрать рассеянные в окрестностях войска и выстроил их перед городом в две линии, полагая, что перед ним лишь один неприятельский корпус, и решив отстоять город. В 16 часов французы атаковали его позиции, только тогда, по многочисленности войск противника, Сен–При понял, что имеет дело с самим Наполеоном (об этом свидетельствовали и захваченные пленные), поэтому стал отводить войска в город. Сразу же после этого Сен–При получил смертельное ранение в плечо (умер от этой раны через 16 дней) и выбыл из строя. Командование войсками приняли генералы И. Д. Панчулидзев и Г. А. Эммануэль. Он смогли организовать отступление через город, удерживая его до 2 часов утра 2 (14) марта. Затем войска отошли по направлению к Берри–о-Баку на соединение с Силезской армией. Корпус потерял до трети своего состава: более 2 тыс. убитыми и ранеными и около 3 тыс. пленными. Убыль французов не превышала 800 человек.

Победа под Реймсом слегка приободрила упавших было духом французских солдат. Дав кратковременный отдых своим войскам, Наполеон 5 (17) марта с 16 тыс. солдат двинулся от Реймса к р. Марне, уже против армии Шварценберга, оставив заслон (корпуса Мортье и Мармона – до 20 тыс. человек) против корпусов Силезской армии. Тем более что Блюхер, после событий под Реймсом, сразу решил собрать все свои войска на правом берегу р. Эн и, опасаясь нового удара со стороны французов, воздержался от активных действий, которые он ранее хотел провести. Части чрезвычайно осторожного Шварценберга, медленно наступавшие на войска Макдональда (примерно 30 тыс. человек) и взявшие к этому времени Провен, Санс и Ножан, также начали поспешное отступление после известия о взятии Реймса. Но Шварценберг опять повторял ошибки прошлого и сильно растянул свои войска. Новое французское наступление привело бы к тому, что Наполеон вновь мог начать громить корпуса Богемской армии по частям. В эту ситуацию вовремя вмешался Александр I. Он потребовал собрать разбросанные войска в кулак и сосредоточить их в районе у г. Арси–сюр–Об – Труа, что и было сделано.

7 (19) марта войска Наполеона, двигаясь от Фер–Шампенуаза, достигли Планси, форсировали р. Об и затем захватили Мери–сюр–Сен. Но отступление войск Шварценберга обесценило этот маневр Наполеона, направленный в сторону Труа, поэтому на следующий день он отдал приказ двигаться на Витри. Причем французский император был вполне уверен, что Шварценберг будет продолжать отступление. Но этого не произошло, что явилось сюрпризом. Дело было даже не в Шварценберге, хотя его мышление оставалось чисто австрийским, в прямом смысле этого слова, изменилась политическая атмосфера в стане коалиции.

17 февраля (1 марта) был датирован Шомонский договор между Англией, Австрией, Россией и Пруссией, хотя подписан в ночь на 25 – 26 февраля (9 – 10 марта). По этому договору союзники фактически договорились вести борьбу с Наполеоном до окончательной победы и не заключать сепаратных сделок с противником, кроме того, он устанавливал размеры воинских контингентов, предусматривал крупную финансовую помощь со стороны Англии союзникам и устанавливал основы территориального устройства послевоенной Европы, регулировал многие другие вопросы. Некоторые историки называют этот Шомонский трактат предтечей Священного союза. Во всяком случае, австрийский генералитет уже не получал политических указаний о пределах продвижения войск, даже австрийским военачальникам, вне зависимости от ранга, стало ясно, что необходимо в ближайшее время покончить с Наполеоном, а для этого нужны активные действия. Закончили свою деятельность и дипломаты на бесконечно длившемся Шатийонском конгрессе. Работа на нем велась с перерывами, поскольку Наполеон никак не хотел соглашаться с дореволюционными границами Франции 1792 г. и отказывался принять проект мирного договора, составленный союзниками. Сама мысль, что он должен не только потерять собственные его завоевания, но и отдать сделанные Францией до него, была для него возмутительна и недопустима. Французская дипломатия в лице Коленкура стремилась затягивать переговоры, надеясь на военные успехи французов, которые действительно влияли на настроения союзников. Но различные дипломатические демарши и контрпроекты, предложенные во время конгресса Коленкуром, не помогли. Союзники их отвергли и не стали обсуждать. 7 (19) марта состоялось последнее заседание конгресса, на котором союзные уполномоченные заявили о разрыве переговоров. Каждая сторона, как водится, всю вину за срыв переговоров возложила на своих противников. В данном случае даже австрийским генералам стало очевидно, что больше уже нечего надеяться на помощь дипломатии, все точки над «i» должны были расставить пушки.

Сражение при Арси–сюр–Об

Французский полководец к этому времени на основе своего военного опыта уже реально понял, что после его ухода из–под Реймса оставленные там корпуса уже не смогут сдержать Блюхера и они, вероятно, потерпят поражение. Уже 8 (20) марта он отдал приказ Мармону и Мортье двигаться за ним к Шалону. Собственно, его новое наступление было направлено на правый фланг и тыл Богемской армии, он собирался или разгромить войска Шварценберга, или взять противника на испуг и оттеснить его в Эльзас и Лотарингию. То есть действовать на коммуникации Богемской армии и фланг Силезской армии. Тем самым снять угрозу Парижу со стороны Главной армии союзников, хотя это создавало простор для действий и в принципе открывало дорогу к французской столице армии Блюхера. Но для Наполеона этот маневр оставался, наверно, единственным реальным шансом в тех условиях (имея меньше 100 тыс. против более 200 тыс. человек у союзников), и он делал ставку на медлительность и осторожность Шварценберга. Французский император также, правда в минимальной степени, рассчитывал и на прямое недовольство союзниками населения оккупированных французских областей, чьи местности подверглись разорению и грабежам (в этом были замечены солдаты всех без исключения контингентов коалиции). К этому времени французские крестьяне уже взялись за косы и уничтожали отдельных солдат, офицеров и мелкие группы союзников. О враждебном и воинственном отношении крестьян свидетельствуют многие мемуары русских офицеров, описывавших события февраля – марта 1814 г. во французских провинциях. Во всяком случае, совершать путешествия, как любили делать многие офицеры в Германии, уже без риска попасть в руки разгневанных пейзанов, было нельзя. Хотя для регулярных частей крестьянское сопротивление не представляло прямой опасности, но доставляло определенные неудобства и неприятности. Именно на эти области (Бургундия, Шампань, Эльзас и Лотарингию) оказались обращенными взоры Наполеона, и его надежды связывались даже не с восставшими крестьянами, а с гарнизонами (хоть и немногочисленными) французских крепостей на северо–западе страны, особенно Меца и Вердена. У него уже не оставалось резервов. А подтянув все силы и действуя на коммуникации противника (для начала на верхней Марне), он верил, что сможет если не разгромить армию Шварценберга, то заставить ее отступить к Рейну, тем самым спасти Париж от союзников.

Но австрийский генерал–фельдмаршал, поначалу действовавший в русле наполеоновских планов и даже начавший отступать еще до появления крупных сил французского императора, вдруг решил остановиться и тем самым спутал все его гениальные расчеты. Наполеон явно не рассчитывал на крупное столкновение, а полагал, что перед ним только отступающий арьергард противника. Но 8 – 9 (20 – 21) марта под Арси–сюр–Об произошло сражение между французами и войсками союзников. Передовые части французов в 11 часов утра, не встречая особого противодействия, заняли Арси, расположенный на южном берегу р. Об, и быстро восстановили мост через реку. Шварценберг же еще 7 (19) марта принял решение атаковать французов и приказал сосредоточиться корпусам между Труа и Шодре. По обыкновению была составлена и разослана в войска диспозиция, по которой планировалось уже в 7 часов утра начать движения, а в 11 часов утра по общему сигналу начать общую атаку[564]. Как всегда, диспозиция была получена с опозданием, поэтому войска, колонны принца В. Вюртембергского (вюртембержцы), И. Дьюлаи (австрийцы) и Н. Н. Раевского (русские) выдвинулись из Труа к ручью Барбюисс с задержкой по времени. Лишь баварцы К. Вреде, находившиеся в арьергарде между ручьем Барбюисс и рекой Об, находились в тот момент против войск французов. Около 13 часов к своим войскам прибыл Наполеон. А в 14 часов конные массы союзников атаковали две кавалерийские дивизии генерала О. Ф. Себастьяни. Эта была блестящая и неожиданная для французов атака. Союзники опрокинули и смяли эти две дивизии, которые обратились в бегство в направлении к Арси. Во время атаки казаки генерала П. С. Кайсарова захватили 4 конных орудия. Наполеон лично с большим трудом восстановил порядок среди бегущих, вынужден был даже укрыться в каре Висленского пехотного полка, остановившего конную атаку союзников. Позднее только что подошедшая дивизия старой гвардии генерала Л. Фриана укрепила центр французской позиции перед городом и помогла успешно отражать атаки союзной кавалерии.

Манифест Александра I о заключении Акта Священного Союза 14 сентября 1815 г.

В это время дивизии Вреде на правом фланге вступили в бой с пехотой маршала Нея у д. Торси–ле–Гран и смогли выбить ее из деревни, но затем вынуждены были оставить это селение. Потом еще несколько раз австрийские и баварские части безрезультатно атаковали французов. Вечером их подкрепили русские гренадеры дивизии генерала П. Н. Чоглокова и кирасирская бригада генерала В. В. Левашева, но и их атаки не привели к успеху, благодаря отменной стойкости французской пехоты. Одновременно союзники (колонна под командованием принца В. Вюртембергского) атаковала французскую кавалерию у Мери–сюр–Сен и Планси. Бои свелись к жарким кавалерийским схваткам, а союзникам удалось захватить Мери–сюр–Сен. После чего Шварценберг подтянул все свои силы к Арси. Сражение в этот день закончилось рейдом конницы Себастьяни против центра союзников, остановленного русскими гренадерскими полками.

У союзников весь день было численное преимущество, но они не смогли в целом сбить французов с занятых позиций у Арси. Оборону вокруг Арси держали примерно 25 тыс. французов, против 60 тыс. союзных солдат (соотношение сил оставалось примерно таким же по мере подхода подкреплений). В целом нерешительный исход сражения привел к тому, что каждый из противников решил продолжить его на следующий день. Эти бои не принесли ощутимых преимуществ союзникам, но тот факт, что осторожный Шварценберг, опасаясь ловушки, ввел в дело только одну треть из всех имеющихся у него сил, привел Наполеона к убеждению о слабости союзников. Он решил, что, вероятно, противник намерен, как и прежде, отступать. Но все же приказал подтянуть все силы к Арси, вместо того чтобы, как он планировал, сразу двигаться на Витри.

Необходимо признать, что французы занимали не очень выгодную позицию, имея за своей спиной реку, поэтому Шварценберг стянул все свои силы (до 100 тыс. человек) к Арси. На правом фланге союзников находился австро–баварский корпус Вреде, в центре русские части Раевского, на левом фланге австрийцы И. Дьюлаи и вюртембержцы принца В. Вюртембергского, во второй линии стояли резервы и гвардия. У Наполеона же 9 (21) марта, несмотря на подход подкреплений, едва насчитывалось 30 тыс. бойцов в строю. Большая часть корпусов Макдональда и Удино не успевали прибыть к Арси. Когда же к 10 часам утра французские части заняли позиции на плато у города, чтобы двигаться вперед, они увидели впечатляющую картину – обращенную против них широкую дугу войск союзников, компактно расположенных. До этого данное расположение скрывалось склонами высот. Даже непрофессионал заметил бы подавляющее численное превосходство и мощь сил коалиции, а также слабость перед ними французов. Большинство авторов совершенно правы, когда, учитывая сложившееся реальное положение вещей, писали о том, что атаковать союзников при таком соотношении войск было бы безумием. Наполеон сразу же оценил грозящую ему опасность и, не раздумывая, стал отводить свои корпуса на другой берег реки.

Избежать катастрофы французам в этот день помогло несколько обстоятельств. К Наполеону незадолго до этого прибыл понтонный парк, поэтому кроме городского моста был быстро сооружен еще один понтонный мост, что вдвое увеличило пропускную способность для войск. Французские полки по ним могли перейти на другой берег р. Об, хотя все равно имело место скопление войск и обозов. Но самое главное – Шварценберг в этот день намеревался вести оборонительный, а не наступательный бой, полагая армию Наполеона по меньшей мере раза в два больше, чем она была на самом деле. Когда же стал очевиден недостаток сил у французов и следовало активно атаковать отступавшего противника, на смену чувств у австрийского полководца пришла нерешительность. Шварценберг созвал «краткое совещание» начальствовавших лиц, затянувшееся на два часа. Александр I, главный человек, понуждавший упрямого австрийского генерал–фельдмаршала к деятельности, в это время, «мучимый сильнейшей лихорадкой», оставался в д. Пужи. Понукать было некому. Только около 15 часов союзные колонны пришли в движение, когда две трети войск Наполеона уже переправились через р. Об. Отход французов прикрывал арьергард под командованием Себастьяни и Удино. Французы весьма грамотно организовали и вели ожесточенный бой перед городом и в стенах Арси–сюр–Об. Примерно в 18 – 19 часов вечера в наступавшей темноте, арьергард, понеся потери, перешел реку, уничтожив мосты. Медлительность в принятии решений Шварценбергом в очередной раз спасла французов.

Историки, в зависимости от национальной принадлежности, полагают, что урон союзников за двухдневное сражение составил 3 – 4 тыс. человек, убыль французов характеризуется большим разбросом в подсчетах – от 3 до 8 тыс. человек, хотя последняя цифра кажется явно завышенной. Главное состояло в том, что небольшая армия Наполеона была отброшена за р. Об, правда, сохранила возможность для маневра, как показали дальнейшие события. Кроме того, это было последнее крупное сражение 1814 г., в котором командовал сам великий полководец. Он уже практически истощил все силы своего воинского гения, чтобы хоть как–то нейтрализовать активность союзников, а его давление и действия по внутренним линиям не привели к успеху. Для Шварценберга же основная задача, стоявшая перед силами коалиции, все так и оставалась нерешенной. Вместо наступления на Париж или полного разгрома противника, они продолжали топтаться на месте, толком не используя свое громадное численное преимущество.

Шварценберг после сражения не сделал даже серьезных попыток организовать преследование французской армии, а также умудрился временно потерять следы Наполеона. Это позволило французскому полководцу без проблем соединиться с войсками Макдональда и затем достичь Витри, занятого войсками союзников, а после 11 (23) марта – Сен–Дизье. Он действительно полагал, что своим маневром на коммуникации противника сможет отвлечь их внимание от Парижа. Шварценберг первоначально попался на эту уловку. Сначала в ставке союзников недоумевали, почему французская армия движется в направлении к Сен–Дизье, и последовали за ней. 11 (23) марта Шварценберг созвал в д. Пужи военный совет, где обсуждались различные варианты действий в сложившейся и непонятной ситуации. Было выдвинуто предложение направиться в сторону Швейцарии, но оно встретило противодействие, так как тогда бы перечеркивались все результаты более двухмесячного пребывания сил коалиции на французской территории. Победило другое мнение – соединиться под Шалоном с идущей туда Силезской армией и перестроить свою коммуникационную линию в сторону Бельгии. Затем соединенными армиями атаковать Наполеона.

На Париж!

Это решение вполне укладывалось в наполеоновские планы. Но произошло происшествие, резко изменившее дальнейший ход событий. Казаки 11 (23) марта захватили следовавшего из Парижа к Наполеону курьера с самыми различными депешами от первых сановных лиц империи, включая полицейские донесения, рисовавшие в черном свете сложившуюся ситуацию и царившие настроения среди элиты в Париже. В их числе находилось письмо от Р. Савари с анализом общественных настроений в Париже, где конфиденциально упоминалось о существовании влиятельной группы, враждебной Наполеону, вследствие чего, чрезвычайно опасной при приближении войск противника к столице. Примерно в это же время 11 (23) марта казаки генерала барона Ф. К. Тетенборна из Силезской армии также перехватили почту в Париж от Наполеона, где нашли его письмо Марии–Луизе с описанием его дальнейших планов[565]. Вот как описывает его содержание А. И. Михайловский–Данилевский: «В оной мы нашли между прочим собственноручное письмо Наполеона к императрице Марии–Луизе, в котором он рассказывая о поверхности одержанной над нами под Арсисом, уверял ее, что движением своим на линию наших сообщений удалит нас от Парижа, и, присоединив к себе гарнизоны крепостей Меца и Вердена, разобьет нас на берегах Рейна и принудит отступить за сию реку»[566]. Перехваченная корреспонденция сначала попала в руки Александра I, оценившего всю важность полученной информации. Он не только узнал о планах Наполеона, но и убедился в реальности существования в Париже поднимавшей голову роялистской оппозиции. До этого он уже в начале марта встречался с посланцами роялистов из Парижа, например с бароном Э. Ф. А. Витролем (прибывшим под псевдонимом Сен–Венсан), представителем «проницательной парижской партии», заверявшим от имени Ш. М. Талейрана, что союзников там ждут[567]. Но Александр I не доверял информации от подобных эмиссаров, теперь же убедился в ее достоверности. После обдумывания и совещания в Сомпюи с ближайшим военным окружением (генералы М. Б. Барклай де Толли, П. М. Волконский, И. И. Дибич, К. Ф. Толь) от имени российского императора Шварценбергу был предложен следующий план действий: силами двух армий повести параллельное наступление на Париж уже на следующий день, а для того чтобы скрыть это движение, направить против Наполеона лишь отдельный кавалерийский корпус генерал–адъютанта Ф. Ф. Винцингероде, да еще под завесой казачьих отрядов. Конечно, после этого пришлось убеждать Шварценберга в разумности такого предложения, это дело также было не легким, но согласие получили после одобрения всеми союзными монархами. 13 (25) марта Богемская и Силезские армии двинулись на Париж. Среди историков существуют разные мнения об авторстве этого плана, персонально фигурируют все советники Александра I, присутствовавшие на совещании. Но авторство плана – уже второй вопрос, главное, что план был принят к исполнению. Как написал об этом походе русский офицер И. М. Казаков: «Такой рискованный фланговый марш, конечно не Шварценбергом был придуман, а самим Императором и начальником его штаба Дибичем»[568]. Ему вторил другой офицер–мемурист, И. И. Лажечников: «Скоро в военном ареопаге, благодаря совету П. М. Волконского и энергичной воле Государя, решено было не поддаваться на удочку, закинутую ловким рыбаком, а идти твердо, всеми силами, на столицу Франции. Ему оставлен на приманку немногочисленный отряд, который своими усиленными бивуачными огнями должен был представить декорацию большого корпуса, готового дать неприятелю сражение»[569].

Для Наполеона ситуация на всех театрах военных действий приняла к этому моменту крайне неблагоприятный оборот. Маршал П. Ф. Ш. Ожеро, вместо того чтобы продолжить наступление на Женеву и выйти на коммуникации Шварценберга в Швейцарии, 9 (21) марта вынужден был очистить Лион. Левый фланг Богемской армии был таким образом обеспечен. Э. Богарне продолжал героически сражаться в Италии, но его сопротивление для судеб Франции имело уже второстепенное значение. Войска маршала Л. Г. Сюше оказались запертыми в Каталонии. Маршал Н. Ж. Сульт, теснимый герцогом У. Веллингтоном, отошел за р. Гаронну, а в оставленном Бордо роялисты уже 28 февраля (12 марта) провозгласили королем Франции Людовика ХVIII. Генерал Н. Ж. Мезон с трудом сдерживал у Лилля войска союзников. Французские гарнизоны в Германии, Бельгии и Франции продолжали держаться, но их силы таяли и уже были на исходе. Союзники со всех сторон стягивали все туже кольцо своих войск вокруг Парижа. Положение Наполеона было критическим, но он продолжал надеяться и был намерен идти до конца.

Царство Польское в 1821 г.

Двинувшись на Париж, Богемская и Силезская армии специально шли вблизи друг друга и сразу же столкнулись с французскими войсками, которые направлялись по приказу Наполеона на соединение с ним, но не успели это сделать. В первую очередь это были войска маршалов О. Ф. Мармона и А. Э. Мортье (17 – 18 тыс. человек), следовавшие от р. Эн к Марне через Шато–Тьери, Монмирай, Этож, Ватри, а также дивизии генералов М. М. Пакто и Ф. П. Ж. Аме (5 – 8 тыс. человек), ранее занимавшие Сезанн. Столкновение произошло при Фер–Шампенуазе 13 (25) марта. Сначала авангард Богемской армии под командованием принца В. Вюртембергского случайно столкнулся с корпусами Мармона и Мортье. Вюртембергская (две бригады), австрийская (две бригады) и русская кавалерия под началом генерала П. П. Палена (четыре кирасирских, четыре гусарских, пять казачьих и один уланский полки) рано утром атаковала и сбила французов, а затем, несмотря на попытки противника закрепиться на позициях перед городом, обходила их фланги и заставляла отступать. Услышав канонаду, Барклай к вечеру послал на подкрепление имевшиеся под рукой две бригады русской гвардейской конницы. Маршалы пытались отступать организованно, но начавшийся проливной дождь лишил пехоту возможности стрелять и ей пришлось отбиваться от кавалерии штыками. Союзники же прорвали и изрубили несколько каре. В целом французы отступали в полном беспорядке. Оба корпуса потеряли более 5 тыс. человек и почти всю артиллерию. Собрав уцелевшие войска уже за Фер–Шампенуазом, оба маршала, не имея сведений о нахождении Наполеона, сочли за благо начать отход к Парижу.

Более трагически сложилась судьба дивизий Пакто и Аме, в основном составленных из национальных гвардейцев и плохо обученных конскриптов. Имея на руках приказ идти на соединение с главными силами Наполеона, они, отягощенные огромным обозом, двигались от Сезанна к Ватри (не по самой короткой дороге) и ближе к вечеру севернее Фер–Шампенуаза также неожиданно столкнулись с русской кавалерией генерала Ф. К. Корфа из Силезской армии. Сначала Корф был подкреплен кавалерией генерала И. В. Васильчикова, а затем сюда прибыл с гвардейскими русскими и прусскими конными полками сам Александр I (вместе с королем прусским и князем Шварценбергом). Атакованные конницей французы также начали отступление, сначала бросили весь транспорт, затем потеряли все имеющиеся 16 орудий. После семичасового отступления, несмотря на героическое сопротивление французов, при помощи конной артиллерии русские кавалеристы прорвали и изрубили все шесть каре генерала Пакто. Спастись удалось единицам. Оба командира дивизий и еще пять генералов попали в плен, как и примерно 1500 солдат (большинство раненых). Общие потери французов в этом двойном бою составили от 8 до 10 тыс. человек и 75 орудий, у союзников – от 2 до 4 тыс. человек. Против французов в тот день действовало до 16 тыс. конницы, из них – 12 тыс. русских кавалеристов при 94 орудиях.

Бои под Фер–Шампенуазом в российской императорской армии всегда считались днем славы русской кавалерии. Безусловно, это был пример очень удачного боя конницы против пехоты, учитывая очень удобную открытую местность для действия кавалерийских масс. Фактически союзники, за два года своего подавляющего превосходства в этом роде войск, фактически впервые смогли эффективно использовать конницу для окружения и разгрома французской пехоты[570]. Но во многом значение Фер–Шампенуаза оказалось поднятым в литературе благодаря участию в тот день элитной гвардейской кавалерии, да еще на глазах своего императора, принявшего личное участие в одной из атак. Как вспоминал, например, А. И. Михайловский–Данилевский о действиях Александра I и его конвоя – лейб–гвардии Казачьего полка, оказавшихся перед дивизией Пакто: «Государь велел казакам идти немедленно в атаку, а мне приказал орудия подвести на картечный выстрел. Неприятель выстроил три карея, и началось дело. Император с казаками ударил сам лично на первый карей, который невзирая на сильную ружейную пальбу мгновенно был смят»[571]. Значительная по объему биографическая литература и полковые истории запечатлели на своих страницах многочисленные подвиги полков и персонально участников, но с особым удовольствием описывали личное нахождение в бою Александра I. Фер–Шампенуаз занимал определенное место и в воспоминаниях русских гвардейских офицеров. Если взять и проанализировать их мемуары, то без труда выяснится, что, например, гвардейская пехота практически не принимала участия в боях 1814 г. Офицеры гвардейской пехоты могли описывать бесконечные марши и контрмарши, бивуаки, дружеские обеды, бедность деревенских каменных жилищ во французской провинции, враждебное отношение крестьян к войскам союзников и различные бытовые походные подробности, но не бои и сражения, поскольку гвардия в них не принимала участие, а в лучшем случае находилась в резерве. А у их коллег, у многих гвардейских кавалеристов Фер–Шампенуаз являлся единственным боевым эпизодом, о котором они могли реально вспоминать. Таким образом, это сражение оказалось освящено августейшим присутствием и пиететом перед гвардейской славой, затем его значение было приподнято мемуарной и исторической литературой.

После Фер–Шампенуаза две коалиционных армии, численностью более 100 тыс. человек, теперь могли почти без всяких серьезных препятствий дойти до Парижа, на их пути не оставалось войск противника, способных сдержать и остановить их дальнейшее движение. А. И. Михайловский–Данилевский, описывая преследование и «бегство удалявшегося неприятеля» к Парижу, упоминает, что среди союзников были и сомневающиеся в удачном исходе этого «великого предприятия»: «Австрийцы, пруссаки, баварцы, виртембергцы и баденцы, идя по стопам русских, верили с трудом, что успех увенчает смелое предприятие наше. Устрашенные многолетними поражениями, им казалось среди самых побед наших, что неприятель расставляет нам сети; мы с трудом влекли их за собою к торжествам, и Государю должно было употребить всю проницательность ума его, всю твердость его характера и вежливость в обращении, свойственную ему одному, которую он всех очаровывал, чтобы вселить в них доверие»[572].

Капитуляция Парижа

Так или иначе 17 (29) марта две союзные армии через Бонди и Бурже достигли города и 18 (30) марта штурмом овладели Бельвильскими высотами и Монмартром. Защитники города представляли собой достаточно пеструю картину: здесь были остатки корпусов маршалов Мармона и Мортье, прибывшие накануне вечером, отряды национальной гвардии, плохо вооруженные и слабо обученные, канониры–инвалиды, ученики Политехнической и Альфорской школ, а также добровольцы. Всего примерно 42 тыс. человек. Укреплений практически не было, но импровизированный гарнизон все же оказал упорное сопротивление, однако с потерей господствующих над городом высот Париж был обречен. Бой за город имел важнейший политический смысл, а с военной точки зрения это все–таки был боевой эпизод – штурм предместий и взятие города, правда, имевший стратегическое значение. И здесь главную роль, без всякого сомнения, сыграли русские войска. Основные силы штурмующих колонн составляли русские корпуса генералов А. Ф. Ланжерона, М. С. Воронцова, Н. Н. Раевского, Е. Вюртембергского. Как потом написал участник взятия Монмартра полковник М. М. Петров, что «когда шли на укрепления Парижа, или, лучше сказать, лезли на бодливое темя Франции, то каждый солдат пылал румянцем геройства, понимая важность совершавшегося окончательного подвига и отмщения, и каждый из нас не хотел умереть прежде покорения Парижа»[573]. К. Н. Батюшков свидетельствовал, что после взятия Бельвильских высот мимо проходили раненые русские офицеры и уже поздравляли с победой: «Слава богу! Мы увидели Париж с шпагою в руках! Мы отмстили за Москву! – повторяли солдаты, перевязывая раны свои»[574]. Об этом свидетельствуют и количество потерь, оборонявшаяся и наступавшая стороны имели примерно равный урон. Авторы обычно называют цифру – около 9 – 10 тыс. человек у союзников (у французов от 4 до 9 тыс.), из них на долю русских пришлось более 6 тыс. солдат, остальные на пруссаков, вюртембержцев и австрийцев. Немалая цена русской крови за достижение общего успеха.

Первоначально брат Наполеона Жозеф взял на себя функции командующего, но затем в полдень фактически сбежал в Блуа вслед за уехавшей императрицей Марией–Луизой с сыном, но перед этим дал письменное разрешение маршалам вступить в переговоры с Александром I. В 16 часов французы отправили парламентеров и огонь постепенно прекратился. На господствовавших высотах устраивались батареи, а город был как на ладони. Поэтому русские могли с полным основанием на переговорах заявить французским представителям, «что к вечеру не узнают места, где был Париж, если он через час не сдастся». Да, это был язык триумфаторов, диктовавший свои условия, поскольку союзные войска, «взирая на Париж, ожидали приказания истребить оный или вступить в него великодушными победителями». Весь вечер велись споры между переговорщиками, пока сторонам удалось выработать приемлемые условия капитуляции из восьми статей, но лишь ночью она была подписана. Французские войска маршалов Мармона и Мортье должны были покинуть Париж к утру, а город вверялся «на великодушие союзных государей»! Как написал позднее известный историк Н. К. Шильдер: «Покорение Парижа являлось необходимым достоянием наших летописей. Русские не могли бы без стыда раскрыть славной книги своей истории, если бы за страницей, на которой Наполеон изображен стоящим среди пылающей Москвы, не следовала страница, где Александр является среди Парижа»[575].

Памятник павшим воинам на Бородинском поле

Париж капитулировал! Это предмет отдельного исследования. Никто не сможет пересказать те чувства, которые испытывали русские офицеры и солдаты в тот момент. Например, будущий декабрист Н. И. Лорер, когда его товарищ сообщил, что «Париж сдался», бросился к нему на шею: «Нет! Перу не передать восторга и радости нашей. Колонны наши стояли молча; но когда наш почтенный начальник подъехал и поздравил их с победою, молодцы наши грянули восторженно: “Рады стараться, ваше превосходительство. Слава богу!”. Увлеченные общей радостью, и мы закричали вместе с ними: “Слава богу!”. Нельзя описать подобное зрелище, и впечатление от него и поныне живет в моем воспоминании. Каким восторгом опьянены наши солдаты! Какая награда за те два года трудов! Какой жар, какое доверие внушается армии подобным результатом!»[576] Все многочисленные воспоминания офицеров (тогда еще, как правило, молодых людей) передают ликование и торжество победы, наверно, один из самых славных дней российской армии! Подписавший капитуляцию с русской стороны флигель–адъютант полковник М. Ф. Орлов был произведен в генерал–майоры, а когда он вручал этот документ своему императору, тот сказал: «Поздравляя вас, что вы соединили имя ваше с этим великим происшествием»[577]. За взятие Парижа осуществлявший общее руководство войсками граф М. Б. Барклай де Толли получил под стенами Парижа от Александра I чин генерал–фельдмаршала. Такой же чин он хотел дать и графу А. А. Аракчееву, через которого происходило все бюрократическое управление войсками, но тот отказался, понимая, что, не имея боевого опыта, негоже принимать такое звание.

Отдельное исследование можно посвятить и торжественному входу русских войск в Париж. 19 (31) марта 1814 г. под стенами Парижа готовились войти в город войска европейских союзников, поставившие победную точку в войне с некогда грозным властелином континента императором Наполеоном. И привел эти разноплеменные войска в сердце Франции русский царь Александр I, повелитель жителей Севера, которые в воображении населения культурнейшего центра Европы представлялись чуть ли не ордой полудиких варваров. Парижане отлично помнили, что еще совсем недавно, в 1812 г., их император Наполеон во главе Великой армии посетил древнюю столицу России – Москву. Правда, после его почти месячного пребывания на месте этого города остались лишь сожженные руины и пепелища. Столица Франции слишком давно не являлась свидетелем чужих военных триумфов, и парижане с тревогой ожидали грядущих событий. И вот «силою вещей» наступило время ответного визита. Как поведут себя эти странные русские, а особенно их страшные казаки? Ведь о последних, пришедших во Францию из необъятных степных просторов полуазиатах– полускифах, об их жестокости и необузданности, рассказывали легенды. Воображение самых нестойких могло дорисовать в очень мрачных красках все остальное.

19/31 марта 1814 г. около 9 часов утра колонны союзных армий с барабанным боем, музыкой и распущенными знаменами стали входить через ворота Сент–Мартен в город. Безусловно, это был спектакль для публики. И такой искусный актер, как Александр I, не мог пропустить его, чтобы не сыграть главную роль. Стояла прекрасная весенняя погода. Одним из первых двигался лейб–гвардии Казачий полк, выполнявший тогда роль личного конвоя царя. Именно за ним в 11 часов утра во главе огромной блестящей свиты (свыше тысячи генералов и офицеров разных наций) в Париж на белом коне въехал российский император Александр I, прусский король и Шварценберг (австрийский император не захотел участвовать – на тот момент его дочь еще являлась французской императрицей). Специально или нет, но российский император ехал в тот день на лошади по кличке Эклипс, некогда подаренной ему Наполеоном. Потом последовали все остальные части, предназначенные для занятия города. Находившийся в царской свите в этот день атаман граф М. И. Платов в письме к российской императрице Елизавете Алексеевне по горячим следам, сразу после окончания военных действий, писал о входе союзных войск в Париж: «Торжества сего я не в состоянии описать; но верноподданейше доношу только, что в прошедших веках не бывало такого и едва ли будет в будущих. С обоих сторон было неизобразимое радостное восхищение, сопровождавшиеся восклицанием многочисленнейшего народа жителей Парижа: Да здравствует Александр! устроивший благоденствие и мир целой Европы»[578]. Большинство свидетелей этого события подтверждали восторженный прием толпой роялистов именно российского императора. Для примера приведем выдержку из рассказа Жильбера Стенже: «Самые бурные проявления чувств достались на долю императора Александра. Он улыбался толпе, выглядывавшим из окон молодым женщинам, махал им рукою… Прочие участники кортежа казались равнодушными к этому взрыву безумия, оставляя всю славу царю, ведь он вел самые многочисленные армии и более всех пострадал от наполеоновских войн… Мы увидели, как молодая и красивая графиня де Перигор с белым флагом в руке села на лошадь к какому–то казаку и последовала вместе с колонной»[579]. И как писал А. С. Пушкин:

Но бог помог – стал ропот ниже, И скоро силою вещей Мы очутилися в Париже, И русский царь главой царей.

Затем во французской столице состоялся четырехчасовой парад контингентов союзных войск. Казачьи же полки разбили биваки прямо в городском саду на Елисейских полях, а своих коней купали в Сене, привлекая к себе любопытные взоры парижан. На Вандомской площади роялисты свергли с Вандомского памятника статую Наполеона и даже хотели в порыве своего монархического рвения разрушить сам памятник, чему воспрепятствовал император Александр I, приказавший поставить там русский пост. О событиях на Вандомской площади в своих мемуарах рассказывали многие русские офицеры, побывавшие в эти дни в Париже. Так, А. И. Михайловский–Данилевский писал: «На колонне сей, сооруженной в честь побед французских войск, поставлена была статуя Наполеона, над которою народ с самого вступления нашего в Париж ругался. Он привязывал неоднократно веревку к статуе и таким образом тащил ее вниз при ужасных криках; однажды один француз влез на плеча оной и бил ее по щекам». Он же приводит текст объявления, распространенного в те дни: «От полиции объявляется, что памятник, воздвигнутый на Вандомской площади, состоит под покровительством великодушия Его Величества Императора Всероссийского и союзников его. Находящаяся на верху статуя при теперешних обстоятельствах не может более там оставаться, почему ее заменить изображением мира»[580]. И. И. Лажечников так описал увиденное: «Мы стояли уже с час на площади Согласия и удовлетворяли любопытству парижан, как вдруг увидели толпы, бегущие на площадь Вандомскую. Увлеченные стремлением бегущих и желающих узнать, что было причиной народного волнения, мы туда же подошли. Что же нашли мы? – Несколько смельчаков влезло на вершину колонны великой армии (la colonne de la grande armee), и надев петлю на шею колоссальной статуи Буонапарта, бросили концы веревки народу, который с шумными радостными восклицаниями готовился уже тащить ее, но караул, присланный вскоре от государя императора, просил очень учтиво французов позволить занять пост свой около столпа. “До другого времени!” – закричал народ и в большом беспорядке разошелся»[581]. Сохранилось свидетельство и другого очевидца. Офицер–артиллерист И. С. Жиркевич так описал эти обстоятельства: «Я был свидетелем снятию статуи с аустерлицкой колонны на Вандомской площади… Новое же временное правительство распорядилось закрыть статую белым холщевым покровом, а через несколько дней начало устраивать блоки на верху площади колонны, с той целью, чтобы на них поднять статую с места, а потом спустить ее… Я пришел на площадь уже тогда, когда статуя была поднята и частью уже занесена на край колонны; народу собралось несколько тысяч, но такая была тишина, что слышно было каждое слово распорядителя работами; статую спустили и народ разошелся в безмолвии»[582].

Если отбросить в сторону пристрастное мнение русских мемуаристов, видевших в тот день происходящее в розовом цвете, восторженный прием победителям оказали лишь роялистски настроенные богатые кварталы. Пригороды встречали союзные войска хотя и с любопытством, но настороженно и без ликования. А. И. Михайловский–Данилевский, совершивший в тот день прогулку по городу, подтверждал разномыслие парижан в этот момент: «…19 марта дошел неприметно до Пале–Рояля, где увидел несколько тысяч народа, рассеянного в саду и галереях… Народ толпился в разных местах около ораторов, из коих одни говорили о прежней славе французского оружия, другие превозносили Бурбонов, третьи хвалили дарования Наполеона…»[583] Конечно же, среди парижан были не только роялисты, но и сторонники Наполеона, для которых происходящее было большим испытанием.

Первое отречение Наполеона

Да и борьба с Наполеоном, несмотря на вход союзников в Париж, еще казалась далеко не законченной. Французский император пока не был окончательно побежден, а многие продолжали его бояться или все еще находились под магией его полководческой гениальности. От него можно было ожидать любых нестандартных действий. Как полководец и как император, Наполеон отдавал себе отчет, что, начиная свой маневр на Марну, он подвергает оставшуюся фактически беззащитной французскую столицу огромному риску, но надеялся, что противник двинется за ним, тем самым город будет спасен. 14 (26) марта, на следующий день после того, как две союзные армии направились на Париж, войска Наполеона под Сен–Дизье имели дело с отрядом генерала Ф. Ф. Винцингероде (10 тыс. человек), оставленного для того, чтобы скрывать истинную цель этого движения. Отряд состоял в основном из конницы, и в его задачу входило имитировать наступление целой армии, что, впрочем, долго нельзя было скрыть. Под напором французских войск отряд Винцингероде, понеся урон более 1 тыс. человек, должен был отступить к Витри и Бар–ле–Дюк. Но лишь 15 (27) марта Наполеон после опроса пленных получил сведения о движении союзников на Париж, а также понял, что перед ним для маскировки и прикрытия находился лишь слабый кавалерийский отряд. Он был крайне удивлен таким поворотом событий и даже якобы воскликнул: «Это прекрасный шахматный ход! Я никогда бы не поверил, что генерал коалиции способен сделать такое!»[584] Хороший полководец должен удивлять своего противника неожиданными решениями. Действия Шварценберга, как генерала старого режима, являлись стандартными и предсказуемыми для Наполеона. Вмешательство и упорство Александра I позволило сделать нетривиальный ход, который в целом кардинально изменил ситуацию.

И на следующий день войска Наполеона быстро направились к французской столице через Дульван, Бар–сюр–Об, Труа и Фонтенбло. Это был не прямой путь, в данном случае Шварценберг с Блюхером опережали его армию на три дня, но французский полководец попытался наверстать упущенное время. Союзники ради Парижа фактически оставили на произвол судьбы занятый ими ранее северо–восток Франции (Шампань, Бургундию, Эльзас, Лотарингию), можно было получить выгоду от этого, освободить эти территории, но, видимо, существовало понимание, что все будет решаться в Париже. По дороге, идя форсированным маршем впереди с гвардией, французский император постоянно получал донесения из Парижа от высших сановников о приближении союзников. Утром 18 (30) марта Наполеон из Труа, вверив армию маршалу А. Бертье, в сопровождении лишь нескольких лиц и конвоя из четырех эскадронов гвардейской кавалерии спешно выехал в Париж, чтобы личным присутствием поправить дела и возглавить сопротивление. Но он уже катастрофически не успевал; в этот день, с 5 часов утра, уже развернулось сражение за французскую столицу, силы были не равные и, несмотря на стойкость французов, исход боя был предопределен. Наполеон, безостановочно продолжая путь, рассчитывал уже в полночь быть в Париже. При подъезде к городу он встретил конницу генерала О. Д. Бельяра, который рассказал ему о положении дел, о результатах сражения и подписанной капитуляции. Меньше всего Наполеона можно назвать бездеятельным человеком, он не смирился с безнадежным положением и всю ночь на почтовой станции Кур–де Франс перед Парижем пытался отменить вывод войск и организовать сопротивление в городе. Но даже энергия французского императора уже ничего не могла изменить, он опоздал минимум на полдня. Ранним утром не спавший ни минуты Наполеон отправился в Фонтенбло, куда должны были прибыть его измученные гонкой к Парижу маршировавшие части.

Дальнейшие события во многом зависели от того, что произойдет в Париже. Общественное мнение буржуазных городских верхов и нотаблей определяло позицию всей страны в целом. Уже вечером 19 (31) марта Александр I в Бонди очень милостливо принял делегацию муниципального совета и обещал взять город под свое покровительство, гарантировал безопасность, полную сохранность имущества и неприкосновенность личности. Страхи буржуазии были рассеяны. Роялисты приготовили восторженную встречу, а затем провели несколько манифестаций. В это время голову поднял лукавый оборотень – полуопальный Ш. М. Талейран, епископ, лишенный сана, очень гибкий и изощренный политик, хорошо известный своей абсолютной беспринципностью и жестким прагматизмом. Именно вокруг него сплотилась влиятельная оппозиция наполеоновскому режиму, терпеливо ждавшая, когда наступит ее час. Будущее Франции тогда очень сильно зависело от позиции российского императора. Александр I хотел поселиться в Елисейском дворце, но какой–то аноним сообщил, что существует угроза взрыва этого здания (якобы оно было заминировано). Талейран тут же предложил ему второй этаж своего особняка на улице Сен–Флорантен, где русский царь затем провел двенадцать дней. Престиж Талейрана сразу резко возрос в парижских кругах знати. Но 19 (31) марта именно здесь после въезда в Париж Александр I во второй половине дня провел совещание первых лиц, где в принципе решился вопрос, кому править во Франции, поскольку готового вердикта, кому отдать власть, у союзников не имелось. Там присутствовали российский император, прусский король, австрийцы генерал–фельдмаршал К. Ф. Шварценберг и князь А. Г. Лихтенштейн, русский генерал К. О. Поццо ди Борго, К. В. Нессельроде, Ш. М. Талейран и близский к нему Э. И. Дальберг. Позиции представителей разных стран по обсуждаемому вопросу были на самом деле самые различные. Вступая в Париж, союзники не имели четко выработанного мнения и консолидированной позиции относительно будущего режима во Франции – в их рядах по данному вопросу не было единства. Австрийцы были склонны поддерживать регентство Марии–Луизы. Ярыми сторонниками реставрации Бурбонов выступали только англичане. Хотя Людовик ХVIII прибыл в обозе союзных армий, Александр I, к примеру, не особенно привечал «неисправимых» Бурбонов, его отношения с будущим французским королем всегда были более чем прохладными. Историк С. М. Соловьев привел выдержки из писем Людовика ХVIII к Александру I всякий раз, когда русские вступали в противоборство с Наполеоном (в 1805 – 1814 гг.), где тот предлагал самые различные услуги против «тирана» – свое личное присутствие в войсках, нереальные планы десантов на французское побережье, просьба принять племянников волонтерами в русскую армию, наконец, дать гарантии французским генералам и маршалам на восстановление Бурбонов, чтобы они подняли мятеж против Наполеона. Весьма любопытны также вежливые ответы (отказы в королевской помощи) российского императора под самыми благовидными предлогами, в которых он, кстати, именовал его графом (Monsieur le Comte), хотя тот в эмиграции уже носил титул короля[585]. Из этих ответов хорошо видно, что воспитанник Лагарпа не только не разделял взгляды Бурбонов, но и считал, что такая помощь только повредит делу союзников.

Справедливости ради укажем, что Александр I не мешал Бурбонам, но и не помогал им, считая, что им будет «тяжело носить такую ношу». Хорошо всем известно, что он сначала предлагал кандидатуру бывшего французского маршала Бернадота (шведского принца Карла–Юхана) на французский трон и даже подумывал об Э. Богарне[586]. Позже, уже находясь в Париже, отказался выдать свою младшую сестру Анну за герцога Беррийского[587]. Большинство европейских монархов, конечно же, высказывались за Бурбонов, но обсуждались самые разные варианты – вплоть до республики, лишь бы без Наполеона. Так, в беседе с представителем роялистов бароном Э. Ф. А. Витролем еще накануне вступления в Париж, к его удивлению, русский монарх («le roi des roi unis» – король союзных королей) даже якобы заявил, что для Бурбонов «бремя короны слишком тяжело», а вот «хорошо организованная республика лучше всего подходит духу французского народа», поскольку «столь долгое время в стране прорастали идеи свободы»[588].

Что же касается старой идеи реставрации на французском троне Бурбонов, то это была в какой–то степени даже не инициатива союзников. Как раз на этом совещании мастер смены политического платья Талейран продемонстрировал все свое дипломатическое мастерство, чтобы уверить других в том, что простой народ предпочитал монархию, поэтому существовала необходимость восстановления старой королевской династии на престоле как единственной легитимной перспективы. В какой степени Талейрану удалось убедить русского царя в правильности своего мнения, сказать трудно, но именно в тот день Александр I подписал от имени союзников декларацию, в которой подчеркивалось, что союзные монархи не станут вести переговоров с Наполеоном или с членами его семьи. Предлагалось также, чтобы Сенат избрал временное правительство Франции и выработал новую конституцию под гарантии союзных монархов, а они готовы признать любое новое общественное устройство, которое предпочтет французский народ. Фактически декларация предрешала падение наполеоновского режима. А. И. Михайловский–Данилевский, описывая пребывание во французской столице, вспоминал: «Несколько прокламаций, объявленных в сие время, были все от имени Государя… Первая и важнейшая прокламация к французам… обнародована в самый день нашего вступления в 3 часа пополудни. В оной император объявляет, что он и союзники не вступят в переговоры ни с Наполеоном, ни с кем другим из фамилии его; что земли, принадлежавшие Франции при прежних королях, будут неприкосновенны; и приглашает народ французский избрать временное правительство для составлении конституции»[589]. Гарантировалось также сохранение целостности Франции, в том виде, в каком она существовала при законных королях. Избрать же форму правления Александр I хотел предоставить голосу нации[590].

Александр I на фоне Невы и Петропавловской крепости. Литография К. Кольмана. 1820 г.

Голос французской нации тогда выражала буржуазия. О том, что во Франции (особенно среди нотаблей) давно зрело недовольство против императора, очень хорошо написал самый авторитетный сегодня французский наполеоновед Ж. Тюлар: «Начиная с 1808 года буржуазия мечтала отделаться от своего “спасителя”, который перестал ее устраивать, однако не решалась на изменения, способные ущемить ее интересы. Неблагодарность умерялась трусостью. Поражения наполеоновской армии стали наконец для буржуазии тем предлогом, которого она ждала долгих шесть лет. Нотабли были не в состоянии собственными силами свергнуть императора, они нуждались в помощи извне»[591]. Гибель французской империи была обусловлена многими факторами, но в немалой степени ошибками и политикой самого Наполеона. Окончательное падение построенного им имперского здания произошло не только вследствие военных успехов союзников. Очень важный вывод в свое время сделал Ч. Д. Исдейл. По его мнению, «империя разрушалась изнутри в той же мере, в какой она терпела поражения извне»[592]. Не случайно даже в окружении французского императора стали уже с 1808 г. появляться предатели, которые очень чутко, вторым нутром, почувствовали приближающееся крушение наполеоновского корабля и стремились связать свою судьбу с противниками Наполеона. Назовем лишь примеры с наиболее громкими и известными именами: в 1808 г. – Ш. М. Талейран, Ж. Фуше; в 1813 г. – И. Мюрат, А. Жомини.

Первыми, еще за 11 дней до взятия союзниками Парижа, провозгласили королем Людовика ХVIII власти г. Бордо. На окончательное решение повлияли даже не наспех организованные демонстрации роялистов или мастерство закулисных интриг аморального и хитроумного ренегата Ш. М. Талейрана, а мнение представителей французской буржуазии, выраженное генеральным советом департамента Сены (то есть Парижа). Этот государственный орган первым заявил о неподчинении власти Наполеона и выступил за восстановление старой королевской династии. Затем по манипуляциям Талейрана 20 марта (1 апреля) созвали заседание Сената, который проголосовал за создание Временного правительства (пять членов во главе с Талейраном) и на следующий день провозгласил смещение с трона Наполеона и членов его семьи. По словам Т. Ленца: «Палаты поймали его на слове в 1814 году, когда проголосовали за отрешение его от власти за то, что он “разорвал пакт, который связывал его с французским народом”»[593]. Но это были юридические тонкости, большинству малопонятные (речь шла о пакте между Наполеоном и французским народом в вопросе о передаче власти), которые умело использовала роялистская оппозиция. Тут важно подчеркнуть, что таким образом даже не аристократы, а нотабли отправили императора в отставку, он был им уже не нужен и мешал. Династия Бурбонов была восстановлена на троне благодаря усилиям этих двух государственных органов Франции. Временное правительство с первых же дней существования поставило перед собой цель – лишение Наполеона власти и восстановление на троне Бурбонов. А вот по настоянию Александра I были лишь введены конституционные учреждения. При этом из–за проволочек роялистов русский монарх вынужден был прибегнуть к «наполеоновскому языку», заявив, что союзные войска не покинут Париж, пока не будут выполнены обещания короля и конституция не будет обнародована. В целом для французской нации в этом вопросе были характерны полное равнодушие, усталость от войн и крайняя апатия. Подобное равнодушие было во многом подготовлено всем предшествующим периодом наполеоновской империи. Для союзников же в тот момент стояла главная задача – убрать с политической сцены Наполеона и восстановить законный порядок в Европе. В Париже для достижения этой цели им проще было опираться на определенные общественные силы («почетнейших людей Франции»), то есть на монархически настроенный слой старой аристократии и новой бюрократии. Александр I в Париже легко дал себя убедить Талейрану, что Франция жаждет Бурбонов, не имевших социальной опоры в стране. Это было на руку старой лисице Талейрану, а буржуазия согласилась терпеть уже хорошо забытую династию. Союзникам было не с руки провозглашать низвержение Наполеона или призывать на трон Бурбонов, хотя это был вопрос уже почти решенный. Сделали это природные французы.

При организации наполеоновской империи, созданной на основе сверхцентрализованной пирамидальной схемы (можно сказать, военной модели), отрешить от власти императора мог лишь добровольно он сам или внешняя сила. Но сам Наполеон считал, что еще далеко не все потеряно. У него под стенами Парижа у Фонтенбло оказалось собрано примерно 35 тыс. солдат и были разосланы приказы о сборе оставшихся во Франции войск. Скорее всего через некоторое время он мог рассчитывать примерно на 60 тыс. человек. Но у союзников под Парижем было раза в два больше войск. Кроме того, даже эти 60 тысяч Наполеону нужно было снабдить продовольствием, боеприпасами, наконец, деньгами! Как это сделать, когда административный и финансовый центр страны уже находился в руках противника? Когда элита ему уже изменила и фактически перешла на сторону врага? Слишком многим, даже из ближайшего окружения французского императора, стало очевидно, что Наполеон находился у власти последние дни и наступила агония его режима.

Несмотря на громадное численное преимущество, союзники не торопились проливать кровь солдат, считая, что дело уже сделано, а окончательное падение Наполеона вопрос дней. Коленкур, пытавшийся спасти своего хозяина, за этот период дважды встречался с Александром I, который отказывался вести переговоры с Наполеоном, но намекнул, что если он отречется, то можно поговорить о регентстве его сына. Решающее слово в сложном политическом пасьянсе должна была сказать французская армия. Еще 21 марта (2 апреля) Талейран в обращении к армии освободил всех солдат от присяги Наполеону, человеку, который, по его выражению, «не являлся даже французом». Если простые солдаты и офицеры оставались под влиянием своего «маленького капрала» и их можно было повести на Париж, то совсем по–другому уже мыслили маршалы. 23 марта (4 апреля), после смотра войск, Наполеон собрал маршалов в своем дворце в Фонтенбло, чтобы изложить план движения на Париж. Но маршалы уже не поддерживали его надежды на успешное продолжение борьбы. Ней первый заявил, что армия не сдвинется с места, а на заявление, что она повинуется императору, парировал, что армия подчинится своим генералам[594]. Собравшиеся маршалы Ней, Удино, Макдональд, Лефевр, ближайшие военные сподвижники Наполеона, как и многие уставшие от войны, уже не видели смысла в дальнейшем пролитии крови. Фактически это был круг лиц, на которых он опирался в армии, его же ближайшие соратники подрезали ему крылья. Наполеон после этого драматического диалога и единодушного отпора маршалов подписал отречение в пользу своего сына.

Правда, самого факта было мало, нужно, чтобы отречение в пользу сына приняли союзники. Коленкур, Ней, Макдональд и Мармон отправились к Александру I. Мармона Наполеон специально включил в эту делегацию, так как надеялся на него. Никто тогда еще не знал, что маршал Мармон (его войска стояли против Парижа) еще 22 марта (3 апреля) при посредничестве своего бывшего адъютанта Ш. Монтесси (находился в рядах Богемской армии) благожелательно встретил предложение о том, чтобы покинуть армию Наполеона, вступил в переговоры с Шварценбергом и уже 23 марта (4 апреля) подписал соглашение о переходе своего корпуса под Версаль. Об этом Мармон, правда, сообщил своим коллегам по прибытии в Париж, сказав, однако, что договор еще не подписан и не вступил в силу. Александр I выслушал делегацию и обещал дать ответ на следующий день, поскольку должен был узнать мнение других союзников. В это время войска Мармона, в его отсутствие под командой генералов, испугавшихся вызова Наполеона, перешли под Версаль. События играли на руку Бурбонам. Это предательство Мармона (как полагают многие французские авторы) поставило крест на достижении возможной договоренности с царем о регентстве Марии–Луизы. У переговорщиков был выбит важный козырь – их утверждение, что армия всецело поддерживала Н. Бонапарта. После этого события у них уже не имелось веских аргументов в пользу прав короля Римского и Марии–Луизы. Кроме того, уход корпуса Мармона, составлявший французский авангард, не только уменьшил силы Наполеона, но и оголил направление от Парижа к Фонтенбло. Во всяком случае, дорога на Фонтенбло оказалась открытой. Поэтому Александр I объявил уполномоченным Наполеона, что данные обстоятельства заставили его отказаться от плана регентства, трон будет отдан Бурбонам, а Наполеон должен подписать безусловное отречение. Фактически у французского императора уже не оставалось выбора, и 26 марта (7 апреля) он написал своим торопливым и неразборчивым почерком текст своего отречения: «Ввиду того, что европейские державы заявили, что император Наполеон является единственным препятствием на пути установления мира в Европе, император Наполеон, храня верность своим клятвам, заявляет, что отрекается лично и от имени своих детей от тронов Франции и Италии, ибо нет такой жертвы, даже если речь идет о его жизни, которую он не принес бы в интересах Франции»[595]. В тот же день Сенат провозгласил королем Людовика ХVIII.

Сразу же курсы акций Французского банка с пятисот франков поднялись свыше девятисот франков. Это был небывалый подъем на бирже, в то же время яркое свидетельство интересов деловых кругов страны. Французская буржуазия проголосовала деньгами за отречение Наполеона. В конечном итоге даже во Франции в 1814 г. от французского императора отвернулись все, последними оказались его маршалы. Когда он подписал акт отречения, вся Европа, за исключением бонапартистов, вздохнула с облегчением, она давно этого хотела и не жалела бывшего императора. В конце концов оказался прав ветеран и идеолог коалиций Ж. де Местр, который еще в начале 1812 г., оценивая возможности победы сил старого режима, писал: «Все будет бесполезно, пока не зародится во Франции дух отвержения Наполеона, а вне ее – желание низвергнуть его»[596].

Народное ополчение 1812 года. Барельеф Ф. П. Толстого.1816 г.

Александр I еще во время предварительных переговоров с Коленкуром дал слово предоставить в пожизненное владение Наполеона о. Эльба и сохранить за ним титул императора. Правда, каждый из союзников имел свою точку зрения на его дальнейшую судьбу. Австрийцы и англичане, например, были явно недовольны предоставлением о. Эльба, так как остров находился вблизи Франции (как показали дальнейшие события, они оказались правы), но русский царь заявил, что не может взять назад своего обещания, поэтому союзники вынуждены были согласиться под его давлением. Проблема возникла даже с титулом, так как Англия, например, в отличие от других держав, никогда не признавала Наполеона императором. Ежегодную ренту в 2 миллиона франков, обещанную от французского правительства, изгнанник так и не получил, что впоследствии привело к неприятному результату.

31 марта (12 апреля) покинутый почти всеми соратниками Наполеон попытался отравиться, приняв яд, который всегда имел при себе после Малоярославца. Причем неизвестно, какой яд он принимал: многие пишут про цианистый калий, другие называют различные смеси из опиума, белладонны и чемерицы, некоторые авторы вообще сомневаются, а был ли на самом деле факт попытки самоубийства. Но то ли яд со временем выдохся, то ли организм оказался очень сильным, но после ночи мучений, французский император уже не предпринимал более попыток покончить с собой. 8 (20) апреля, после знаменитого прощания с гвардией в Фонтенбло Наполеон в сопровождении союзных комиссаров отправился править своим миниатюрным государством на о. Эльба. Императрице Марии–Луизе, которая уже так и не встретилась со своим мужем, отдавались во владение герцогства Парма, Пьянченца и Гвастало, их после ее смерти должен был унаследовать сын Наполеона – герцог Рейхштадтский.

Странствовавшие двадцать три года в изгнании Бурбоны с кичливой кучкой дворян–эмигрантов вернулись во Францию, где уже мало кто их помнил. Этот момент, возможно, даже сыграл им на руку. Многие ошибочно полагали, что хуже, чем было, быть уже не может. Справедливости ради укажем, наполеоновский режим за время своего существования зачистил политическое поле, поэтому в стране не было политической партии или силы, способной взять на себя бремя ответственности руководства государством. Трудно сказать, что было, если бы власть получил Бернадот или Э. Богарне, смог бы кто–нибудь из них умиротворить страну и политически организовать общество после десятилетия войн. Но то, что выбор Бурбонов как политической силы, долгое время оторванной от Франции и не знавшей сложившихся французских реалий, был неудачен, это очевидно. Бурбоны прибыли победителями во Францию, потерпевшую поражение. Они фактически не знали страну, за двадцать три года она значительно прогрессировала во всех областях, а спесивые дворяне–эмигранты «ничего не забыли и ничему не научились», только жаждали мести. Во Францию вернулось около тридцати тысяч бездомных эмигрантов, которые все потеряли и хотели вернуть беззаботную дореволюционную жизнь. Это был вопрос времени, когда произойдет конфликт Бурбонов с послереволюционной Францией, построенной Наполеоном. Надо сказать, что Александр I это отлично понимал, не раз при личном общении имел возможность убедиться, что Бурбоны «неисправившиеся и неисправимые, полны предрассудков Старого режима». Да и у него не только не сложились отношения с Людовиком ХVIII, но и обострились. Новоиспеченный король, обязанный русскому монарху водворением на утраченный престол, имел слишком завышенное представление о значимости французского королевского дома, считал себя чуть ли не первым государем в Европе и проявлял «неуместное величие» при общении с царем. Кроме того, он завидовал популярности Александра I в Париже, с неодобрением относился к его контактам с императрицей Жозефиной, сближению с ее дочерью Гортензией, посещению либерального салона известной писательницы мадам де Сталь. Поскольку король постоянно затягивал вопрос о конституции, которую он обещал принять, то Александр I вынужден был заявить, что союзные войска покинут Францию не прежде, чем будут выполнены обязательства, данные Бурбонами французскому народу. Поэтому Людовику ХVIII скрепя сердце все же пришлось даровать конституцию, известную под названием «хартия». Как многие отмечали, заставить это сделать короля было намного труднее, чем России подписать мирный трактат с Францией.

Французское правительство заключило со странами – участницами 6-й антифранцузской коалиции 18 (30) мая Парижский мирный договор. Собственно, условия мира были оформлены серией отдельных договоров с представителями Австрии, Великобритании, Пруссии и России, с одной стороны, и Франции, с другой. Впоследствии к договору присоединились Швеция, Испания и Португалия. Со стороны России Парижский мир подписали статс–секретарь по иностранным делам граф К. В. Нессельроде и граф А. К. Разумовский, со стороны Франции – министр иностранных дел князь Ш. М. Талейран.

Парижский мирный договор основывался на статьях Шомонского трактата, где не затрагивались спорные вопросы. Но в ходе переговоров, предшествовавших заключению мира, между странами–союзницами возникли разногласия. Англичане, австрийцы и особенно пруссаки добивались максимального ослабления Франции и превращения ее во второстепенную державу. Александр I, напротив, стремился сохранить ее в качестве противовеса усиливавшемуся влиянию Австрии, Великобритании и Пруссии в Европе. В результате Талейран при поддержке Александра I сумел значительно смягчить первоначальные условия мира.

Новая граница Франции в целом совпадала с ее границами, существовавшими на 1 января 1792 г. Восстанавливалась независимость Швейцарии, Голландии (к ней присоединялась Бельгия), а также большинства немецких и итальянских государств, аннексированных Францией в результате войн конца 1790-х – 1810-х гг. Франции возвращались почти все отторгнутые у нее после 1792 г. колонии (за исключением о–вов Тобаго, Мальты, Маврикия и Капской колонии, которые оставались за Великобританией). В секретных статьях было зафиксировано согласие на передачу окончательного решения вопросов послевоенного устройства Европы (судьбы ранее оккупированных Францией земель) международному конгрессу. Ломбардия и Венеция отходили к Австрии, Генуя – к Сардинскому королевству.

За это время все французские воинские контингенты признали новую власть, за границей блокированные гарнизоны сдали и вышли из 54 крепостей, а французские военнопленные были освобождены союзными державами и отправились на родину. Например, уже 13 (25) мая 1814 г. по приказу Александра I в Петербурге было издано «Распоряжение об отправлении в отечество военнопленных всех наций, в России находящихся». Формально война союзников с Францией закончилась. И Франция еще легко отделалась, сохранив свой суверенитет и территориальную целостность, а благодаря энергичной позиции, занятой Александром I, не выплачивала контрибуций и даже не возвратила вывезенные из европейских стран произведения искусства. Безусловно, русский монарх руководствовался не только чувством благородства (о чем особенно любили упоминать отечественные дореволюционные авторы), но и трезвым политическим расчетом. В его планы не входило иметь в центре Европы бессильную и униженную Францию. В какой–то степени сказывался и элемент честолюбия – он стремился показать европейскому общественному мнению разницу между поведением «цивилизованных» французов в Москве и через полтора года русских «варваров» во время пребывания в Париже. В любом случае, сам факт взятия важнейшего европейского центра русскими войсками, показывал на будущее, что впредь никому не будет позволено безнаказанно овладевать древней столицей России, а вслед за этим неминуемо последует ответный визит. К этому имеют отношение патриотические стихи Федора Николаевича Глинки, в которых он адресуется к Западу, напоминая о том, чему он являлся свидетелем:

…И видел, что за наши грады И за Москву – наш царь не мстил И белым знаменем пощады Столицу Франции покрыл. И видел, что коня степного На Сену пить водил калмык И в Тюльери у часового Сиял, как дома, русский штык! И сын пределов Енисейских, Или придонский наш казак В полях роскошных Елисейских Походный ставил свой бивак…

Русская армия в кампании 1814 г.

Первая империя пала, и в этом заключалась огромная заслуга русской армии. К 1814 г. русские уже обладали колоссальным опытом боевых действий, во многом благодаря своим учителям – французам. Не случайно Александр I, проходя мимо Аустерлицких ворот в Доме Инвалидов в Париже, заметил генералу князю А. Г. Щербатову: «Без этого и мы не были бы теперь здесь»[597]. Генерал К. Ф. Толь, по словам А. И. Михайловского–Данилевского, проезжая поле Аустерлицкого сражения, вспоминал о том, «как тогда весьма немногие из наших генералов имели понятия о военном деле, а теперь… мы служим примером всей Европе, и перемена сия совершилась менее, нежели в десять лет»[598]. Русские корпуса показали, что могут воевать бок о бок с лучшими европейскими армиями. Сравнивая их с пруссаками и австрийцами, необходимо признать, что это были лучшие и самые боеспособные войска коалиции. При этом стоит отметить ряд поразительных моментов, может быть раньше слабо проявлявшихся в русской армии. Даже не резко возросшую тактическую подготовку войск, а организацию тыловой службы и поступление резервов. Ведь армейские базы снабжения отстояли в России на значительном расстоянии (и даже не в Пруссии и не в Австрии), а резервы готовились в Польше и бесперебойно поступали в армию. Не случайно именно после окончания военных действий Александр I щедро наградил генералов, готовивших пополнения в 1812 – 1814 гг., – главнокомандующего Резервной армией князя Д. И. Лобанова–Ростовского орденом Св. Андрея Первозванного, а командовавшего кавалерийскими резервами А. С. Кологривова орденом Св. Владимира 1-й степени. Тыловые службы смогли удовлетворительно поставлять в армию все необходимое в кампании 1813 и 1814 гг., частично делая закупки за границей и постоянно испытывая трудности с денежными средствами при пустой государственной казне. Необходимо отметить и хорошую подготовку рекрут в тылу офицерским и унтер–офицерским составом в этот период, новобранцы постоянно вливались в войска и очень быстро приобретали боевые навыки.

Что касается самого хода кампании, поражений и побед русской армии, то многие специалисты считают, что 1814 г. – вершина военного искусства или величайшее достижение Наполеоном полководческого мастерства. Изучая этот период и поражаясь неожиданным ходам французского полководца, трудно спорить с подобным утверждением, хотя многие его действия можно назвать и предсмертной агонией Первой империи или лихорадочной попыткой сохранить любой ценой власть, поскольку он являлся уже не столько военачальником, сколько императором. Он мог выигрывать отдельные сражения как вождь армии, но он уже был побежден как политический и государственный деятель, не учитывавший реальную политическую атмосферу своей страны и дух эпохи.

Не так однозначна научная литература по поводу роли российской армии в Заграничных походах. Дело в том, что в России можно буквально по пальцам пересчитать монографии и толковые работы, посвященные проблемам участия русских войск в 1813 – 1814 гг. Совсем недавно акцент на такое состояние историографии сделал английский историк Д. Ливен, который не считает удивительным, что «огромный вклад России в уничтожение империи Наполеона был преуменьшен британскими, французскими и немецкими историками. Более интересен вопрос – почему российские историки также внесли свой вклад в умаление значимости усилий своей собственной страны». Он полагает, что это произошло из–за одержимости нашими исследователями военными операциями 1812 г., как до революции 1917 года, так и в советский период. «Обратной стороной этой увлеченности стало то, что российские историки в значительной степени игнорировали события 1813 – 1814 гг.… Все это безусловно позволяло британским, французским и немецким историкам свободно интерпретировать свержение Наполеона в манере, наиболее подходящей для поддержания собственных национальных мифов и историографических традиций». По его мнению, в нашей военно–исторической науке «контраст между огромным объемом знаний, имеющимся о 1812 г., и очень ограниченным вниманием, уделяющимся периоду 1813 – 1814 гг., остается колоссальным и разительным»[599]. Трудно не согласиться с мнением, прозвучавшим из–за границы, поскольку объективность его не оставляет сомнений. Так же, как то, что национальные исторические школы разных стран писали историю «со своей колокольни», преуспели в этом, тем самым радикально принизили вклад России в союзную победу. В досадных упущениях есть и вина российской военно–исторической науки.

Смерть императора Александра I в Таганроге. Гравюра 1825 г.

Пребывание русских войск за границей

Нахождение российской армии полтора года за границей – интереснейший вопрос, которого часто не касались даже отечественные историки. В данном случае рассмотрим два аспекта: эффект, произведенный на Европу русскими войсками, и впечатления, которые вынесли русские военные после пребывания там.

В нашей стране до сих пор дискутируется вопрос: Россия – это европейская или азиатская держава? Сама эпоха 1812 г. показала, что без русского вмешательства Европа не смогла бы самостоятельно решить возникшую проблему, связанную с Наполеоном Бонапартом. Вся эпоха 1812 г. и особенно Заграничные походы русской армии крепко связали затем Россию с Европой. Именно поэтому современники стали привыкать рассматривать Россию в контексте общеевропейских и общемировых проблем и процессов. Отсюда возникла питательная почва для появления в будущем самых разных идей о миссии России и о ее роли в мировой истории, вплоть до внедрения на русской почве марксизма, а затем его дальнейшей трансформации.

Необходимо также заметить, что европейский дух и веяния исподволь разрушали основы патриархально–крепостнических порядков в стране. Русское дворянство всегда было тесно связано с патриархальной крепостной деревней. Поездки отпрысков в столичные центры на учебу или службу всегда являлись тяжелым испытанием для бюджета мелкопоместной дворянской семьи. Заграничное путешествие могли себе позволить лишь выходцы из русской знати, но это были единицы. А тут за государственный кошт на полтора года с достопримечательностями Европы познакомились около тридцати тысяч русских дворян, одетых в офицерские шинели. Посещение Европы, даже в военное время, отрядом более сотни тысяч русских офицеров и солдат не могло пройти бесследно для страны, хотя бы в культурном и образовательном отношениях, и дало импульс для дальнейшего развития. Это был толчок, от которого русская внутренняя жизнь приобрела иной характер, иное окружение и обстановку. Даже в консервативных по своему статусу казачьих областях после Заграничных походов стали появляться европейские веяния, элементы европейской культуры. Что уж говорить о крупных городах. Очень важно и то, как изменилось сознание у русских военных, что происходило в тот момент в их головах. Слишком многие могли сравнивать заграничные порядки с отечественными. Они увидели явный контраст между Европой и Россией, вынесли сильные впечатления, уже активно хотели и стремились к иной жизни. Осознание явной отсталости России в политическом и общественном устройстве, ненормальности положения крепостных и другие моменты породили стремление ликвидировать «главные язвы Отечества». И эти тенденции в разной степени уже захватили лучшие русские умы. Собственно, политические искания образованных представителей дворянской молодежи вылились в попытку вооруженного противостояния с самодержавием на Сенатской площади в 1825 г. Хотя не только движением декабристов ознаменовались последствия эпохи 1812 г.

За полтора года русские войска побывали в Германии, Богемии, Голландии, Швейцарии, Франции. За это время даже у простых солдат возникал опыт международного соприкосновения. Бесспорно, что при общении, например, русских с парижанами возникали языковые трудности и непонимание. Такие случаи припомнил и суммировал русский офицер И. М. Казаков: «Походы по Польше, Германии и Франции внесли путаницу в филологические познания наших солдат, так например, научившись в Польше по–польски, когда вошли в Германию, стали требовать, что им нужно по–польски и удивлялись, что немцы не понимали их… Прийдя во Францию, они усвоили себе некоторые немецкие слова и требуют от французов… Опять та же история: – является жалоба и объяснение…»[600]

В то же время в рядах русских войск находилось огромное количество офицеров, хорошо знавших французский язык. В воспоминаниях артиллериста И. Радожицкого также можно прочесть: «Если мы останавливались для каких–нибудь расспросов, то французы друг перед другом, предупреждали нас своими ответами, обступали, с любопытством рассматривали и едва верили, чтобы русские могли говорить с ними их языком. Милые француженки, выглядывая из окон, кивали нам головками и улыбались. Парижане, воображая русских по описанию своих патриотов, варварами, питающимися человеческим мясом, а казаков – бородатыми циклопами, чрезвычайно удивлялись, увидевши российскую гвардию, и в ней красавцев–офицеров, щеголей, не уступающих как в ловкости так и в гибкости языка и степени образования первейшим парижским франтам»[601].

Как раз во время пребывания в Париже по распоряжению Александра I войскам было выдано очередное денежное содержание, а всей русской гвардии даже годовое содержание «не в зачет»[602]. Достаточно сказать, что знаменитому моту своего века, генералу М. А. Милорадовичу, по его личной просьбе император «выдал вперед за три года следуемое по чину жалование». Излишне говорить, что деньги были израсходованы генералом (как и многими офицерами) еще до выхода русских войск из французской столицы[603]. Нет сомнений, что это был не единичный случай. Страстные игроки, да и просто желающие испытать острые ощущения, обращались к помощи карт и спускали свои деньги в игорных домах и казино. И не только свои. В Париже можно было открыть свободно кредит, не заботясь о погашении долга. Приведем свидетельство русского офицера Н. П. Ковальского: «Офицеры, имевшие свое собственное состояние, обращались к банкирам с простым удостоверением от корпусного командира, что они люди со средствами, и получали под векселя значительные суммы. Государь впоследствии заплатил за всех, и мы вдобавок были уволены от выговоров и замечаний… парижская жизнь так закружила меня своими удовольствиями, что вскоре я был вынужден продать за 9.000 фр. одну верховую и двух вьючных лошадей. Лошади тогда были чрезвычайно дороги»[604]. Тем не менее большинство (судя по мемуарам) вспоминало с большим удовольствием проведенное в Париже и в Европе время.

Конечно, самое сильное впечатление на Европу произвело казачество, азиатские или степные «варвары». Иррегулярное воинство, то есть казаки, по словам известного русского генерала А. П. Ермолова стали «удивлением Европы». Популярность среди населения разных стран они завоевали благодаря экзотическому виду и нестандартному поведению в бою и в быту, а также многочисленным стилизованным изображениям, широко растиражированным политическими лубочными изданиями союзников. Жгучий интерес подогревался и предшествующей наполеоновской пропагандой, рисовавшей казаков в виде дикой азиатской орды свирепых и косматых чудищ. Элемент любопытства заставлял обывателей Германии, Голландии, Бельгии и Франции при вступлении союзных войск в города сбегаться и специально поглазеть на поведение необычно выглядевших казаков. В Европе очень скоро «степные варвары» вошли в моду. Для художников они стали излюбленной натурой для рисования. В художественном оформлении изделий европейской промышленности (фарфор, платки и т. д.) преобладали сюжеты групповых сцен казаков во главе с их атаманом. Самые знатные дома стремились заполучить в гости казачьих начальников. Иностранные офицеры, перешедшие на службу в русскую армию, с гордостью надевали и с особым шиком носили униформу иррегулярных войск. Прусский король, в подражание русской иррегулярной коннице, решил создать в собственной армии подобные части, и форма для них шилась на казачий манер. В Англии всерьез обсуждался проект создания корпуса пикинеров по примеру казачьих полков. Во время заграничных кампаний генералы других государств особенно радовались, если в состав их войск придавались казачьи части. Рядовые казаки имели большой успех в среде простолюдинок, даже обладая минимальным запасом иностранных слов, они легко завязывали контакты с женщинами, в чем проявляли резкий контраст с поведением в подобных ситуациях русских солдат и даже офицеров.

Вокруг казачьих временных жилищ всегда толпился всякий люд, бегали дети, торговцы и особенно торговки предлагали свой товар. На два месяца иррегулярные полки стали едва ли не главной достопримечательностью для жителей Парижа. Об этом периоде оставил весьма интересные воспоминания один анонимный русский пехотный офицер. Попытавшись сравнить поведение в Париже своих солдат и представителей других европейских армий, он заметил существенную разницу и сделал не очень лестный вывод для своих подчиненных. Далеко не в их пользу оказались и сопоставления с вольными сынами степей. Вот его окончательное резюме: «Казаки, более свободные в своих движениях, в просторной своей национальной одежде, много перед ними выигрывали». Необходимо отметить, что в данный период среди нижних чинов российской армии процветало дезертирство (многие остались во Франции и затем натурализовались), таких случаев среди казаков в источниках нам найти не удалось. Несмотря на заманчивость и соблазны заграничной жизни, «дым отечества» оказался более притягательным. Французские искусы не затронули казачьи сердца, а остались лишь приятными воспоминаниями по возвращении в родные степные просторы.

Очень показательно в этом отношении творчество австрийского художника Г. Опица, создавшего в 1814 г. акварельную серию «Казаки в Париже». Вся серия дает весьма полное представление о любопытнейшей странице эпопеи войны 1812 – 1814 гг. и воссоздает наглядную картину ее победного окончания в Париже, ознаменовавшегося вводом союзных войск в столицу, и совершенно необычной атмосферы, воцарившейся в городе. Живость наблюдений, натурные зарисовки с невероятно добросовестным вниманием к мелочам и к передаче деталей, некоторый налет ироничности, смягченный доброй улыбкой, – все это придает акварелям Опица ни с чем не сравнимое очарование. В целом акварели Опица рождают у зрителя ощущение празднично приподнятой атмосферы, царившей в городе, и дружного единения победителей и побежденных. Это, конечно, взгляд стороннего наблюдателя, каким был художник, волей случая оказавшийся весной 1814 г. в Париже.

Во французской столице были назначены союзные коменданты города. С русской стороны должность коменданта исполнял полковник русской армии французский эмигрант граф де Рошешуар, а пост генерал–губернатора получил уважаемый в русской армии генерал барон Ф. В. Остен–Сакен. С момента вступления на территорию Франции Александр I отдал приказ по войскам, «чтобы обходиться с жителями как можно дружелюбнее, и побеждать их более великодушием, нежели мщением, отнюдь не подражая примеру французов в России»[605]. Русский генерал–губернатор Парижа Остен–Сакен также подтвердил приказом по войскам категорический запрет подвергать гонениям кого–либо из жителей за их политические пристрастия и проявление симпатий к любым политическим деятелям. Александр I очаровал парижан своим великодушием. Он оказался на вершине славы, его внешнеполитический курс достиг запланированной цели, а сдача Москвы была искуплена взятием Парижа. «Ликуй, Москва – в Париже Росс!» Эти слова, сказанные по поводу вступления русских войск во французскую столицу, вызывали бурю восторгов по всей России.

Сразу после подписания Парижского договора русская армия оставила территорию Франции. Гвардейская пехота была посажена на русские корабли в Шербуре и отправлена морем в С.—Петербург, остальные войска пешим порядком через Германию ушли в Россию и герцогство Варшавское.

Глава 10

Венский конгресс и вторая кампания во Франции 1815 г.

Танцующий конгресс

После 1812 г. для окончательной победы над Наполеоном понадобились полуторагодовалые усилия всей Европы. Но значительные трудности возникли и с разделом наполеоновского имущества между державами–победительницами. Шомонский трактат, заключенный в марте 1814 г., наметил лишь контуры послевоенного устройства, а Парижский договор обозначил границы Франции. Союзники фактически смогли достичь соглашения лишь по вопросам, которые не вызывали у них серьезных возражений. Все остальные спорные проблемы (особенно территориальные) были отложены до окончания военных действий и конечной победы над Наполеоном. У четырех основных государств, определявших будущее Европы, имелись свои собственные интересы и устремления. Именно между ними разгорелась борьба на собравшемся в Вене конгрессе для окончательного урегулирования проблем европейского устройства. Первоначально планировалось, что конгресс уложится в шесть недель, но он затянулся на три четверти года, он проходил с сентября 1814 г. и закончил свою работу в июне 1815 г.

В австрийскую столицу (фактически превратившуюся на тот момент в политическую столицу континента) съехался весь цвет феодально–монархической Европы: два императора, четыре короля, два наследных принца и двести пятнадцать глав княжеских европейских домов. Этот конгресс назвали «танцующим», так как казалось, что коронованная знать и государственные представители больше танцевали на многочисленных балах и праздниках, чем находились за столом переговоров. Причем светские развлечения продолжались даже во время католического рождественского поста. Католики продолжали посещать дома, где не признавали Папу Римского (у православных и лютеран), а там продолжали давать балы и проводить салонные вечера. Каждый день этих танцев венценосных особ и их дипломатов обходился австрийской казне в 220 тыс. флоринов. Но, видимо, конгресс стоил этих денег. Ведь речь шла о будущем Европы, о закреплении нового соотношения международных сил. Нужно было решить множество труднейших вопросов, и по ним шла острая политическая борьба, разыгрывались сложнейшие дипломатические комбинации.