Помоги проекту - поделись книгой:
Вот и «симпатичный парниша», хмыкнула про себя Тата. Молодой человек счел ее усмешку приглашением к разговору. Вы такая красивая, что за акцент, ах, правда, у вас славянские скулы, откуда вы и т. п.
— Moscow?[5] — изумился он так, словно Тата была с Луны.
Тата вообще-то не собиралась никого «снимать», но быстро завяла от мальчишкиной глупости и, со скуки отпустив тормоза, пронзила беднягу роковым взглядом.
— What’s your name?[6] — по инерции, но уже тушуясь, спросил тот.
— Call me Kremlin Vampire,[7] — Тата, приподняв губу, шутливо куснула воздух. — What’s yours?[8]
— Dick[9], — начиная потеть, пролепетал «парниша».
— Дик, — повторила Тата. — But of course.[10] — Она смешливо скривила рот. — Come with me, Dick. Time to practise some bites.[11]
Она бросила на стойку деньги и, как телкá, повела мальчишку на улицу, в темноту, подальше от машин и фонарей.
Учащение пульса. Покраснение кожных покровов. Набухание пещеристых тел. Оргазмическая платформа.
Oh God, oh God…[12]
Взрыв.
Домой она вернулась под утро. Майк отсутствовал. Тата, как робот, без чувств, мыслей и угрызений совести, приняла душ, переоделась в футболку и джинсы, прилизала «роковую» прическу, побросала в кожаный рюкзак вещи и уехала в аэропорт. Там она взяла билет до Сан-Франциско — ждать оставалось четыре часа, — купила журнал с рекламой собственной книги на обложке и уселась в кафе, где заказала поистине раблезианский завтрак. Перед вылетом она позвонила Митчеллу и оставила на автоответчике сообщение: «Мне надо на пару недель уехать, думаю, тебе ничего не надо объяснять. Для книжки мое присутствие пока не требуется. Если что, пиши по Интернету или звони на сотовый. Не обижайся. До встречи. Пока».
Калифорнийским друзьям звонить было рано. Ладно, разберемся на месте, решила Тата. Смогут меня принять, хорошо, а нет — не пропаду, поживу в гостинице. Я же теперь «эмансипе».
Глава 4
Иван дождался, когда закроются двери лифта, вернулся в квартиру, прошел на кухню, к окну, проводил глазами удаляющуюся фигуру и припал лбом к стеклу. Он не представлял, что так бывает — даже мечтая об этом, не представлял.
Любовь встала на место неожиданно, в одну секунду, так, будто чья-то умелая рука ловко и без колебаний сменила микрочип у него в голове.
Он испугался, когда она позвонила ему на работу. Разволновался, вскочил с кресла. Эмоции били через край, сложные, необъяснимые, мучительные — словно звонила дочь, некогда связанная с ним узами инцеста, сама распутная, сбежавшая из дома, считавшаяся навсегда потерянной.
— Помнишь меня? — вкрадчиво и бархатисто спросила Лео. Она говорила спокойно, даже шутливо, но в каждой нотке ее нового голоса чувствовался надлом, что-то бесконечно взрослое и выстраданное, ставившее их на одну доску.
— Мы расстались, — коротко ответила она на вопрос о муже, но не захотела ничего объяснять.
«Мы разные люди», — только и добился Иван. Лео так подчеркнула эту фразу, что Иван догадался: слова Антона. «Довела беднягу», — посочувствовал. Шальная девчонка, что еще вытворила?
Лео предложила встретиться, «вспомнить старые добрые времена». И он, не то чтобы против воли, желания или здравого смысла, а как-то разом против всего течения своей нынешней жизни, согласился:
— Отлично, давай посидим в кафе. Куда за тобой подъехать?
Она усмехнулась:
— На встречу в домашних условиях не отважишься?
И опять в этом прозвучало нечто настолько новое, зрелое, женское, что он, разумеется, отважился — в тот же вечер. Что поделаешь? Слаб человек.
Она и правда изменилась, повзрослела — а повзрослев, сильно похорошела, — и, кажется, много пережила. Не требовалось большой наблюдательности, чтобы понять: ее невозмутимое спокойствие — маска.
Маска древнегреческой трагедии.
В дом к Ивану вошла каменная Ниобея, вытершая каменные слезы — человек по ту сторону горя. «Видно, вытворила не она, а добрый молодец Антон», — подумал Иван и…
Так уж устроено, что молодую красивую девушку, если она грустит, непременно хочется пожалеть, а каменную статую — оживить, тем более, когда сам выпил и оживился. Они по-особому вкусно поужинали, полнейшим экспромтом — Иван давно никому не готовил, от чего получил отдельное удовольствие, — и вино в компании по-особому весело разбегалось по жилам, и текло как вода, а беседа текла как вино, согревая, умиротворяя, разнеживая.
— Что на работе? — лениво поинтересовалась Лео. Иван словно того и ждал: он не только охотно посвятил ее в текущие неурядицы, но даже пожаловался на Протопопова:
— Спит и видит меня свалить.
— А может? — Лео, сегодня — идеальная слушательница, обеспокоилась ровно настолько, насколько требовалось.
— При желании — вполне. Чем я чище других, — ответил Иван и от понимающей усмешки Лео сразу ободрился. В отличие от Таты, эта девочка знала, как делаются дела, и никогда не осуждала его ни за игру по принятым правилам, ни за их нарушение.
Неожиданно заиграла «Пляска Смерти» Сен-Санса. Лео вздрогнула.
— Надо же, клиент к ночи прорезался, — сказал Иван, потянулся за мобильником и через секунду расцвел «деловой» улыбкой: — О-о! Наше вам. Рад слышать. — Он встал, прошел к своему портфелю, достал толстый синий ежедневник и, сев в кресло, начал что-то записывать. — Да… да… естественно… нет, ну, что вы… как договорились… да-да, все в силе…
Потом отложил ежедневник и телефон, посмотрел на Лео и улыбнулся уже «по-домашнему».
— Кто это? — вяло полюбопытствовала Лео.
— Как кто? Будущие денежки, — ответил Иван. — Заказчик. Но это неинтересно, лучше расскажи про себя…
Вместе было уютно, легко. Наговорившись, они затихли, но и молчание было легким, не тягостным. Лишь совсем-совсем изредка в Лео проглядывало нечто темное, грозовое, но от этого она становилась еще притягательней.
— Хорошо сидим, — чуть улыбнулась Лео. Она по-прежнему ни словом не обмолвилась об Антоне, но трагизма в ней больше не ощущалось, а Ивану, правильно оно или нет, стало совершенно наплевать на их личные дела.
— Хорошо, — отозвался он, взглянув на Лео, и смутился, потупился.
— Ты что? — все с той же полуулыбкой спросила она.
— Я… да так, ничего…
— Не понимаешь, чего мы вообще расстались?
Он вскинул глаза:
— Да… то есть… не то чтобы… но… вроде того… как ты догадалась?
— Просто сама думаю о том же.
— Правда?
— Тебя это удивляет?
— Признаться, да.
— А зря.
Она умолкла и замерла, будто над шахматной доской после своего хода. Иван растерялся, впервые за вечер ощутив неловкость, и поспешил спастись привычным е2:е4 — протянул руку через стол и погладил ее наманикюренные ноготки. Лео посмотрела на него в упор, уже без улыбки, сумрачно, с явным презрением к его предсказуемости, но руку не убрала. Все. Больше ничего не потребовалось.
После, лежа рядом с ней и перебирая пальцами ее густые волосы, он удивлялся: они отработали, как механизм, как приведенная в действие музыкальная шкатулка. Открылась крышка, заиграл вальс, сбоку выехала балерина… И пока это длилось, пока не кончился завод, они исполняли положенное так, как раз навсегда задано. Все было — страсть, и упоение, и шепот, «щекотка губ и холодок зубов»… А потом музыка кончилась, крышка захлопнулась, и ничего не осталось. Лишь черная пустота и две точки, одиноко летящие в бесконечность. Тате давным-давно приснился такой кошмар. Она проснулась в слезах и очень долго не могла успокоиться. «Представляешь, все исчезло во Вселенной, кроме этих двух точек… но они мыслящие… их наказали… обрекли вечно лететь в никуда… и каждую секунду сознавать, что… у них больше никогда ничего не будет… одна чернота…» — безутешно всхлипывала Тата. — «Вдруг так и происходит после смерти?»
Действительно, жутковатая перспектива.
Лео скоро заснула на плече у Ивана, а он, лежа на спине, долго смотрел в потолок и «летел в бесконечность», к счастью, ни о чем не думая, но вдруг… вдруг… с ним что-то произошло, и он с мучительным физическим дискомфортом ощутил, что рядом не та — и это очень плохо!
Так, со стыдом измены, к нему вернулась любовь к Тате. Вся, целиком, в полном объеме — от болезненной нежности до бремени штампа в паспорте.
Иван, поерзав, осторожно высвободился от Лео: телесное соприкосновение внезапно стало неловким, почти неприличным.
Господи, откуда это пришло? Вот же только что, сию минуту, он был герой-любовник, волк-одиночка, орел степной, казак лихой — и в мгновение ока опять стал Ваня, муж Таты, выданный ей на небесах. Как могло такое случиться? Непостижимо… и радостно: ведь любить — это… это… так здорово! В миллион раз лучше, чем не любить. Он-то знает.
Значит, прежние чувства только дремали, дожидаясь момента, чтобы проснуться? Мысль, едва оформившись, сразу все объяснила. «Тоже мне эврика», — усмехнулся про себя Иван. Он и не переставал любить Тату, что здесь удивительного? Она — его судьба, половинка, да что там половинка, она — это он сам! Они давно проросли друг в друга корнями. Без нее ему не хватает света и солнца, как он мог так долго этого не понимать? И почему, чтобы понять, снова понадобилась Лео?
Иван покрылся испариной: в страстном помрачении он успел наобещать лишнего. Точнее, наподдакивать, но все равно. Лео что-то шептала ему в ухо, жарко, лихорадочно, прерывисто: мне тебя не хватало, не хватало, давай будем снова вместе, я и ты, и жить вместе, и работать, как раньше, как раньше, как раньше…А он, не желая отвлекаться, закрывал ей рот поцелуями и твердил: да, да, да…
Черт. Вот черт!
Поминая того, кого не следует, Иван заснул — и увидел страшный сон. Он брел по лесу и неожиданно заметил на земле огромный сук — так ему показалось, — споткнулся перед ним, чуть не упал, но все же удержался на ногах. Сук ожил и обернулся змеей, гадюкой, которая, пронзив Ивана пристальным взглядом, медленно произнесла:
— Знаешь, а ведь это я…
Он воззрился на нее в полном недоумении.
— Ну, я укусила Лео. Укусила — и теперь мы одной крови, она и я. Сестры.
Иван растерялся, не находясь с ответом, а гадюка, словно в пояснение сказанного, мотнула головой сначала в одну сторону, потом в другую и показала яркие желтые пятна на «ушах». Помолчала таинственно и кокетливо объявила:
— Понял теперь? Я же неядовитая! Я — уж! Замуж невтерпеж!
И заливисто расхохоталась над своей шуткой.
Иван, со всей алогичной очевидностью сна, сообразил, что желтые пятна — не что иное, как две точки из кошмара Таты, и пришел в ужас. Ему стало ясно, что Тату надо спасать, и срочно, но змея, мурлыкая как кошка, обвилась вокруг его ног и не пускала сделать ни шагу…
Чтобы вырваться от нее, пришлось проснуться.
Он сидел в постели, тяжело дыша, давясь собственным сердцем, бессмысленно таращился на противоположную стену и сам себе напоминал вампира, восставшего из гроба по зову луны.
Лео, примостившись на краю кровати, расчесывала волосы. Ее голое тело под его расстегнутой домашней рубашкой поблескивало россыпью крошечных стразов — она уже успела принять душ. «Какая стала красивая», — вновь поразился Иван. — «А ведь еще только входит в силу». Он немного расслабился, обмяк телом, вытер рукой потный лоб.
— Ты чего, Ванюша? Что-то приснилось? — ласково спросила Лео и провела ладонью по его щеке.
Он молчал, не двигался.
— Вставай, я завтрак приготовила… или еще полежим? — Она нежно толкнула его на подушки, наклонилась и, помотав головой, игриво пощекотала ему грудь своими волосами. Это движение напомнило Ивану змею из сна, и он содрогнулся.
— Ваня, ну что ты как мешок? Давай просыпайся! — Ее пальцы побежали вниз по его животу. — Скажи хоть слово!
Он хрипло откашлялся, промычал невнятное, потом решился:
— Знаешь…
— Пока нет. — У нее явно было хорошее настроение, и она говорила как женщина, полностью уверенная в себе и своей власти над ним.
— Все, что я вчера наговорил… я… ну… в общем, ничего не получится… понимаешь, я… жену люблю.
Выдавив эти жалкие слова, он внутренне скривился: ну и текстик. Что за пошлость? Что за убогая банальщина? «Жену люблю»! Сказал бы еще: «супругу»! Почему не «Тату»? Да и какая она ему теперь жена?
— Какую еще жену? — Лео словно прочла его мысли. Ее голос мигом потерял бархатистость, зазвучал визгливо, истерично. — Ты с ней развелся!
— Мы не разводились.
— Какая разница, сто лет не живете! Или я чего-то не знаю?
— Нет, все правильно. Она вообще в Америке.
— Тогда о чем разговор?
Он погладил ее по руке, надеясь успокоить — чтобы услышала, поняла, не обижалась.
— Ты очень красивая, и с тобой хорошо… но, понимаешь… ночью я лежал, думал и вдруг понял, что всегда любил одну Тату… потому у нас с тобой ничего и не вышло…
—
— Нет, конечно. Но так бывает с людьми. За двадцать пять лет наступает… усталость металла. Все надоедает: жена, семья, дом. Работа, кстати, тоже, чего бы там ни добился. Хочется перемен. Безумно. И если в этот момент приходит дьявол…
— Это я, что ли?
— В некотором роде.
— Вот уж, кажется, не похожа!
— Ну, черти с рогами и хвостами являются алкашам… а для подобных случаев у князя тьмы иное обличье. Знаешь, что говорит мой ученый папа?
— Откуда? Что-нибудь опупенно заумное.
— Он говорит, что, с определенной точки зрения, не бог создает человека, а человек — бога. Равно как и дьявола. Каждый на свой лад, по своему образу и подобию. Вот и получается, что «всякому по вере его».
— Я же сказала, заумное. Твоему папочке лишь бы все вверх ногами перевернуть.
— Почему, мысль совсем простая: каждый сам проводит для себя границу между добром и злом. И, следовательно, знает, когда продает душу. К расплате, правда, почти никто не готов — по себе знаю.
— Значит, ты за меня душу продал? Приятно.
Поделиться книгой: