Твари, подобные Богу

Вот у Антона все просто: ревную, значит, люблю. Типа, радуйся. Но Лео прекрасно помнила, как сама ревновала Ваню, когда ни о любви, ни о чем-то похожем речи давно не было. Но с ума сходила исправно, на ровном месте. А сейчас, когда вокруг полно реальных Людок и Наташек, бесстыдно облизывающихся на ее мужа, ревновать толком не получается. Наоборот, кажется: узнай она, что ему очень хочется с кем-то переспать, и возражать бы не стала — пожалуйста! Сама б привела, лишь бы Антошечке в удовольствие… Хотя вряд ли это так, и экспериментировать не хочется.

Еще по телевизору говорили, что ревность — проявление собственнических инстинктов. Нет, слишком просто, размышляла Лео. Ведь бывает же, что ревнуешь вовсе незнакомого мужика, который сначала тебе улыбнулся, а потом другой девице. Прав у тебя на него ноль, улыбался он всем подряд от хорошего настроения, а тебе его «измена» — нож острый, и ты полдня переживаешь, да еще сама перед собой притворяешься: плевать! Зато другого товарища мигом из головы выкидываешь, хоть он и видней, и лучше, и за тобой целую неделю увивался, и переключился не на кого-нибудь, а на твою лучшую подругу. Как это объяснить?

И кстати: ревнивцы при всей подозрительности жутко боятся узнать правду. Из-за конфетной бумажки в кармане сцену закатывают — с кем жрала? — а чужого использованного презерватива под родной кроватью в упор не заметят. Что ж, если вдуматься, лучший способ защитить всю собственность разом. А то уличишь жену, и что дальше? Развод и раздел имущества? Что называется, спасибо огромное.

Вот Влад, Ванькин друг, терзал-терзал свою Аришку ревностью — причем не то чтобы напрасно, девка его почти на двадцать лет моложе и красивая как сволочь, мужики штабелями под ноги складываются — так она, когда вконец достало, возьми и выдай:

— Пока мне тебя, пня старого, хватает, сиди и не выступай: как мало станет, я в помощь молодого заведу.

Влад аж задохнулся:

— Что?! Да я!.. Да я!..

Ариша ему:

— Что ты? Ну что? Из дома выгонишь? Сам первый изведешься, с тоски сдохнешь. Денег лишишь? Так ты на свете не единственный спонсор. Разлюбишь? Волевым усилием это еще никому не удавалось.

Влад попыхтел, позлился, подулся недельку — но скандалы устраивать прекратил. Ариша потом смеялась: и чего я раньше трусила, оправдывалась? Давно бы ногой топнула.

Естественно, такой номер пройдет не со всяким. С Антоном уж точно нет.

Тем более что дело не в поцелуе. Просто такое — и на девятый день… чем она только думала? Но опять же, не нарочно! И если все как следует объяснить, разве Антон сможет долго злиться? Ей же так плохо… а он всегда ее так жалеет… Пора звонить.

Мать, правда, советовала, обожди, дай парню остыть, да заодно посмотри, что он станет делать, но она не в курсе событий. У Лео язык не повернулся рассказать родителям про Костяна. Ведь позорище. Нет, для них версия, что они с Антоном поссорились, она убежала из дома и на голодный желудок — целый день готовила, вот аппетит и пропал, — с двух рюмок напилась в «Поляне». А выпить решила, чтобы не простудиться. Короче, для мамы с папой главное преступление Лео — недостойное поведение в святой день, но и то они ее очень осуждают. А уж за Костяна вовсе башку прогрызут. И правильно. Черт ее дернул с ним пойти! Кретинка!

Лео болезненно сморщилась — голову прошила раскаленная стальная игла. Сколько себя ни проклинай, лучше не станет. Надо действовать. Антон — человек горячий. Возьмет и на развод подаст. Или уедет в одночасье вместе с матерью и собакой. Разыскивай их потом.

В комнату вошел отец. Поставил на столик у кровати стакан с водой, сел в ногах, протянул пачку болеутоляющего.

Лео достала таблетку, положила в рот, запила, и ее немедленно замутило.

— Ничего, ничего, — с напускной жесткостью сказал отец, заметив страдальческую гримасу дочери. — Набралась, так терпи.

Лео откинулась на подушку, закрыла глаза.

— Признавайся, что на самом деле случилось. — Низкий голос отца гулко отдавался в больном мозгу. — Чувствую, ты матери не все поведала.

— Ничего не случилось, — еле слышно отозвалась Лео. — Просто… ты же знаешь Антошку.

— Знаю, — мирно согласился отец. — Но и тебя тоже. — Он усмехнулся. — Причем не первый год. Что-то ты, милка моя, вытворила.

Лео тянуло во всем признаться — и будь что будет. Пускай их с Антоном отношения восстанавливают на уровне министров иностранных дел, то бишь, родителей.

Но она представила, как предки тащатся к Татьяне Степановне, рассказывают про Костяна — и откровенничать сразу расхотелось.

— Ничего я не вытворяла, — угрюмо буркнула она, снова становясь тринадцатилетней. — Ваш драгоценный Антон сам хорош. Нарывался, нарывался — и получил.

— Что значит «нарывался»?

— Какая разница? Неважно.

— А раз неважно, позвони ему. Кто-то должен быть умнее.

— Почему я?

— Потому что он отца потерял. Ему плохо.

— А мне хорошо?

— Клеопатра!..

Лео, не открывая глаз, громко вздохнула.

— Ладно, — недовольно проворчала. — Сейчас позвоню.

Через две минуты все было позади. Антон не захотел ее слушать, говорил с ледяным спокойствием, кратко, сурово, безразлично.

Ты — совсем не та, какой я тебя представлял, мы разные люди, нам нечего больше вместе делать. За вещами приходи, когда меня не будет, либо пришли отца. Остальные привезу из Омска, передам. Что? Мне это не интересно. Я не милиционер, чтобы передо мной оправдываться. Всего хорошего.

Лео сидела на кровати по-турецки, тихо раскачиваясь и прижимая к груди телефонную трубку — последнее, что связывало ее с Антоном, его любимым голосом, утомительной непреклонностью и дурацким, дурацким, дурацким характером.

Конечно, потом она еще пыталась с ним встретиться, звонила, просила, ждала у подъезда, сидела под дверью. Говорила с Татьяной Степановной, но та отвечала невпопад и растерянно смотрела сквозь Лео тоскующими, больными глазами. Тревожить ее лишний раз было неловко, и Лео совсем не удивилась, когда министры иностранных дел вернулись с переговоров несчастными и надолго пропали в своей комнате.

— Не горюй, девонька, — появившись, сказал отец, — бог даст, Антон образумится и все обойдется, — но при этом так печально вздохнул, что у Лео оборвалось сердце.

Неделю она провела в бездействии, непривычном и оттого вдвойне тягостном, но однажды, зная, что отпуск Антона подходит к концу и скоро он так или иначе уедет в Омск, решилась. Надо наладить отношения любой ценой, встретиться, объясниться; это не должно так закончиться!

Она стояла у подъезда, сутулясь, закрываясь капюшоном от противной снежной крупы. Он появился; она, шагнув, преградила ему дорогу. Он попробовал обойти ее, как неодушевленный предмет, глядя мимо, поверх, не замечая. Она не выдержала, схватила его за воротник, встряхнула, ударила кулаком по груди, зарыдала:

— Да поговори же со мной! Выслушай!

Он молча оторвал от себя ее руки, высвободился, поправил шарф, куртку и невозмутимо пошел по своим делам.

Лео медленно опустилась на асфальт и, судорожно всхлипывая, выкрикнула вслед мужу последнюю, отчаянную, беспомощную угрозу:

— Тогда я уеду в Москву! К Ивану! Понял?!

Антон на мгновенье застыл. Обернулся. Постоял, рассматривая ее с безразличным интересом, словно диковинное насекомое, и с усмешкой сказал:

— Валяй.

Джинсы давно промокли, а она все сидела и сидела, обхватив руками живот, испуганно улыбаясь и заглядывая в лица прохожим, которые все как один смущенно отводили глаза.

Глава 2

— Ну, я поехал, — сказал Протопопов жене. Та в ответ улыбнулась, а после надула губы: дескать, жалко.

— Доберешься, сразу позвони.

— Хорошо. — Он поцеловал ее в щеку и вышел за дверь.

Вызвать лифт? Нет. Он, наконец, почувствовал себя здоровым и получал истинное удовольствие от свидетельств собственной дееспособности — в частности, от простого хождения по лестнице. Он и раньше любил подъезд своего дома, где так легко игралось в профессора Преображенского — модерн, позапрошлый теперь уже век — а последнее время бесстыдно наслаждался высокими окнами, впускавшими, казалось, нездешний, немосковский свет, деревянными рамами изумительной красоты, солидными подоконниками, причудливой лепной растительностью и даже ковровой дорожкой, которую невольно дорисовывало воображение. Как хорошо, что он не побоялся выглядеть провинциалом и купил-таки квартиру в центре.

Черт с ним, с воздухом, зато живу как человек, мысленно ответил он той злоязыкой некоторой, чья случайная насмешка вот уже лет десять не давала ему покоя.

Он привычно кивнул консьержке и толкнул вперед правую створку широкой входной двери, зная, что у подъезда ждет еще одно, огромное и пока на миллиметр не исчерпанное, удовольствие — новый автомобиль. БМВ шестой серии, кабриолет сочного, привлекающего внимание брусничного цвета. По губам Протопопова скользнула улыбка. Молодые упругие бока новой игрушки — он ни от кого, включая себя, не скрывал, что это именно игрушка, зато какая! — глянцевито лоснились на солнце. Протопопов, сама невозмутимость — подумаешь! — нажал на кнопку сигнализации. Его сокровище отозвалось нежным курлыканьем, и несколько случайных прохожих будто невзначай повернули головы — кто счастливец? Но ни единый мускул не дрогнул на его лице, думал Протопопов, сдержанным шагом приближаясь к машине.

Знай наших, пело между тем у него в груди, так вас всех и растак! Ну и, для убедительности, разэдак.

Тата, была его следующая мысль. Он возмущенно мотнул головой. Что Тата, с какой стати, зачем? Все хорошо, и вдруг на тебе. Откуда выплыла? Показать бы Тате, лаконично пояснило настырное подсознание. В Лас-Вегасе ездили на похожем…

Протопопов усилием воли отогнал вредные мысли, сел за руль, включил зажигание. Все пустое, сказал он себе. Пустое. Пустое. Глупости.

Наваждение схлынуло. Он в очередной раз быстрым взглядом одобрил приборную панель, хозяйской рукой обласкал руль и, словно кокаинист, набрал полные ноздри крепкого кожаного запаха. Это ли не счастье?

Еще секунду он не двигался, наслаждаясь новизной ощущений, а затем, вздохнув, вместе с машиной вытек в застойное болото московской дорожной пробки.

Блин, ругнулся он про себя через три с половиной часа. Высказать это вслух было просто некому. Фантастический дебилизм.

Забыл все бумажки, все квитанции.

Идиотская, треклятая сауна. И что ему приспичило менять оборудование, когда старое работало превосходно?… Все-таки жена права, после инсульта у него шило в одном месте… а в башке дырка… теперь придется переться в Москву, а главное, обратно, чтобы утром встречать рабочих. Вот кайф.

Впрочем, настроение скоро исправилось. Длинная асфальтированная просека через лес, ведущая от дачи к шоссе, была абсолютно пуста. Погоняем, с аппетитом подумал Протопопов, дальнозорко всматриваясь в конец «тоннеля». К вечеру собралась гроза, поднялся сильный ветер. Старые плакучие березы у обочины клонились к дороге, почти образуя арку, мели асфальт свежей майской листвой. Свет снаружи странно порыжел; по лобовому стеклу забили первые капли. Протопопов, опережая компьютер, включил дворники, прибавил громкость радио. Любимая Татина станция… Прежде его раздражало, что она только ее и слушает — интеллигентские заморочки — но теперь он и сам ничего другого не включал. Мрак сгущался с каждой секундой. По радио, вопреки обыкновению и будто специально, запузыривали нечто психоделическое. Стивен Кинг отдыхает, хорохорясь, подумал Протопопов, но ему и вправду сделалось не по себе.

Однако он встряхнулся: мы гоняемся или нет? Дорога, правда, мокрая и ветер чудовищный, но другого такого случая — столь подходящей трассы — можно ждать еще вечность…

Он, отринув сомнения, втопил в пол педаль газа. В тот же миг полыхнула молния, загрохотал гром, полил дождь. Эффектно, оценил Протопопов. Хоть и опасно. Очень.

Но в бешеной скорости есть что-то наркотическое, всепобеждающее, как страсть, и он, забыв осторожность, отдался этому упоительному чему-то полностью, до молекулы, без остатка. Даже закрыл глаза на секунду.

И вдруг его будто ударило в сердце; он опомнился и распахнул веки — на обочине, голосуя, стояла Тата. Без зонта, с непокрытой головой, в тонкой курточке. Непогода ее нисколько не тревожила; она улыбалась — ласково, приветливо, интимно. Откуда она знает мою новую машину, начиная тормозить, удивился Протопопов. Откуда она вообще здесь взялась? И неужели ей не страшно одной?

Но тут стало не до вопросов: впереди что-то оглушительно затрещало, и на дорогу, не выдержав ураганного ветра, рухнула большая береза.

После Протопопов не мог вспомнить, как заставил автомобиль замереть буквально в сантиметре от пышной кроны — в глазах почему-то стояли до отказа натянутые поводья. Но, уже отпустив их, он ужаснулся: если б не Тата, ему вряд ли удалось бы уцелеть.

Девочка моя, благодарно подумал он, оборачиваясь.

На дороге никого не было.

Куда она исчезла? Он, втянув голову в плечи, выскочил под холодный дождь, заметался:

— Тата! Тата! — и не сразу понял, что она ему померещилась.

Надо же, предупредила, спасла, не переставал изумляться он, медленно пробираясь к шоссе окольными путями, к счастью, давно и хорошо знакомыми.

Спасибо, Таточка, мысленно произнес Протопопов и явственно услышал в ответ ее голос:

— Миленький, это еще не все. Но ты не бойся.

Миленький? Никогда раньше она его так не называла. Протопопов обстоятельно подивился нововведению — выехал на освещенную трассу — и лишь там покрылся холодным пóтом, осознав, наконец, что встретился с призраком.

До самого дома он ломал голову, искал рациональное объяснение случившемуся.

Он вспоминал Тату чуть ли не с утра — во время «гонок» закрыл глаза — возможно, на мгновенье уснул — это был сон — либо галлюцинация — после инсульта в мозгу могло что-то переклинить — хотя вряд ли, врачи все проверили буквально под микроскопом — тем не менее, говорят же, что после тяжелых болезней у людей иногда открываются необычные способности, а у него они и раньше были…

Очевидно, он заранее почувствовал неладное, вот мозг и выдал предупреждение — в необычной, но действенной форме: ситуация требовала экстренных мер.

Закоренелый материалист Протопопов с юности верил в свой экстрасенсорный дар, пусть и не имея сколько-нибудь внятных подтверждений его существования. Однако кое-какие опыты воздействий (в основном, на девушек и под влиянием алкоголя, и все-таки) они с другом, будущим психиатром, в студенческие годы проводили мнократно, и результаты получались любопытные — не отмахнешься. Протопопов очень любил рассказывать об этом Тате. До истории с Иваном она в «чудеса» не верила, но, в отличие от многих, реагировала исключительно правильно: ничего не высмеивала, ни над чем не издевалась и спокойно выслушивала самые невероятные вещи. Говорила:

— С каждым в жизни хотя бы раз случается необъяснимое. Ну и что? На всякую мистику обязательно найдется научное обоснование.

Да, но только раньше — когда, лет восемь назад? — мистика нашла их самих. Протопопов вез Тату домой из кафе и, чтобы закончить интересный разговор, остановился у ворот парка, открыл окна автомобиля — и неожиданно для себя, опьяненный весенними ароматами, накрыл ладонью руку оживленной, магнетически привлекательной в тот момент Таты. Ничего больше. Однако его жест словно замкнул контакт: внешний мир не то чтобы исчез, но таинственным образом отступил, отодвинулся далеко-далеко. Машину будто накрыло звуконепроницаемым колпаком. В ушах зазвенело, от соприкасающихся рук — разнять их не получалось — по телу побежала странная, гудящая вибрация, в которой не было ничего эротического, приятного и вообще человеческого. Протопопов и Тата до смерти перепугались: казалось, сомкнутые руки образовали черную дыру, грозившую им полным уничтожением. Они сидели неподвижно, воззрившись перед собой и, как выяснилось позже, дружно боялись одного — зависшей над ними летающей тарелки. Оба готовились к худшему и, хотя их, разумеется, не похитили, загадочное событие получило название «нападение инопланетян» и стало в некотором роде судьбоносным. После него Тата внутренне примирилась со сверхъестественным (есть и ладно), а Протопопов окончательно уверовал в космическую природу их связи и много дней рассуждал о том, что «по отдельности мы — простые химические вещества, а соединишь — бомба». Вон какие силы пробуждаем.

В действительности, когда их «отпустили», они чувствовали себя, по выражению Таты, «пустой скорлупой от яйца», и расстались со смутной неприязнью друг к другу — как два протрезвевших участника общего пьяного безобразия. Каждый знал, что из-за другого не сможет забыть пережитое, а обоим только этого и хотелось — выкинуть из головы тот паралитический ступор, безвольное подчинение неизвестной потусторонней силе! Согласна на лоботомию, вздыхала Тата. Однако со временем неприятные ощущения отошли на второй план, и приключение обрело иной смысл.

— Мы — избранные, нам приоткрыли завесу вселенского замысла, — с пафосом объявил Протопопов.

Он решил, что его особенные права на Тату подтверждены. Все объяснилось: и редкое, почти телепатическое взаимопонимание, и физическая необходимость общения, не втискивающегося в стандартные рамки — не коллеги, не родственники, не любовники, но и не друзья, — и многое, многое другое. Откуда это? А очень просто! Где-то в высоких сферах мы — единое целое. Ячейка, организм, конгломерат. Пресловутые половинки.

Материалист, решив уверовать, быстро находит чудо в подтверждение своей веры.

Но Тата, выслушав его разглагольствования, только фыркнула.

— Четвертинки, да и то неполные, — сказала она. — И вообще, давай навсегда закроем эту тему. Образованные люди, а обсуждаем какой-то бред.

Протопопов застонал — так вдруг затосковал по Тате, по былым временам. Проклятье, проклятье, издевательство! Да прекратится это когда-нибудь? Ведь он же сделал свой выбор… Но сделал ли? Или всего лишь подчинился обстоятельствам? Если б не болезнь, разве не попытался бы он вернуть Тату? И если бы удалось, как повернулась бы жизнь? Кто знает. Ясно одно: Тата по-прежнему — часть его существования, а точнее, его самого; их астральный союз неразрывен, вечен. Обязательно надо рассказать ей о сегодняшнем происшествии…

Черт, опять! Совсем как в начале знакомства, когда он еще надеялся слезть с иглы запретных отношений — острая, физиологическая потребность встретиться или хотя бы поговорить с Татой всегда вспыхивала внезапно и с такой силой, что сопротивляться ей было совершенно бессмысленно.

А что, если?… Прямо сейчас? Протопопов, захлебываясь адреналином, полез в карман за телефоном, но, коснувшись его, понял, что не позвонил жене. То есть, с дачи «отметился», но о том, что возвращается, не предупредил. Собирался, выезжая на березовую просеку — и забыл. По вполне понятным причинам.

Ничего, она только обрадуется. Воспоминание о жене отрезвило. Нельзя начинать все снова-здорово, нельзя ее больше мучить, строго сказал себе Протопопов. Вот только кого «ее»? Он уже не знал и затряс головой, отгоняя демонов, но те налезали со всех сторон, теснились, дышали в лицо, ухмылялись по-свойски, хлопали по плечу, совали от щедрот открытую бутылку, наполненный шприц, порошочек в бумажке, какие-то таблетки, клей… Ну же, братан! Бери!

«Пошли вон!!!» — чуть не вслух зарыдал Протопопов в предчувствии — и предвкушении — поражения. Наркоман, жалкий наркоман… зато каким счастьем будет услышать ее божественный голос…

Кто-то сердито просигналил сбоку, и он увидел, что, сам того не заметив, на автопилоте, въехал к себе во двор и едва не задел отъезжавший от бордюра автомобиль. Ваша Тата меня погубит, возмутился Протопопов и тут же подумал: интересно, она об этом предупреждала? Насчет того, что «еще не все, но ты не бойся»?

Он аккуратно припарковал машину, вышел, щелкнул кнопкой сигнализации и, залюбовавшись в свете фонарей своей красавицей, почувствовал, что успокоился. Тата, призраки, мистика… бог с ними, в конце концов. Вот она — жизнь. Реальность. Радость. И достаточно.