Твари, подобные Богу

Но… его долгие взгляды, и воровские прикосновения к ее руке, и весь этот неопасный захлест чужой страсти… Похоже на купанье в прибрежных волнах в легкий шторм — обдаст пару раз жаром, и убегаешь… Тата не любила Протопопова — но много лет, как вампир, питалась его чувствами. Она привыкла винить его в их некрасивом разрыве, а теперь понимала, что сама виновата намного больше. Протопопов давал — она брала. Он страдал по-настоящему — она играла. Вот и доигралась, что еще скажешь?

Перед глазами кадрами из фильма замелькали сцены их недолгого романа. Красиво, даже не верится… протопоповская тяга к роскоши, предмет ее вечных насмешек, пришлась очень кстати. Судьба, надо отдать ей должное, на редкость талантливо срежиссировала «историю небывалой любви и удивительных путешествий кавалера Протопопова и Прекрасной дамы». Не удивительных — фантастических, феерических, головокружительных и… да, гламурных, так ли уж это плохо? Есть что вспомнить. С мужем Тата несколько раз ездила в Париж, столицу Франции, один из крупнейших европейских городов, и это, oh yes[3], было здорово и замечательно, но Париж — тот самый, который «увидеть и умереть» — открылся ей только с Протопоповым.

Моя личная «бель эпок», почти без иронии подумала Тата.

Она вспомнила тот свой сюрреалестический день рождения и необъятный букет мелких душистых роз, поцелуи, холодное осеннее солнце, завтрак в кондитерской. Пока она, растягивая удовольствие, любовалась пирожными и изящной фарфоровой чашечкой с ароматным кофе, Протопопов, счастливо сияя, фотографировал ее с улицы, сквозь стекло. Она рассеянно улыбалась в ответ, уверенная, что ничего не чувствует, лишь скользит над собственным горем в невидимом, наглухо задраенном батискафе — а на самом деле уже тогда исцелилась. Ее батискаф был не чем иным, как недавно обретенной личной свободой, индивидуальным пространством, которое по определению замкнуто.

Тата всегда считала, что к мужчине надо прилепиться душой и телом, стать половиной — к тому и стремилась, — но от Протопопова отгородилась полностью, инстинктивно: иначе стало бы невозможно ее актерство, игра в любовь. Ей это казалось нечестным — но в итоге она не сократилась до половины, осталась отдельной, цельной человеческой единицей. И поездку восприняла ярче, сочней, всеми фибрами. С Иваном часть рецепторов неизменно отвлекалась на его реакции, с Майком тоже, а вот Протопопов в ее воспоминаниях попросту отсутствует. Размытое пятно сбоку, абстрактный спутник, фон. Зато виды, здания, музеи, картины прорисованы в памяти с удивительной четкостью.

Вот так: либо единая плоть и прощай половина мозга, либо гордый суверенитет в железяке для спуска под воду. Третьего не дано?

Когда в день ее рождения они гуляли по улицам, целовались у церкви Сакре-Кер, глядя с высоты на город, ужинали в кафе на Монмартре, среди художников и толп народа, Тата испытывала неизъяснимое, сокрушительное, полномасштабное счастье… А с кем, вроде бы и не помнит… Почему? Потому что сознание вытеснило Протопопова как предателя?

«Ведь он предатель, не забыла?» — зло усмехнулась Тата. — «Уж больно активно ты по нему ностальгируешь». «Но я сама подставилась под удар», — тут же ответила она себе. — «Прекрасно знала, как Протопопов остался совладельцем фирмы. А предавший однажды предаст дважды — это аксиома».

Ждала от Протопопова, человека с гибкой моралью, нравственных подвигов? С какой стати? Слишком много о себе понимала, вот с какой. Думала, это он с ними со всеми так, а я для него — святое. Кстати, похоже, сейчас, с Майком, напрашивается на аналогичные неприятности…

Тата недовольно поморщилась и открыла глаза. К чему этот сеанс самоанализа в день презентации? Ей, в конце концов, велено хорошо выглядеть. Да и времени уже много. Сейчас она встанет, примет душ, наденет свое замечательное платье и пешком прогуляется до Валерки. Ну, и перехватит что-нибудь по дороге, в кафе. Надо развеяться, отрешиться.

* * *

Она вышла из парикмахерской в некотором смятении — так сделалась хороша. На нее смотрели. Шелк платья мягко льнул к телу, туфли делали что-то необыкновенное с походкой, глубокий вырез тревожил воображение, и встречные мужчины поневоле прикипали к нему взглядами.

Красота — это страшная сила, в панике подумала Тата и после десяти минут пытки вниманием не выдержала: взяла такси.

Майк ждал ее у входа в гостиницу, высокий, обаятельный, элегантный. Он поглядывал по сторонам нетерпеливо, как раньше, в дни первых московских свиданий. Тата встрепенулась; сердце забилось чаще. Она и забыла, что так бывает. Нет, все разногласия — ерунда, пока есть это юное, счастливое предвкушение…

Майк, увидев Тату, в первую секунду обомлел, но затем вобрал пристальным взглядом ее облик, помрачнел и, едва коснувшись губами подрумяненной щеки, сухо сказал:

— Прекрасно выглядишь.

И через мгновение добавил:

— Вырез великоват. — Взял под локоть и не повел, а буквально потащил к вращающимся дверям отеля, при этом словно пытаясь загородить от окружающих.

«Он что, стесняется меня?» — взволновалась Тата. Ему не нравится платье? Но он видел его дома, она примеряла, и он одобрил, а сейчас в лице переменился… значит, дело в другом… Она слишком сильно накрашена? Майк не любит «разрисованных». Тата красилась редко и совсем чуть-чуть, и сегодня макияж не показался ей ярким. Но сейчас ее охватили сомнения: вдруг в искусственном освещении салона она чего-то не рассмотрела? Захотелось спрятать лицо. Она открыла сумочку и, склонившись, начала бессмысленно перебирать содержимое.

— Эй, красотка, что потеряла? — раздался над ухом веселый голос Митчелла. Тата подняла голову — и успела заметить, как ее издатель тоже переменился в лице. Будто испугался чего-то: взгляд на мгновение метнулся в сторону. Боже, да в чем дело? Что не так? У нее на носу вскочил страшный прыщ?

— Выглядишь… — его голос осип; Митчелл закашлялся. — Сногсшибательно, — наконец, договорил он.

Значит, не прыщ. Уже легче.

Митчелл повернулся к Майку, молча протянул руку. Майк неохотно ее пожал. Какая муха их укусила? Митчелл всегда так приветлив, а Майк безупречно вежлив…

— Я ненадолго. — Майк, не дожидаясь ответа, направился к туалетам в гостиничном холле и, только отойдя шагов на десять, крикнул через плечо: — А вы идите наверх.

Удивленная его поведением Тата пошла к лифтам, стараясь не отставать от Митчелла. Тот с деревянным упорством смотрел прямо перед собой.

— Слушай, что происходит? — не выдержала напряжения Тата. — Я как-нибудь не так выгляжу? Неподходяще?

Митчелл вздрогнул, впервые открыто посмотрел на Тату и — слава тебе господи! — ослепил ее своей фирменной улыбкой.

— С ума сошла? — Он выдержал паузу. — Еще как подходяще! Даже чересчур!.. Не выдумывай ерунды. Пойдем лучше я тебя познакомлю с одним нашим спонсором. Ему очень понравился твой альбом, он мечтает с тобой познакомиться.

Они вошли в зал, и у Таты перехватило дыхание, так все показалось красиво. «Свечи, плечи, встречи и речи создавали атмосферу великосветского бала». Очередная цитата. Нет, свечи не горели, просторное помещение заливал мягкий, золотистый свет с улицы — две смежные стены были стеклянными, и зал казался палубой корабля, плывущего по Манхэттену, — но плечи, встречи и речи наличествовали в избытке. В гуле множества голосов звенело веселое предвкушение, будто собравшиеся действительно ждали бала. Рядом с входом, у стены, стоял элегантно сервированный длинный стол.

— Митчелл… — прошептала Тата. — Нет слов… Я не представляла…

— Грешен, люблю красивую жизнь, — довольно засмеялся Митчелл. — Да и как не постараться для перспективного автора.

— Нет слов… — повторила Тата и, сама не замечая, молитвенно сложила ладони перед грудью. — Спасибо…

— Не за что, не за что, — отмахнулся Митчелл, надуваясь от гордости. — Забудь. Пошли поймаем официанта, раздобудем шампанского, и я начну тебя, — он выделил слово курсивом: — знакомить.

Едва они взяли с подноса по высокому стройному бокалу, как Митчелл углядел кого-то в толпе, подхватил Тату под локоть и сказал:

— Вон они! Давай-ка.

Ловко лавируя между гостями, он повлек Тату к небольшой группе людей, стоявших у окна и смотревших вдаль, на город.

— Приветствую, господа! — негромко крикнул он на подходе. Господа обернулись.

— Позвольте представить: Тата, наша сегодняшняя героиня. Тата, а это наш любимый спонсор, мистер Стэн Бердичевски, и его супруга Айрин.

Бердичевски, вон оно как, внутренне усмехнулась забавному обороту событий Тата, лучась в то же время светской улыбкой, и тотчас получила возможность убедиться, что выглядит не просто сногсшибательно, а на миллион долларов, как заказывал Митчелл. А то и на два.

Немолодой, лысый, самодовольный и все равно очень симпатичный и бойкоглазый Стэн Бердичевски, немало не стесняясь присутствием супруги Айрин, деловито запустил взгляд в глубокий вырез Татиного платья и облизал губы. Плотоядно улыбнулся, одобрительно кивнул, поднял глаза. Несколько секунд смотрел в лицо Тате. Все почтительно молчали, будто дожидаясь вердикта. Вдруг Стэн молниеносным движением наклонился к опущенной руке Таты, уверенно взял ее, поднес к губам и картинно припал к ней, наверное, на полминуты.

Оторвавшись, наконец, он, продолжая держать Тату за кончики пальцев, пророкотал по-английски на публику:

— Я в восхищении, — и тут же повторил интимно, по-русски, с комичной растерянностью и некоторой даже беспомощностью: — В восхищении я… — Его губы, как бы сами собой, неслышно доартикулировали нецензурщину.

Тата, не сдержавшись, хихикнула. Едва услышав голос и речь мистера Бердичевски, она поняла, что пропала: во-первых, у него был бас, а во-вторых, с ним оказалось весело, а такое сочетание всегда ее завораживало. Поэтому, когда Стэн, по-прежнему за кончики пальцев, продел ее руку себе под локоть и повел к столу, она пошла за ним, забыв не только про Митчелла, но и про Айрин, перед которой в любых других обстоятельствах ей было бы неудобно. К счастью, выяснилось, что со Стэном Бердичевски удобно абсолютно все, и скоро он, Тата и подростково-тоненькая Айрин, стоя у стола, самым неаристократичным манером прихлебывали шампанское, уплетали вкусное, облизывали пальцы и с набитыми ртами, наперебой, травили анекдоты — но тут за Стэном было не угнаться. Они хохотали, кокетничали и перекрестно флиртовали друг с другом, давно перестав понимать, кто и с кем. «Товарищ» Бердичевски, как он велел себя именовать — «я же ваш, советский, только свинтил с предыдущей волной» — с премилой невозмутимостью сыпал матерщиной. Тата уже не могла смеяться — у нее раскалывались ребра.

— Ой, смотри, Голдманы! — вдруг вскричала Айрин и, лучезарно улыбнувшись Тате, упорхнула.

Тата осталась вдвоем со Стэном, который мгновенно сменил тон, начал поглаживать ее по руке и забасил комплименты, смелые, но до того смешные, что Тата не сразу сообразила, что разговор принимает скользкое направление. А когда поняла и смутилась, не зная, как реагировать, к ним, на ее счастье, подошел Митчелл.

— Вижу, вы не скучаете, — с еле уловимой прохладцей произнес он. — Простите, Стэн, но, к сожалению, я не могу вам позволить монополизировать Тату. Мне нужно ее кое с кем познакомить. Кроме того, пора представлять книгу…

Митчелл галантно поклонился Стэну, но, едва повернувшись к нему спиной, помрачнел и недовольно буркнул:

— Ты совсем забыла про Майка.

— Ничего подобного, я как раз собиралась его искать, — поневоле оправдываясь, ответила Тата. — Кстати, где он, не знаешь?

— Флиртует с барышнями, — кивнул куда-то вбок Митчелл.

Тата, проследив за его взглядом, увидела Майка: тот с бокалом шампанского в руках любезничал с длинноногой, длинноволосой тощей блондинкой. Как неоригинально, подумала Тата, но в сердце кольнула ревность. Пойти разобраться?

— Это подождет, — Митчелл схватил ее за руку над запястьем. — Сначала дело.

И, не отпуская, потащил представлять известным, нужным, важным, полезным людям.

Началась круговерть: лица, голоса, впечатления, шампанское. Презентация, которая для успевшей опьянеть Таты случилась как-то вдруг и вогнала в краску — Митчелл наговорил столько лестного, что она едва не убежала из зала. Впрочем, Митчелл, зная, с кем имеет дело, в критический момент незаметно вцепился ей в руку и слегка дернул, будто за поводок, и в итоге героиня дня сумела произнести относительно связную речь. Потом Митчелл предложил задавать вопросы, и все почему-то бросились к Тате табуном — так ей, во всяком случае, показалось, — затеребили, потянули во все стороны… Сознание не поспевало за этой бешеной каруселью. Неожиданно для себя перепрыгивая из разговора в разговор, Тата часто кивала, благодарила за комплименты, что-то кому-то отвечала и, от страха сморозить глупость, старалась побольше улыбаться с умным видом поверх бокала.

Время шло, атмосфера теплела, собрание бурлило как суп. Тата смутно удивлялась: она ждала чего-то чопорного, вроде научной конференции — презентация же, — а это больше походило на карнавал. Голоса звучали все громче. По залу неугомонным бесом носился Стэн Бердичевски — возникал из пустоты и тотчас исчезал, но траектория его перемещений прослеживалась по людям, согнувшимся пополам от хохота.

Прямо хвост от кометы, подумала Тата, зачарованно скользя глазами по жертвам фатального остроумия Стэна — и случайно увидела, как Айрин, мило увернувшись от какого-то старичка, выскользнула в фойе следом за высоким красивым юношей…

Внезапно Тата встретилась взглядом с Майком, о котором, признаться, искренне забыла. Он смотрел холодно, чуть презрительно. Ей стало стыдно. Она быстро пробралась к нему сквозь толпу, с извиняющейся улыбкой дотронулась до его рукава, сказала:

— Прости ради бога, я тебя забросила…

— А я и не надеялся, что ты ко мне подойдешь. Куда нам, простым смертным… Собственно, я бы не путался под ногами, но решил подождать из любопытства: вспомнишь ты обо мне вообще или нет?

— Майк, перестань! — воскликнула Тата. — Не обижайся, пожалуйста, ты же видел, Митчелл меня со всеми знакомил… я бы давно подошла, но он велел «повращаться в обществе»… пока ждали важных гостей… а потом презентация, речь… голова кругом… даже неудобно: Митчелл столько делает ради моего продвижения…

«Что я оправдываюсь, уламываю его, как капризного младенца», — мелькнуло между тем у нее в голове. — «Сегодня — мой особенный день, должен же он понять?»

Майк с брезгливым видом осведомился:

— Сколько тебе лет, Тата? Шесть? Ради продвижения! Куда, к себе в постель? Разве не доходит — он тебя добивается! Замаслил всю глазками!

— Майк, что с тобой, что ты несешь? Какую постель? Мы коллеги…

— Коллеги! Я не первый день на свете живу и кое в чем разбираюсь. Такой приемище ради никому не известной русской!

— Ему нравится то, что я делаю, моя первая книга хорошо продается, вот он и вкладывается в надежде на дальнейший успех….

— Ага, в койке! Или… постой… не говори мне… может быть, вы уже?… Ему нравится то, что ты делаешь… ясно, ясно… теперь все ясно… тут же тыщи вбуханы… стал бы он «вкладываться» ради второсортной мазни…

Майк осекся. Тата окаменела. Вот они, его истинные чувства. Его истинное лицо. Объяснение всему, о чем не хотелось думать утром. Она развернулась и быстро пошла к выходу.

— Тата, подожди, постой! Я не то… я со злости…

Тата не могла обернуться, даже если бы хотела — она еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться на людях.

Сбоку, из-за плеча, появился Митчелл, ее сегодняшний ангел-хранитель.

— Поссорились, — констатировал он. — Честно говоря, я этого ждал. Майк очень ревниво относится к твоему успеху. Прости, что я вот так, напрямую… Ну-ну-ну, тише… Сейчас найдем закуток, тогда поплачешь…

Он вывел ее в фойе, отвел подальше, в неосвещенную часть, к кожаным диванчикам, усадил, сел рядом.

— Ну как, будем плакать? — поинтересовался он, протягивая платок. — Или так посидим, поболтаем?

— Так посидим, — сквозь слезы улыбнулась Тата. — Макияж жалко.

Они поболтали ни о чем, а потом Митчелл, спросив разрешения, заговорил о Майке.

— Вы, естественно, помиритесь, — сказал он. — Но подумай, нужен ли тебе человек, который уже сейчас не в состоянии пережить, что ты удачливей его в работе? Это очень серьезный камень преткновения.

— Думаешь? — Тата повернула к нему недоуменное, грустное лицо, и Митчелл накрыл ее руку своей. Была в этом жесте излишняя интимность или ей почудилось? Тата неловко высвободилась и встала.

— Куда ты? — вскочил и Митчелл. — Постой… Успокойся… Конечно, не мое дело… нельзя влезать в чужие отношения… но я давно хотел… я же вижу, у вас с Майком не все гладко…

— Не все гладко?

— Слепому видно. Хочешь, поговорим об этом? Садись.

— Митчелл, спасибо, но… сейчас не могу… потом… мне пока надо…

Не договорив, она кинулась обратно, в зал. В голове звенело, мысли путались. Митчелл, не подозревая, ударил по самому больному месту. Если и посторонним видно… С другой стороны, возможно, Майк прав, у Митчелла свои интересы…

Она вошла в зал — и застыла, увидев Майка. Глупо улыбаясь, он одной рукой незаметно держал длинноногую блондинку за запястье, а большим пальцем другой стирал с уголка ее губ размазавшуюся помаду.

От обиды, возмущения, негодования у Таты все поплыло перед глазами. Она, наверное, упала бы, если бы на ее талию сзади не легли чьи-то крепкие, сильные ладони.

— Попалась, птичка! — прогудел в ухо бас Стэна Бердичевски.

Тата благодарно вздохнула — что угодно, лишь бы отвлечься, — и хотела обернуться к спасителю, но тот проворно сомкнул руки на ее животе, прижал к себе и негромко предложил:

— Сегодня пятница, хочешь, проведем уикенд вместе? Где пожелаешь. Ты мне понравилась.

Содом и Гоморра! С ума тут все посходили! Тата, двумя пальчиками за рукава, сняла с себя руки Стэна, медленно повернулась к нему — он стоял в такой позе, словно собирался зааплодировать, — и холодно отчеканила:

— Держите себя в руках, товарищ Стэн.

И, еще раз пронзив весельчака гневным взглядом, повторила:

— Себя держите в руках. Где пожелаете. Не меня.

— Татуля! Не обижайся на старого лысого дурака, — расплылся в обезоруживающей улыбке непотопляемый Стэн. — Nothing ventured, nothing gained[4], сама знаешь.

Тата в хмельной решимости бросилась к выходу.

— Богиня! Нимфа! — неслось ей вслед шутовским голосом.

Дурак — дурак, а начитанный. Обижаться на него действительно было невозможно, но Тату уже ничто не могло остановить. Она выскочила на улицу, схватила такси и в пять минут очутилась возле своего дома. Подниматься в квартиру — квартиру Майка — не хотелось. Сейчас неплохо бы кофе… Вот возьму и пойду в «сомнительный» бар, взбунтовалась она. Еще и сниму там кого-нибудь. А что? Почему мужикам можно, а мне нельзя?

«И беззаветно пустилась в самую полную эмансипацию», — покачав головой, укорила здравая, рассудительная, а главное, трезвая сторона ее натуры. Но Тата не стала слушать.

В баре оказалось не настолько страшно, как она опасалась. Темновато и грязновато, а так нормально. Туалет почему-то при входе. Тата вымыла руки, поглядела на себя в зеркало. Причесалась, напудрилась. Подкрасила губы. Усмехнулась: точно Эллочка-людоедка. Ну да что уж теперь. Неважно.

С гордо поднятой головой она приблизилась к стойке. Бармен, вполне предсказуемо, приклеился глазами к ее вырезу.

— Водки, — неожиданно для себя очень строгим голосом заказала Тата и ужаснулась: «Что я делаю?!» Скрывая смущение, она посмотрела вбок — и встретилась взглядом с молодым человеком лет двадцати семи, который не без робости ей улыбнулся.