Твари, подобные Богу

М. В. Спивак

Твари, подобные Богу

Быль

ЧАСТЬ 1

Глава 1

Костер разгорелся слишком высоко, выше человеческого роста. И чего я набросала столько веток, сокрушалась Лео. Не подойдешь — за метр обжигает. А ведь восковую фигурку Антона надо срочно опалить, иначе заговор на семейное счастье не подействует…

Лео стоически сжала зубы и, отвернув лицо, занесла руку над огнем. Но только она открыла рот, чтобы произнести магические слова, как из-за стены пламени, словно в подсказку, полился тихий, монотонный, жутковатый речитатив:

Выйду я мышиной тропой, Встану я, Идол, перед тобой: Идол, Идол, где твоя Идолица?

Рев огня на время заглушил бормотание. Лео стояла, оцепенев от страха, не ощущая, как пламя лижет ладонь. Но голос зазвучал снова, гулко, громко, внезапно; вздрогнув, она почувствовала жар — и непроизвольно разжала пальцы. Восковой Антон полетел в ослепительно яркое, оранжевое нутро костра. Лео ахнула, кинулась его спасать, но — больно, больно! — отдернула руку…

Как Идолица тебя не ждала, проклинала, Так бы и раба Клеопатра раба Антона к себе не пускала, Постель не расстилала, на стол не накрывала, За белу шею не обнимала, не любила и не принимала, Гнала бы его и словом и делом и моим лютым приделом…

Лео вырвалась из кошмара, как утопающий из омута. Она была вся в поту, хрипло дышала, всхлипывала и не могла пошевелить затекшей рукой, но уже ликовала — спасена! Потом постепенно пришла в себя, вспомнила, где находится. Господи, ну и сон. И как жарко! Вечером она замерзла — зимой в квартире стало дико холодно — и Антон укрыл ее вторым одеялом, а к утру в постели образовалась настоящая пустыня Гоби. Немудрено, что приснился костер.

Лео сунула руку под подушку, достала оттуда расческу и с негодованием отшвырнула прочь. Вот и верь после этого крещенским гаданиям. Глупости все, пора наконец понять. Тысячу раз зарекалась связываться с колдовством, так нет, опять потянуло. Привидится же всякая чушь. А главное, только потому, что зажарилась под одеялом, рука затекла, и дурацкое бабкино заклинание неизвестно откуда вылезло. Наяву и не вспомнилось бы ни за что…

Лео скинула второе одеяло на пол, потянулась и внушительно сказала себе: все в порядке, все хорошо, и с Антоном и остальное… Но, несмотря на доводы рассудка, ей по-прежнему было не по себе. Ведь вчера, после разговоров с девчонками на работе, которые дружно собрались гадать, она, расчесав волосы чистой расческой и спрятав ее под подушку — в свежей, как полагается, наволочке, — просила высшие силы показать, как у них сложится с Антоном и что вообще будет дальше. Допросилась. Теперь ломай голову: предупреждение это или чушь собачья обыкновенная.

Заговор-то, который ей приснился, остудный, на супружескую разлуку. Сильнейшая отсуха, так в бабкиной тетрадке написано. Лео, не успевшую толком успокоиться, снова бросило в пот. Вдруг на них и правда кто озлился, позавидовал, порчу напускает? Или девка какая на Антошу глаз положила? Мужик он завидный: даром что молодой, но ценный специалист, нарасхват. Соответственно, уже и деньги, и положение, и перспективы. Как его начальник любит говорить: министром будет. Да плюс к тому высокий, красивый, куда ни пойдешь, тетки так и зыркают. Людмила, на раздаче у них в столовой, вместо того чтоб борщ нормально наливать, вечно бюст на стойку выкатит и лыбится как дура, ресницами накладными хлопает: здравствуйте, Антон Сергеевич. Коровища. Жены б постеснялась. Хотя она, небось, и стесняется — что ж тогда с ней без надзору творится? А практикантка их недоделанная, Руфинка, по прозвищу Крошка Ру? Даром что недомерок, а туда же: без конца путается у Антошки под ногами и в глаза, как спаниель, заглядывает. Был бы хвост, давно бы отвалился, вилямши.

Впрочем, карликовая Ру никому, естественно, не соперница. Другое дело красивая статная Наташа, соседка по этажу. Лео упорно подозревала — а Антон упорно отрицал, — что разговоры про девушку, которую он завел, когда они поссорились, не были полным враньем. Похоже, как раз про Наташку речь и шла. Уж больно их обоих корежит при встречах.

Ну да ладно, пусть, дело прошлое. В сущности, Антон поводов для ревности не дает, на других не смотрит. Но все равно, за этими трясогузками не заржавеет; прибрать к рукам то, что глянулось, бабьё нынче грехом не считает. Причем неважно, какой ценой. Счастья-то хочется, и не когда-нибудь где-нибудь, а сейчас, пока молодая, а тут объявления с ведьмиными услугами, тетрадочки волшебные — поди не соблазнись. Она же сама в свое время… ох, даже вспоминать не хочется.

Ей с тех пор несколько раз попадались под руку книжки по заговорам и приворотам, и она их листала — любопытно. Вот и узнала, что подобными вещами нельзя заниматься безнаказанно — обязательно расплатишься чем-то очень для себя дорогим. «Законы кармы сильнее мелкого колдовства», а ты их неизбежно нарушаешь, привязывая к себе «не своего» человека. Но колдуны обычно про это молчат — клиентов привлекать надо, а не отваживать. У бабки в тетрадках тоже ни про карму, ни про то, чем приворот может обернуться для тебя и даже твоих детей, не сказано. Черт знает почему. То ли колдуньи раньше глупостями не заморачивались, то ли и так считалось понятно, то ли сознательно шли на риск: все одно дело небожеское.

Объясни мне кто вовремя, думала Лео, что такое приворот, чем он грозит, я б на Ивана колдовать не стала и ради прикола. Пусть бы шло своим чередом: влюбились-разлюбились, сошлись-разошлись. А так что получилось? На Ивана ей давно наплевать, Антона потерять ужас как страшно — а подспудное чувство, что от возмездия не уйти, гложет и гложет. Тут любая ерунда дурным знаком покажется, а кошмарный сон и подавно. Господи, как успокоиться? Фарш ведь назад не провернешь. Как говаривал Ваня, что выросло, то выросло.

С кухни запахло кофе. Антошка, нежно произнесла про себя Лео. Настроение сразу улучшилось: да ничего с ними плохого не случится! Пока они любят друг друга — а они любят, — им сам черт не брат. Полежу еще пять минут и встану, решила Лео, нежась в пуховом тепле, и сама не заметила, как задремала.

— Эй, соня, — вдруг шепнул над ухом голос Антона. Лео, не зная, снится ей это или нет, на всякий случай решила не открывать глаза: иногда в ее снах Антон бывал крайне изобретателен, и потом, в реальности, его идеи успешно претворялись на практике. Она почувствовала за спиной горячее тепло и, уже поняв, что все происходит наяву, незаметно придвинулась к мужу, продолжая делать вид, будто спит.

— А кофе-то стынет… как же мне ее разбудить? — громко и задумчиво, в пространство, произнес Антон, подыгрывая Лео. — Попробуем для начала вот так. — Он приник губами к ее шее. Было щекотно и приятно, но Лео упорно не шевелилась.

— Не помогает, — вздохнул Антон. — Придется идти на крайние меры.

Его ладонь неожиданно оказалась у нее на бедре и поползла на живот. Лео обдало жаром. Не в силах больше притворяться, она молниеносно перевернулась на другой бок, обхватила Антона обеими руками и крепко-крепко прижалась к нему всем телом.

— Надо же, помогло, — деланно изумился он ей в плечо.

— А всякие умники сейчас пойдут пить кофе, — пригрозила Лео, счастливо сознавая, что в эту минуту ни всемирный потоп, ни землетрясение, ни цунами не заставят мужа от нее оторваться.

— Никуда они не пойдут, кофе остыл. Новый варить неохота, на работу рано, а раз заняться больше нечем….

— Молчи, трепло! — не выдержала Лео и решительно потянула Антона на себя.

Никогда еще его сотовый телефон не звонил настолько не вовремя.

— Не отвечай! — умоляюще воскликнула Лео.

Антон посмотрел на дисплей.

— Это мама, — огорченно сказал он. — Все-таки подойду. На неделе она просто так не звонит. Мало ли что.

Лео, пряча лицо, недовольно поджала губы, но уже через секунду, услышав отчаянное «что?!», испуганно вскинула глаза на Антона. У того на лбу выступила испарина, он побледнел и без конца повторял: «Да, да. Конечно. Не волнуйся. Конечно».

— У отца обширный инфаркт, — потрясенно выговорил он, повесив трубку. — Под утро случился. Он в реанимации. Мама говорит, приезжайте скорей.

— А врачи что?…

— Да ничего. «Состояние крайне тяжелое, делаем все, что можно». А вообще отмалчиваются… Давай собираться, Клепка.

На похоронах Сергея Гавриловича Лео не оставляло ощущение, что умер не он, а она, и ее душа отделилась от тела и летает, отстраненно наблюдая за происходящим с высоты. Она ничего не испытывала — ни горя, ни сострадания к Антону и Татьяне Степановне, ни интереса к угрюмой, хлюпающей в платки черной толпе, из которой по очереди выходили те, кто счел для себя важным произнести вслух скучные, суконные слова. Лео впервые в своей взрослой жизни участвовала в подобной церемонии, и ей было слегка любопытно, как это бывает — но и только. Глядя на строгое, торжественное, незнакомое лицо веселого Сергея Гавриловича она старалась жалеть его, но постоянно отвлекалась и жалела, что роковой звонок не раздался на полчаса позже… Потом стыдилась себя и начинала думать о постороннем, вспоминать сумасшедшие сборы в дорогу, беготню за билетами, чемодан с набросанными в него случайными, бессмысленными вещами… угораздило же взять красный свитер, но забыть черный вместе с любимыми бусами…

Ночью, после поминок, слез, шума, патетических речей и неуместного веселья, они наконец занялись любовью — виновато, исступленно, яростно и как-то сурово, без следа той нежной, игривой беззаботности, которая вдруг сделалась совершенно недопустима. После Антон, ничего не сказав, отключился, а Лео отчего-то вспомнила свой зловещий сон и почти до утра проплакала в обреченной уверенности, что смерть свекра — лишь начало несчастий.

Страшное случилось на девятый день, после ухода гостей.

Татьяна Степановна пошла прилечь — ей с каждым днем становилось все хуже, хотя она еще даже не осознала, что человек, с которым они прожили вместе тридцать пять лет, умер. Лео и Антон занялись посудой.

— Знаешь, я принял решение, — неожиданно сказал Антон жестким голосом. Так всегда говорил Иван, когда хотел сообщить что-то неприятное и ждал от Лео возражений.

— Какое? — неестественно спокойно спросила она, заранее внутренне сопротивляясь тому, что услышит.

— Переехать назад в Иваново.

Лео похолодела. Как? Бросить Омск и такую хорошую работу? С такой зарплатой? Со всеми перспективами, которые начальство сулит Антону? Когда им через три месяца обещали квартиру? Да что он, с ума сошел?

Наверно, это из-за смерти отца, подумала Лео и постаралась взять себя в руки.

— Антоша, подумай, чего ты лишаешься, — преувеличенно терпеливо, как ребенку, начала втолковывать она. — Сам говорил: такой работы нигде, кроме как в Сибири, не найти. Ты столько сделал, за один год достиг большого положения, а теперь хочешь все разрушить. Тебе сейчас очень плохо, но… нельзя ничего решать на эмоциях, потом поймешь, что поторопился, а будет поздно.

— Мать, значит, бросить?

— Почему «бросить»? Будем ей звонить, на праздники приезжать.

— Клепка, ты что, не видишь, в каком она состоянии?

— Но это же не на всю жизнь! Сначала всегда так, а потом люди смиряются…

— После того как они друг друга любили? Да от нее будто половину отрезали, душу вынули! Я вообще за нее боюсь, а ты…

— Хорошо, в самом крайнем случае, перевезем к себе. Конечно, у нас одна комната, а у вас Цезарь…

— Просто ушам не верю! Она тебе что, старый сервант? Для которого места жалко? И что значит: «перевезем»? Посмотри на нее, куда ей ехать?

В глубине души Лео понимала, что Антон злится на судьбу из-за отца и просто ищет повода сорваться, но не знала, как остановить спор — да и не смогла бы при всем желании: уже обиделась.

— А что ты так со мной разговариваешь? Я-то чем виновата? Тем, что трезво смотрю на вещи? Понятно, у тебя горе, но зачем ломать себе судьбу и бросать работу? Кому от этого легче станет? Что ты этим докажешь?

— Значит, моя работа для тебя важнее всего? Были бы денежки, остальное неважно? Так, что ли? А мать пусть одна мыкается? Скорее помрет — и слава богу?

— Да что ты несешь!..

— То и несу, что ты, Клепка, одно материальное видишь. Думаешь, я забыл, как ты от своего Ивана уйти не могла, все за его квартиру-машину вместе с Москвой цеплялась?

— А не забыл, так нечего было на мне жениться, чтобы теперь попрекать!

— Может, и нечего, не знаю!

— Ах, так?!

Взбешенная Лео, сорвав фартук и схватив с вешалки куртку, пулей вылетела из квартиры.

* * *

— Не, бля, ну надо же! Царица! Голосом и взором свой пышный озаряла пир! А-афигеть! Не верю глазам!

Что-то сегодня никто ничему не верит, одни ушам, другие глазам, мрачно подумала Лео, которая неслась по слякотному родному району, не разбирая дороги и не отрывая взгляда от собственных ног. Но этого и не требовалось, чтобы по хрипловатому тенорку узнать Костяна, когда-то главного хулигана их школы — он учился на год старше, — а сейчас местного криминального авторитета третьей руки. Лео до сих пор с содроганием вспоминала его школьные ухаживания — пару лет он почти на каждой перемене зажимал ее в угол, приставлял к животу перочинный нож и стоял, наслаждаясь ее страхом и беспомощностью. Она знала, что цитатой, произнесенной с невероятным апломбом, ограничиваются все познания Костяна в литературе. Он и выучил ее только затем, чтобы дразнить Лео.

— Здорово, Костян, — без выражения сказала Лео.

И подняла глаза.

М-да. Ну и рожа.

— Здорово, царица! Как делишки? Как царь? Путем?

— Все нормально, — буркнула Лео.

— А чего тогда одна шманаешься?

— Погулять вышла.

— Ну и как, нагулялась?

— Не знаю.

— Пойдем лучше посидим.

— Да ну.

— Чего это? Брезгуешь старыми знакомыми? Нехорошо.

Правда, как-то нехорошо, подумала Лео. Да и куда деваться? Лучше в кафе сидеть, чем круги по улицам в темноте нарезать. Тем более в тапочках.

— Ладно, давай посидим. А где?

— Где, где? — Костян загоготал. — А то не знаешь?

И они пошли в «Поляну», главное место свиданий, деловых и дружеских встреч их района. Костян заказал водки («Шифруйся сколько хочешь, но я-то вижу, тебе надо»), и очень скоро Лео обнаружила, что выложила все о ссоре с Антоном, а попутно — об основных событиях своей жизни за последние два с половиной года.

— Эх, не понимает твой мужик своего счастья! — воскликнул Костян и накрыл грязноватой ладонью ладонь Лео. — Ты ж царица, разве ж с тобой так можно!

Как ни странно, эти слова нашли отклик в ее душе. Действительно, не понимает. И действительно, так нельзя. Лео закивала — и поняла, что ей трудно остановиться. Напилась, подумала она. Вот дура.

— Помнишь, как я в школе за тобой бегал? — тихо спросил Костян.

Лео, стараясь больше не кивать, глазами показала: да.

— Я бы и сейчас бегал, если б не муж, — продолжал Костян. Бандитская хрипотца в его голосе больше не раздражала, наоборот, добавляла словам выразительности.

— Муж объелся груш, — только и нашла что сказать Лео. Неприкрытая похоть устремленного на нее взгляда против воли проникала под кожу, затягивала, обволакивала, гипнотизировала.

— Уж как бы я тебя баловал, ни в чем бы ты у меня отказа не знала, — гнул свою линию Костян.

Ой. Пора спасаться, подумала Лео. Но о том, чтобы встать, не было речи: вокруг уже все плыло. Некоторое время она сидела, устремив остекленевший взор в странно увеличенное лицо Костяна, слушая и не слыша, не понимая ни слова, и вдруг почувствовала жадный, мокрый, табачно-водочный поцелуй. Ей не понравилось, но она не могла, не умела отстраниться, терпела, а потом ее словно пронзило током, она подняла глаза — и увидела своего мужа Антона. Тот стоял рядом бледный, гордый, непроницаемый, с пакетом в руках.

— На, держи, — сказал Антон. — Твои зимние сапоги.

Развернулся и зашагал к двери.

— Антоха, ну ты чего, ты куда, — засуетился Костян, безуспешно пытаясь встать. — Мы же с Клепкой так, шуткуем…

Лео, мгновенно протрезвевшая, молча смотрела Антону вслед.

Она уже знала: он не простит. Это — все.

С похмельем пришли надежды: он поймет, не может не понять. Ведь все — глупость, идиотское стечение обстоятельств. Они оба вспыльчивые, Антон после похорон не в себе, она тоже, с Костяном вышла редкая гадость, но… Я же не виновата, мысленно оправдывалась Лео, я не нарочно… Ну, напилась, перестала соображать, а Костян, бандюга, воспользовался… но это же не считается… не измена…

По сердцу царапнуло: Лео хорошо знала, насколько ревнив ее муж. Совсем недавно, на Новый год у Антошки в конторе, она танцевала с его начальником — а что, спрашивается, было делать, в ответ на приглашение по щекам лупить? — и в итоге заработала дикий скандал. Дескать, шеф мой, ясно, старый козел, но ты-то чего к нему липла? Не знаешь, как на пенсионеров действуешь, второго Ивана решила захомутать? На всякий пожарный, вдруг пригодится? И так без конца. Главное, видно, что сам не рад, но уняться не в состоянии, и никакие доводы не помогают — чем больше урезониваешь, тем хуже кипятится.

Лео как-то смотрела по телевизору передачу про ревность, довольно невнятную, хоть там не только обычные граждане выступали, но психологи и даже врачи. Так вот, слушала она, слушала и вдруг подумала: ревность — вовсе не приложение к любви, как считается, а особый вид отношений со своей отдельной химией. Не всякого же полюбишь или возненавидишь — вспыхнуть должно. Так, наверно, и с ревностью: в присутствии какого-то конкретного человека выбрасывает в мозг черт-те что — и ты себе не хозяин.

Или ревность и любовь взаимно друг друга дополняют? В смысле, что не занято одним, доливают другим? Поэтому, скажем, Отелло Дездемону свою придушил, а другую какую-нибудь бабу, жену, сто раз гулящую, не тронул бы, потому что любил бы нежнее? Что автоматически снижало бы количество ревности?…

Господи, чего только спьяну не сочинишь.