Помоги проекту - поделись книгой:
В подтверждение того, что он, Протопопов, живет здесь и сейчас, полностью здоров, доволен и счастлив, ему впервые после болезни захотелось подняться на свой четвертый этаж по лестнице. Что он и сделал — легко, молодо, пружинисто. Чуть-чуть сердце заколотилось под конец, но это ничего, ерунда.
Он постоял у квартиры и как следует отдышался, чтобы жена не догадалась о «подвиге», неразумном, конечно, но после всех злоключений более чем объяснимом. Потом он тихо, почти бесшумно открыл дверь, снял промокшие ботинки, носки, поочередно помахал босыми ногами в воздухе — а то наследишь на паркете, — и вошел в дом.
Как непривычно тихо: Никсона сын забрал на дачу к приятелям, а жена, похоже, легла. Протопопов поставил ботинки на коврик, пристроил носки сверху — пускай просохнут, прежде чем отправиться в грязное, — и, всеми подошвами наслаждаясь палисандровой гладкостью пола, медленно направился через холл в гостиную. Он любил свою элегантную квартиру — так ее обустроил, что сами стены ненавязчиво дышали историей рода, аристократизмом, потомственным дворянством; ему всегда доставляло удовольствие пройтись вечером по комнатам. Но сегодня, после пережитого страха, он словно увидел все свежим взглядом и заново восхитился: неужели это — мое? Ай да я!
Он подошел к спальне. Странно, дверь, хоть и не захлопнута до конца, но практически полностью притворена. Обычно, ночуя одна, жена оставляет ее открытой. Боится: вдруг кто залезет, а она не услышит. Непонятный страх; сон у нее очень чуткий, да и дом прекрасно охраняется… Ладно, он постарается не шуметь. Протопопов легко толкнул дверь — и все его органы чувств, еще не зафиксировав ничего особенного, забили тревогу.
Что-то не так! Проклятая Тата с ее предупреждением! Протопопов представил изуродованный труп жены на окровавленных простынях — и, моментально перестав соображать, все же поразился богатству симптомов паники. В голове что-то взорвалось, виски сдавило, перед глазами рассыпались блестки, руки обмякли, колени задрожали, живот свело, сердце подпрыгнуло и застряло в горле, перекрыв дыхание…
Постели не было видно за широченным антикварным гардеробом. Протопопов не сразу решился сделать необходимые полтора шага по ковру, длинный ворс которого поглощал любые звуки, не сразу поглядел в темноту — там что-то громоздилось, ужас, ужас! — и не сразу включил свет, хоть и держал в руках шнур выключателя.
От неожиданности двое на кровати застыли в умеренно неортодоксальной позе. Протопопов тоже не мог пошевелиться и пару секунд — естественно, показавшихся вечностью — разглядывал впечатляющую живую картину.
И легкий перст касается игриво до милых тайн, сказал кто-то в его образованной голове…
— Суки! — орал он уже через мгновенье, швыряя в оторопелых любовников старинной японской вазой. — Убью! Суки! СУКИ!!!
Гнев, ярость, возмущение — он боялся, что лопнет. Он раскидал по спальне все, что попалось под руку, и пытался опрокинуть антикварного монстра. Когда это не удалось, отвесил затрещину жене. Потом схватил с тумбочки тяжеленную бронзовую лампу и замахнулся на объект ее пошлой страсти, на мерзавца, сделавшего его рогоносцем — так подло и так давно, что страшно подумать. Сквозь кровавую муть в глазах Протопопов смотрел на омерзительно голого докторишку, растерянно прикрывавшегося ладонями, и поражался своей глупости. Как он мог поверить, что у них ничего не было? Ведь своими глазами все видел! В сущности, сам дурак…
Внезапно обессилев, он опустил лампу. Несколько минут все молчали и не двигались, но очень скоро поганец-медик почувствовал смену настроения и опасливо, словно пробуя пальцем кипяток, залепетал:
— Послушайте, мы же с вами цивилизованные люди… все не так, как вы думаете… это совсем другое… давайте успокоимся, и я объясню… у меня ведь тоже семья…
Его заикания прервала такая семиэтажная тирада, что мозгляк испуганно съежился, но потом, вникнув в текст, благодарно кивнул, подхватил трусы и прочее барахло и пулей вылетел из комнаты.
Жена всхлипнула.
— Ну ты и дрянь, — каменно изрек Протопопов, ощущая себя Командором. — Знаешь, что я с тобой сделаю?
Он рассчитывал испугать ее, ждал оправданий, собирался облить презрением, растоптать, уничтожить морально, а уж после решить, как поступить, но она лишь грустно посмотрела, сказала:
— Никакая я не дрянь, — поправила подушки, легла, накрылась одеялом и уставилась в потолок, даже не пытаясь вытереть слезы, бегущие по щекам. Прошло довольно много времени, прежде чем она вновь обратила внимание на мужа и, глядя сквозь него огромными мокрыми глазами, тоскливо произнесла: — Я ему поверила, а он оказался таким же, как вы все… Делай что хочешь.
И отвернулась.
Протопопов оторопел: ну и наглость! Застукали в постели с любовником, а ей хоть бы хны! Валяется, будто так и надо! Плечи голые… Ему неожиданно и очень остро захотелось восстановить свои супружеские права, и он удивился: в такую минуту? Извращение. Тем не менее, он сел на кровать, протянул руку, погладил шею жены, провел, медленно отодвигая одеяло, ладонью по ее позвоночнику. Она раздраженно дернула плечом, чуточку отодвинулась. Еще и обижается, вновь изумился Протопопов. Стерва.
Странно: он всегда был уверен, что убьет любого, кто покусится на его женщину… вместе с женщиной… помешала гадливость… а теперь вот… Лицо Протопопова исказилось беспомощным недоумением.
Он примостился сзади, погладил настойчивей, прокрался пальцами к тонкой ключице. Жена не реагировала. Он вспомнил их с врачом — порнографическую картинку. Желание сделалось нестерпимым, как и бешенство: мерзавка! Да я тебя!.. Никогда он ее так не хотел, даже в молодости… Он сдернул одеяло, перевернул ее на спину, навалился, придавил всем телом. Жена была безучастна и, казалось, не собиралась сопротивляться, но потом вдруг равнодушно бросила:
— Скажите, какая страсть, — и, помолчав секунду, ядовито осведомилась: — Представляешь вместо меня свою Тату?
Куда проще? Ушат ледяной воды. Протопопов отстранился, встал, ушел в ванную. Задержался у зеркала, разглядывая свою красную физиономию. А после в душевой кабине долго подставлял лицо под колкие горячие струи и воображал, что рыдает.
Тата, Таточка! Откуда ты все это знала? Как я мог от тебя отказаться? Как мне тебя вернуть? Спаси меня, Тата!
Утром, проснувшись, он долго не хотел открывать глаза и лежал неподвижно, ни о чем не думая. Как бревно. Бесчувственное такое дерево c непрошибаемой корой и очень еще ничего, крепким лубом, и жизнеспособным, чуждым рефлексий камбием… В общем, дерево, полностью неуязвимое для обид — когда бы не гнилая, трухлявая сердцевина.
Или какая-нибудь флоэма, паренхима и… как ее? Заболонь. Черт знает, кто они, но у него наверняка дефективные.
Он мрачно усмехнулся — ботаник! — спустил ноги с дивана и решительно взглянул в лицо реальности. От той угнетающе попахивало водевилем: застукал жену с любовником и ночевал в кабинете. Очень аристократично. Прямо дядюшкин сон, или что вам угодно под кроватью… где, кстати — ну, не совсем
— Ради бога простите, но у меня там все, документы, ключи… а то, понимаете, в квартиру не попаду, супруга в отъезде… — потея от страха и явно опасаясь побоев, лопотал он.
Протопопов злорадно вспомнил, как на прощанье оскорбительно потрепал болвана по щеке — и тот ничего, съел!
Луч солнца вполз в кабинет и зажег апельсиновым светом коньяк, не выпитый ночью. Ветер колыхнул занавеску. Сердцевина, камбий, флоэма — даже кора — застонали, сжались от боли. Зачем? Для чего? Почему? Я остался с ней, а она меня обманула… Ради этого я предал свою единственную любовь? Ради этого смирился с участью старика, терпеливо дожидающегося смерти? Как она могла? Пока я лежал поленом — беспомощный — она…
Протопопов швырнул бокалом в окно. Оно не разбилось — стеклопакет — но бокал разлетелся вдребезги.
Пропадом пропади вся ваша треклятая жизнь.
С сокровищем он обошелся жестко — сел, ни минуты не любуясь, и поехал на работу. Машина, в конце концов — всего лишь машина. Зато на работе, пока он играл в игрушки, его уже начинают считать свадебным генералом. Не совсем, конечно, но близко к тому.
Фирму они создали вчетвером, и каждый был по-своему важен, незаменим. Разумеется, как в любой стае, у них образовался вожак, но это произошло само собой и к всеобщему согласию. Чем плохо: один главный (они его так и звали, Главный) и трое вторых. Вот и вся контора.
Потом стали появляться подчиненные, компания росла как на дрожжах. «Отцов-основателей» уважали одинаково, тем более, что Главный, большой дипломат, всячески это культивировал.
— Давайте поприветствуем трех китов, на которых держится мое и ваше существование, — шутливо предлагал он сотрудникам на корпоративных вечеринках.
— Мне, ребята, без вас никуда, — прочувствованно, со слезой в голосе говорил он в традиционном приватном тосте, который они четверо, прежде чем разойтись, распивали у него кабинете.
Довольно скоро вся подлинная власть оказалась в руках у Главного и доходы перераспределились соответственно: ему — главные, им — второстепенные. Между тем фирма процветала. Разнеженные благополучием и пока еще увлеченные работой киты долго ничего не замечали, а когда спохватились и попытались заявить о своих правах, Главный спокойно и твердо дал понять, что переворот — дело свершенное и назад пути нет. Он разговаривал с ними поодиночке, при этом каждому польстил — «
Только один из них, Марк, остался недоволен.
— Вы что, не поняли, что он просто отвлек ваше внимание от основной проблемы? Той, что мы не получаем равную долю прибыли? А с какой, спрашивается, стати? Почему он присвоил себе право распоряжаться общими деньгами и к тому же устраивать на них купеческие гулянки?
Марк предложил предъявить Главному ультиматум: либо все поровну, либо они трое увольняются, забрав свою часть капитала. Поскольку для фирмы это будет катастрофой, то выход один — выполнить их условия.
Его послушались — Марк, как и Главный, обладал всеми лучшими качествами прирожденного лидера. Но, увы, в отличие от Главного был лишен худших и не учел, на что способны хитрость и коварство. После решающего разговора он ненадолго отлучился по делам, а когда вернулся, обнаружил, что другие два участника заговора перекуплены и не смотрят ему в глаза.
— Можешь забрать свои деньги хоть завтра, — лучезарно улыбнулся Марку Главный. — Кстати, знаешь… Протопопов решил остаться.
— А…?
— А Дмитрий согласен на выплату по частям с процентами. Он, как и ты, уходит, но, так сказать, в рассрочку.
Марк был возмущен предательством, но великодушно всех простил.
— Все понимаю, — сказал он. — Jedem das Seinem[1].
Он забрал причитавшуюся ему долю, устроился на работу в одну из самых известных американских компьютерных фирм и меньше чем через полгода уехал. Предатели на проводах то и дело трепали его по плечу и старались не чувствовать себя предателями. Марк вежливо им улыбался. При воспоминании о тех днях у Протопопова и сейчас на душе скребли кошки, но… Тогда он, наконец, смог купить в Москве квартиру, поменял раздолбанный «Жигуль» на приличную иномарку, отдал сына в престижную частную школу и при том остался совладельцем фирмы — на пару с Главным — при выросшей чуть не втрое зарплате и процентом ежегодной прибыли. А кто без греха, пусть швыряется камнями — пожалуйста. О семье что, не надо было подумать? Передел собственности всегда дело грязное.
Протопопова слегка передернуло. Все же нехорошо вышло, хотя с Марком они сейчас переписываются, перезваниваются на дни рождения и в Америке встречались несколько раз. Марк вроде не держит зла и вообще во всем только выгадал, очень большой человек у себя в конторе, руководитель огромного подразделения и живет королем. Но, что называется, осадок остался. Объясниться бы, поговорить по душам, повиниться, да вот случай не представляется…
Протопопов тяжело вздохнул и некоторое время слушал радио, а потом вздохнул еще тяжелее. Нынешняя-то ситуация намного хуже. Тогда хотя бы простые смертные не знали, что его статус изменился — что он совладелец второго сорта, — а теперь, за время болезни, его дела открыто отошли к Ивану, и тот, негодяй, прекрасно с ними справляется! Форменное издевательство. А главное, видно, что народ привык видеть в Иване начальника и лезет к нему буквально со всеми вопросами. Иван Ефимыч, Иван Ефимыч — только и слышно. Протопопов, выйдя на работу, понял, что сидит там, по меткому выражению его бабушки, как у праздника, и, сколько ни убеждал себя, что после долгого перерыва это нормально и никак не умаляет его заслуг, все равно расстраивался, обижался и ревновал.
К тому же, по слухам, Иван давно расстался со своей молодой подругой… И наверняка теперь хочет вернуться в семью. А как иначе? Во-первых, так происходит в большинстве случаев, а во-вторых, Тата… что тут говорить. Если бы у него самого появился шанс…
А собственно, почему нет? Ведь она, кажется, свободна. Про возвращение к ней Ивана стало бы известно, да и про ее новое замужество наверняка. Но, в сущности, и замужество не помеха — ему всегда удавалось получить то, чего действительно, до дрожи, всеми печенками хотелось. Когда появлялось такое желание, внутри словно включался некий механизм, помогавший сметать с пути все препятствия; концентратор воли, как называл его Протопопов. Давненько он им не пользовался, почти забыл о его существовании, но сейчас, при мысли об Иване и Тате, почувствовал, как тяжело, со скрипом и все же неостановимо заворочались проснувшиеся шестеренки.
Остановившись на светофоре, Протопопов немного пригнул голову, поглядел в боковое зеркало — и не узнал собственного отражения. Кто это? Светящиеся глаза, смелый взгляд, решительно сомкнутый рот, волевой подбородок. Его молодое лицо. Последний раз оно было таким во время романа с Татой…
Он поедет к Главному, скажет, что полностью выздоровел, соскучился по настоящей работе, и постарается отвоевать утраченные позиции… естественно, потеснив Ивана. А что такого? Ведь тот, в некотором роде, захватчик. Точнее, наместник. Вот и надо поставить его на место, ухмыльнулся Протопопов, довольный громоздким каламбуром.
Пора снова стать
Короче, хватит нытья, страданий, метаний и прочей достоевщины. Как там говорил Терминатор? I’ll be back.
Главный офис фирмы располагался в старинном особняке в центре Москвы. Когда к нему подкатил шикарный брусничный кабриолет, оттуда выпрыгнул не человек — сгусток энергии.
Человек-вектор, человек-машина, человек-цель.
Охранник, церемонно поклонившись, распахнул перед ним дубовые двери.
Глава 3
Тата проснулась поздно с блаженным ощущением человека, который отлично выспался и к тому же имеет полное право валяться в постели хоть до второго пришествия — что она и решила себе позволить. Правда, вовсе не до пришествия, а часок-полтора. Потом так или иначе надо вставать, принимать душ, пить кофе и идти в парикмахерскую, где предстоит провести часа два как минимум, а скорее всего, больше. Колорирование, стрижка, укладка плюс профессиональный макияж — сколько это займет? Иван бы сказал: до черта. Вот и хорошо, а то бы она вся извелась в ожидании презентации. Митчелл назначил на шесть, но велел приезжать к половине: мало ли что. Тата, как послушная девочка, кивнула в ответ, ни о чем не задумываясь, а вчера вечером вдруг перепугалась: что, собственно, «мало ли»? Все отменится? Их зал займет кто-то другой? Подведут устроители банкета? Что тогда? Чем она сможет помочь? Позвонила в панике Митчеллу, насмешила. «Да я всего лишь хотел, чтобы ты не опоздала, дурочка», — успокоил он. — «Я же знаю вас, женщин. Ничего нигде не отменится, не волнуйся. Ложись лучше спать пораньше. И чтобы завтра выглядела на миллион долларов!»
Надо надеяться, так и будет — если Валерка не подведет. Тата до сих пор хвалила себя за то, что пару месяцев назад решилась заговорить в Центральном парке с девицей, чья стильная прическа ей очень понравилась. Тата в то время подумывала о смене имиджа: приближалась вторая годовщина их с Майком совместной жизни, и ей хотелось чем-то его удивить.
Девица, не только стильная, но и на редкость общительная, охотно порекомендовала салон, где стриглась:
— На 53-ей, между Шестой и Седьмой, знаете? Нет? Ничего, найдете, там сразу видно. Его недавно открыл один русский, Вэл. Обалденный стилист! Вы ведь тоже, кажется, русская? Ага, попались! Я уже по акценту узнаю. Идите, не пожалеете, Вэл из вас сделает конфетку.
Вэл, как и предполагала Тата, оказался Валерой и полностью оправдал, даже превзошел все ожидания. Он уделил новой клиентке ровно одну минуту пристального внимания — пока смотрел на нее в зеркале и со скептическим видом ерошил ей волосы. Потом он минут двадцать лениво, будто нехотя, щелкал ножницами, поминутно отворачиваясь, поглядывая в телевизор, пританцовывая под радио и без остановки болтая со своим ассистентом и, кажется, милым другом Алексом. Поведение Вэла говорило: ваш случай безнадежен, дамочка, вам бы не новую прическу, а бумажный пакет на голову с прорезями для глаз, — и тем не менее, в результате экзекуции неброско симпатичная Тата обрела новую, зрелую привлекательность и неизвестно откуда взявшийся породистый, светский лоск.
— Femme fatale, — сказал тем вечером Майк. — Звезда немого кино.
Тата сделала роковое лицо.
— И немножечко Эллочка-людоедка, — хихикнул Майк.
Помнится, это его нисколько не отвратило. Наоборот.
На Митчелла ее новый облик тоже произвел впечатление.
— Какая ты, оказывается… сексапильная, — хрипловато проговорил он и, смутившись, отвел глаза.
Узнав о назначенной презентации, Тата сразу позвонила Валере — «Wellery», назывался его салон, — и не раздумывая согласилась на все процедуры. Это раньше она старалась держаться в тени, но теперь ей понравилось быть эффектной. Ну, а на представлении собственной книги, причем второй, как говорится, сам бог велел.
Удивительно, что в Америке ее странное произведение, «Заговор судьбы», пользуется успехом. Не так чтобы громким, но все-таки. Книга, которую Митчелл из осторожности издал небольшим тиражом, разошлась быстро, и он тут же запустил в печать следующую партию. Тата не могла постичь, в чем причина популярности «Заговора». Казалось бы, суп из оккультизма, астрологии, колдовства, любви, приправленный религией и философией — пища не для американского желудка. А ничего, едят. Как экзотику? Вряд ли. Нет, скорее, прав Митчелл: дело в простоте подачи. Ведь ее книга — точнее, альбом — тот же комикс, картинки с подписями; очень американская вещь. Хотя по живописи с комиксами ничего общего.
— В твоих рисунках кого только нет, — заметил однажды Майк. — Все, кого ты любишь. Бенуа-Сомов-Головин-Лансере-Добужинский… кто еще? Альфонс Муха. Прямо по анекдоту: да их тут тысячи! Только, знаешь, Кошка, кого не хватает?
— Кого? — не догадалась Тата (в прошлом Татошка, потом Кокошка, а там и Кошка).
— Тебя.
Майк прекрасно знал живопись, тонко ее чувствовал и не льстил понапрасну. Его замечание пришлось на удивление в точку — Тата ахнула. И с тех пор начала искать себя, свой индивидуальный стиль. Она рисовала, рисовала, рисовала повсюду, в подходящих и неподходящих местах. В парках, кафе, магазинах, на улицах, у того же Валерки, все, что видела, любые забавные, чем-нибудь привлекательные сценки. Через три-четыре месяца собрался новый альбом. «I ♥ NY», неоригинально назвала его Тата и привычно снабдила каждый рисунок пояснением, где кратким, в одно предложение, а где и довольно пространным, на манер рассказа. В целом получилось нечто, внешне мало отличавшееся от первой книги, но по сути принципиально другое и, главное, интересное; Майку понравилось. Потом, когда они перевели тексты на английский, понравилось и Митчеллу, и тот со свойственной ему решительностью отослал в типографию пробный тираж.
— Надеюсь, дело пойдет, как с первой, — весело потирая руки, сказал он. — Я же говорил, Тата: слушай меня!
Заявление, прямо скажем, сомнительное — о второй книге вообще речи не было, — но Тата предпочла не вдаваться в подробности, тем паче что новый гонорар оказался солиднее первого.
— Богачка Кошка, — восхитился Майк. — Прокормишь в голодный год? — У него на фирме ситуация складывалась не лучшим образом; он боялся, что их закроют.
Шутка. И тем не менее Тата почувствовала в его тоне — что? зависть? ревность к ее успехам? Думать об этом не хотелось, но не думать не получалось: после того как реклама ее первого альбома появилась на задней обложке известного глянцевого журнала — что совпало с началом неприятностей Майка, — между ними… как бы яснее выразить?… пробежала невидимая кошка. Тогда же, кстати, возникло новое прозвище, которое Тата недолюбливала, а Майк упорно считал забавным и употреблял к месту и не к месту.
Впрочем, с виду все оставалось радужно.
Собственно, в том и беда — в изначальной литературно-художественной идилличности их романа. Любовь с первого взгляда, разлука, тоска, воссоединение и безоблачное счастье — и чем дальше, тем все безоблачней да безоблачней. Голубок и горлица никогда не ссорятся, дружно живут… И у знакомых считаются образцово-показательной парой. Но, услышав однажды по телефону шутливое: «Вы там как, не потонули еще в сиропе?», Тата задумалась: ведь ненормально за два года ни разу, условно говоря, не кинуть друг в друга тапком? Неестественно. Можно подумать, за отступление от правил хорошего тона положен расстрел.
Наверное, дело в том, что им периодически приходится расставаться; говорят, полезно для отношений. Впрочем, Тата уезжала в Москву всего четыре раза и самое большее на три недели — не повод и не причина обрастать китайскими церемониями. С другой стороны, тишь, гладь да божья благодать — чем плохо?
Действительно, чем? Захочешь, не объяснишь. Однако, едва только схлынули первые «восторги сладострастья» — то есть, недавно, — Тату начала пугать их с Майком пастораль. Да, они нежны как голубки. Но нет ли в их ворковании взаимной вежливости граждан пассажиров, которые берегут не друг друга, а себя друг от друга? Или она, как сказала бы Саня, с жиру бесится? С Иваном так не было, жили себе и жили, ели, пили, смеялись, ссорились — в голову не приходило анализировать, правильно это или нет. А сейчас в минуты, свободные от «сладострастья», на которое пока грех жаловаться, Тате все чаще кажется, что они на сцене… и Станиславский из зала кричит: «Не верю!»
Живые картины: «Пробуждение пары». «Двое: завтрак». «Прогулка». «Воскресный ужин».
Театральность еще и в том, что часть прошлого вынесена за скобки; существует, создавая «правду характера», но вне рамок пьесы. Они рассказали друг другу мириады историй и могут обсуждать все на свете, но никогда не говорят о своих «бывших» и о том, почему с ними ничего не вышло. Казалось бы, это правильно… но из фигур умолчания постепенно выстраивается внушительная скульптурная группа. Ведь нельзя не говорить о том, что волнует? Например, почему Майк не счел нужным познакомить ее со своими детьми, когда те с матерью приезжали в Нью-Йорк на каникулы? Почему не догадывается пригласить в гости Павлушу? Почему сама Тата, как ни скучает по сыну, не решается намекнуть, чтобы он это сделал?
И совсем уже непонятно, почему, когда у Майка на фирме начались неприятности, он перестал радоваться ее успехам? Он вовсе не эгоист… но слышать не может о новой книге, гонораре, презентации. Раздражение, правда, скрывает — от себя в первую очередь.
Тата посчитала за лучшее «не делать из мухи слона», но из невысказанных обид незаметно выросли высокие прозрачные стены. Впервые упершись в них лбом, Тата испугалась: кажется, она сама создает оранжерею для конфликта.
К счастью, нет на свете чудовища, от которого нельзя временно спрятаться, крепко зажмурив глаза. Получив гонорар и почувствовав себя миллионершей, Тата купила потрясающее крепдешиновое «Эллочкино» (точнее, Вандербильдихино) платье, туфли неземного изящества, длинные бусы из искусственного жемчуга — и начала, изнывая от нетерпения, мечтать о презентации. Всю жизнь стеснялась привлекать внимание, и вот захотела предстать пред миром в полной боевой красе. А что? Сейчас или никогда, в ее-то немолодые годы.
Кстати, чтобы предстать в красе, пора вылезать из постели… Тата поерзала — неубедительно, для вида, — и глубже зарылась в одеяло. Еще немножко, чуточку. Так приятно лежать, прислушиваясь к манхэттенскому шуму. Под окнами сувернирный магазин, овощная лавчонка, химчистка и в подвальчике бар — с сомнительной, по утверждению Майка, репутацией. В первой половине дня на улице всегда особенная возня. Кто-то что-то привозит, разгружает, швыряет, то и дело раздаются стук, грохот, выкрики… Вот и теперь не то продавцы, не то грузчики переругиваются на странном гортанном языке. Интересно, каком? Китайском?
— Тата! — вдруг отчетливо прозвучало снизу. Она вздрогнула, рванулась с кровати, но поняла, что никто ее звать не может. Просто созвучное иноземное слово…
И тут она вспомнила сегодняшний сон.
Ей привиделся Протопопов. Он бегал вдоль дороги в каком-то инфернальном освещении под проливным дождем, увязая в глине, и отчаянно звал: «Тата! Тата!», а она пряталась за деревом и больше всего на свете боялась показаться — иначе он догадался бы, что она знает о нем что-то очень и очень нехорошее…
Интересно, какие обиды ей припомнились? Из каких глубин подсознания он выплыл? О Протопопове Тата думала редко, и по принципу: «De mortuis aut bene, aut nihil»[2]. Он и правда очень ради нее старался. А как они понимали друг друга — не с полуслова, а с полувзгляда, обрывка мысли! Тата изредка скучала по их витиеватым философствованиям о «жизни, вселенной и прочем подобном» — в этом было что-то эпикурейское…
Тата улыбнулась: они познакомились совсем еще молодыми, но она считала себя пенсионеркой — тридцать два года! — и не верила, что в нее можно влюбиться. Протопопов сразу сказал: «Мне нужна только дружба». Дал индульгенцию, позволил без угрызений совести наслаждаться куртуазным ухаживанием, цветами, стихами, смешными подарками. Для вида она попереживала — нехорошо, он женат, она замужем, — но скоро махнула рукой. Слишком комфортно им было вместе, слишком не хотелось из-за глупых условностей отказываться от общения, хитро замаскированного под дружбу. Ничего ведь
Поделиться книгой: