Звезда Даугрема

— Спокойно, ребятки! — рявкнул Мурман, тщетно стараясь унять собственную тревогу. — Чему я вас учил, а? Спокойно…

Барабанная дробь участилась, превратившись в сумасшедшую трель. Вечнозеленые деревья холма и мокрый снег. И единый вопль душевников, покатившийся вниз по холму, словно убийственный грохочущий камень.

— Роща!!

— Строй! — надрывался сержант. Мурман кусал усы.

— Идут! — выдохнул Аристофан. — Спаси, Ормаз…

С визгом и грохотом лавина душевников обрушилась на новобранцев из Горды. Со страшным лязгом столкнулись щиты.

— Держать, вашу мать!! — рык сержанта утонул в грохоте и скрежетании железа.

Мурман отбил удар, заревел как медведь, раскроил голову очутившегося рядом душевника и по-звериному оскалился, когда кровь вперемешку с ошметками мозга брызнула ему в лицо. Аристофан не отставал, стараясь прикрывать своего господина огромным щитом. Еще два солдата охраняли огромного тевада по бокам. Рядом молодой мзумец радостно закричал, поразив противника в живот, но тут же скрючился, харкнул кровью и рухнул замертво. Убивший его душевник не долго праздновал победу, потому что рассвирепевший Мурман сначала оглушил его ударом щита по шлему, а затем одним могучим взмахом меча рассек горло, едва не отделив голову от туловища. Фонтаном ударила кровь. Мятежник повалился, подогнув ноги. Стало так тесно, что тевад больше не мог, как следует, размахнуться. Он ухитрился оглянуться и чуть не застонал: в тыл оборонявшимся новобранцам с горы уже спускались вражеские подкрепления.

— Роща!!

— Твою мать, — вырвалось у Мурмана, когда он завидел нашивки Душевного Отряда у нового противника. — Круг, в круг! Выставляй копья, быстрее!! Ебут вашу жизнь, скорее, а то все тут ляжем!!

И тут тевад увидел страх в глазах своего сержанта. Но уже через мгновение усатый ветеран колотил по щитам и шлемам, заставляя неуклюжие порядки мзумцев перестроиться.

— Почему они просто не отойдут и не накроют нас стрелами? — простонал Аристофан. — Болты закончились?

— Потому, баран, что меня хотят живьем взять, понял? Они знали, что тевад Горды идет здесь и сейчас, знали!

Выкрикнув это, Мурман бросился в тыл своего войска, оставив командование сержанту. Тот хотел было кивнуть, но не успел — несколько душевников с диким ревом пробили строй и подняли ветерана на копья. Мурман видел, как хлынула кровь из рта старого вояки. Строй рушился, мзумцы падали один за другим. Тевад отбросил плащ и, яростно крича, помчался назад, умудряясь по пути пинать ногами отступавших и струсивших. Он впихнулся между пятившимися назад новобранцами, выпучил глаза, и длинным выпадом ткнул мечом в глаз ближайшему душевнику, превратив его лицо в кровавую кашу. Аристофан дернулся, получив удар в плечо, недоуменно уставился на хлынувшую кровь, упал на колено. Вовремя, потому что над его головой просвистел вражеский меч. Кто-то закричал от боли. Словно взбесившийся мхец, развернулся Мурман, отбросил сразу двоих, схватил лакея за шиворот и потащил за собой, прорычав приказ, чтоб прикрыли спину.

Душевный Отряд уже теснил последние ряды мзумцев, и стало очевидно: еще немного, и почти полностью окруженные несколько сотен новобранцев из Горды будут изрублены. Мурман усадил всхлипывающего Аристофана на землю, метнул взгляд на низенького солдата, перетягивавшего плечо лакея серой тряпкой, сплюнул и снова побежал в бой. Тевад получил несколько ранений, к счастью неглубоких. Он старался не думать о, казалось бы, неизбежном конце. Хохотал, матерился, подбадривал молодых солдат, хотя отчаяние уже начало подбираться к нему. «Живым не дамся, козодрючеры сраные, не дамся! — решил он. — Сосать будете, шваль душевничья!».

— Роща!! — ликующие крики раздавались со всех сторон. — На соль мзумскую погань!

Мзумцы яростно отбивались. Так бывает, когда отступать некуда, и в человеке рождается необычайная отвага вместе со жгучей жаждой забрать с собой на тот свет как можно больше врагов. Так и неопытные солдаты Мурмана, видя, что бежать некуда, с отчаянием обреченных защищались от наседающего врага. Мокрый снег под ногами стал черным от крови.

Мурман едва не поскользнулся, но устоял на ногах, схватившись за руку солдата. Бросил взгляд вниз. Твою мать, это ж кишки из чьего-то развороченного живота! Падать нельзя, нельзя…

— Этого живым брать, живым! — услышал он вопль на душевном языке.

— Хер вам, не дамся!! — взревел Мурман, закрываясь щитом.

Вокруг падали солдаты. Стоял страшный грохот. Куча людей, задыхаясь и семеня по кровавому снегу, старательно убивала друг друга. Жуткая вонь кала и мочи вперемешку с потом и особым запахом страха гуляла по улице Даугрема. Где-то выла обезумевшая от ужаса женщина. Смерть радостно косила молодых людей.

Когда бородатый новобранец, что бился справа от тевада, радостно завопил, указывая куда-то в сторону, Мурман не сразу понял, в чем дело. Бородач-мзумец уже кричал, размахивая мечом:

— Наши, наши!!

Рощевик сделал выпад, и не успевший вовремя прикрыться щитом новобранец повалился в черный снег, обливаясь кровью.

— Наши… — прошептал он перед смертью. Кто-то наступил ему на лицо тяжелым сапогом. Раздался хруст. Мурман отступил на шаг. Все тело болело, меч тянул руку вниз, дрожали ноги и горели раны на руках и плече.

Душевники с криком разворачивались, потому что не меньше сотни тяжеловооруженных рыцарей Мзума с гиком и улюлюканьем врезались в их ряды, опрокинули, растоптали рощевиков копытами храпящих лошадей, закованных в броню. Душевный Отряд отступал более организованно, но и он не мог долго держать оборону. Завидев трупы новобранцев, мзумские всадники, огласив улицу кровожадными криками, начали резню. Не жалели никого, ни раненых, ни сдающихся в плен. Сопротивляющихся втаптывали в грязь, кололи пиками, вспарывали животы.

Лучники душевников, засевшие на горе, открыли стрельбу, и несколько рыцарей, утыканные стрелами, покатились в кроваво-черный снег. Но вскоре с горы донеслись жалобные вопли: это подоспевшие махатинские пехотинцы ударили противнику в тыл. Обстрел прекратился, и рыцари бросились преследовать обратившихся в бегство душевников. Некоторых загоняли в угол, прижимали к стене или воротам и кромсали на куски, сбивали лошадьми.

— На соль, на соль!! Мзум и Ламира!! — рычали озверевшие всадники. — На соль!!

Мурман сел на землю. Сбросил перчатки. Голова гудела. Вокруг приходили в себя уцелевшие новобранцы. Они победили.

* * *

Влад Картавый молча наблюдал, как с транспортных галер высаживаются мзумские войска. Кто-то из его свиты выругался вполголоса. Влад судорожно дернул рукой, придержал коня.

— Заходят нам в тыл, — проворчал рыцарь Рощи Астимар. — Господин, что делать?

Влад оглянулся на мрачных спутников. Храпели лошади, тяжело дышали грязные и потные солдаты — душевники, что сгрудились за тяжеловооруженными всадниками. Резкий морской ветер дул прямо в лицо, а далеко внизу, на покрытый мелкой галькой пляж один за другим прыгали махатинские копейщики, похожие с такой высоты на крупных рыжих муравьев. Вот один из них развернул бело-красное знамя и воткнул в землю. Душевники услышали победный клич, вырвавшийся из глоток врага:

— Мзум и Ламира!! Ваша-а-а-а-а!!

Сузив глаза, Влад смотрел, как ненавистный королевский штандарт развевается на ветру. Дернулась нога. Он заметил взгляд Астимара, развернул коня. Бросил сквозь зубы:

— Всем нашим отрядам передать приказ о немедленном отступлении. В Ашары!

— Но, господин, — простонал Астимар, — это как же… оставить Даугрем?

Влад повернул к рыцарю бледное лицо. Стоящие поблизости арбалетчики попятились. Астимар не опустил глаза, дерзко скривив губы. Предводитель душевников еще несколько мгновений буравил его взглядом, а затем слабая улыбка тронула губы Влада.

— Мой храбрый Астимар, я совсем забыл, что боишься ты лишь гнева старцев Рощи. Поспешим же, не хочу, чтобы мы угодили в капкан. Махатинцы сейчас обойдут холмы, перекроют единственную дорогу, и все, конец! Понимаешь? Отправляемся немедленно!

Вскоре холм опустел. Несколько воронов с громким карканьем устроились на ветках сосны, с интересом наблюдая за копошащимися внизу двуногими. Вороны ненадолго затихли, а затем разразились удовлетворенным хриплым карканьем. Да здравствует война и много еды!

* * *

Там, где вечернее солнце золотит увядающими лучами мутные волны Темного моря, а порывистый зимний ветер гонит барашки волн, прячется между вечнозелеными деревьями небольшой монастырь. Дорога к нему опасна и полна пропастей и обрывов. Она обходит стороной довольно обширное поле перед стенами, вьется змеёй по кручинам и склонам, покрытым вечными снегами. Редко когда два всадника могут ехать по ней в ряд. Бездна с плещущей внизу водой иногда так близка, что путник невольно жмется к скале, вознося молитвы Ормазу и спеша побыстрее проехать страшное место. Миновав опасный участок, путешественник оказывается на широком ровном тракте, проложенном давным-давно королем Волчья Голова. Дорога неспешно поднимается в гору. Впереди виднеются башенки храма и дымки деревушки Кеманы, что уютно расположилась вокруг древнего монастыря. Позади сверкают в лучах садящегося солнца воды моря, дует в спину соленый ветер, и темнеет небо, постепенно закрываемое штормовыми тучами. Говорили, что монастырь построен на развалинах древней цитадели ткаесхелхов, настолько древней, что давно канула в лету сама память о первых строителях. Но эры, что жили в Кеманах да летних стойбищах в горах, говаривали: по ночам духи казненных ткаесхелхов шастают по округе, губят одиноких беспечных странников, и даже свирепые пастушьи псы жалобно скулят в ночное время, не смея высунуть носа из-под ног хозяина. В незапамятные времена Древней Эры, когда Война Кровавой Зари шастала по земле с огромной косой, будто бы устроили остроухие в своей крепости последний оплот разгромленных владык мира — гордого народа ткаесхелхов. Люди им хорошо тогда всыпали, говаривали восторженно простолюдины. А когда цитадель нелюдей взяли, устроили хорошую резню. Ибо кровь невинных и века рабства призывали к отмщению. Пастухи, что ночевали с отарами в горох, рассказывали, как кричат неуспокоенные души остроухих, тех самых, которых победители сбрасывали в пропасть.

Через сотни лет, когда развалины цитадели почти исчезли, сюда пришли монахи, чтобы заложить монастырь, к пущей радости жителей деревушки Кеманы, которым теперь не нужно было переться вниз, к побережью, чтобы помолиться богам в прибрежном городе Даугрем. Монастырь построили быстро, и ничто больше не напоминало про старую крепость нелюдей. Лишь подземелья и сеть катакомб, уходящих чуть ли не к Большому Хребту да байки старых монахов — вот все, что осталось от древнего народа. Величие обратилось в прах.

Одинокий всадник в рясе Храма Ормаза осадил уставшего коня и приложился к початой бутыли. Вытер рот рукой, вздохнул.

— Хвала Вседержителю, — пробормотал он, — успеваю в Кеманы до темноты.

Он боязливо огляделся. Кричали вдалеке чайки, пошел мокрый снег. Путник решительно пришпорил лошадь и поскакал вперед, к показавшимся столбикам, обозначающим начало монастырской земли. Когда он достиг их, уже полностью стемнело. Вдалеке гостеприимно сверкали огни монастыря, а на веранде первого дома сердобольный хозяин выставил фонарь, худо-бедно указывающий путь поздним гостям. Верно, там корчма, решил всадник, приободрившись. Проезжая покосившиеся столбы, невольно вздрогнул от вида полурассыпавшихся каменных дэвов, что охраняли въезд. Дэвы яростно скалили зубы, занеся над головами дубины. Путник покачал головой.

— Дейла Заступница, что же это такое? Обязательно поговорю с настоятелем. Что за нечестивые идолы?

И тут дикий вопль достиг его слуха. Всадник подскочил в седле от неожиданности, выкатил глаза и схватился за нож. Его губы зашептали молитву.

Новый крик. Вернее, вой, яростный и длинный. Ненадолго показалась ущербная луна, осветила парализованное ужасом лицо всадника. Он осенил себя знаком Ормаза, дрожащими пальцами затянул потуже тесемки монашеского плаща и поскакал вперед, прижавшись к шее встревожено заржавшего коня. Пролетев стрелой по безлюдной улочке, завернул направо, к воротам храма, над которыми с натужным скрипом раскачивался на ветру тусклый фонарь.

— Открывайте! — путник неистово забарабанил кулаками, со страхом ожидая нового вопля. — Отворите, во имя Ормаза!

Вой вернулся. Причем в этот раз настолько близко, что в ужасе заржал конь, забил копытами, а его бледный от страха хозяин едва не свалился прямо в жижу из грязи и тающего снега. Из последних сил удерживая дрожащую лошадь, человек в монашеском плаще облокотился о ворота спиной и стал яростно бить в ворота ногой. При этом он затравлено озирался, пытаясь что-то высмотреть в черных выбоинах улочек села. Заскулил где-то пес. Снег усиливался.

— Да открывайте же, Кудиановы дети! — взвыл монах, выбиваясь из сил.

Когда невидимое чудище снова огласило окрестности яростным рыком, несчастный путник прижался к воротам, обливаясь потом. Диким взглядом он всматривался в темноту, в страхе ожидая, что оттуда вот-вот выпрыгнет нечто ужасное…

— Где же вы?! Открывайте, ради Вседержителя Ормаза!!

Наконец, зазвенели ключи, и двери раскрылись.

— О, Дейла, отец Гулверд, это ты? — раздался виноватый голос. — Заходи, заходи! Ох, прости меня, уснул!

— Ормаз простит, — прохрипел отец Гулверд, вваливаясь в ворота и таща за собой храпящего коня. Не выдержав, бросил в руки удивленного толстого монаха-привратника поводья, и самолично закрыл ворота, оперся спиной, вытер пот со лба. У него дрожали руки и ноги.

— Гелкац! — выдохнул он. — Значит, не врут эры?

— Гел? — засмеялся привратник, задвигая засовы. — Ну, что ты, отче. Это ж волк-бедолага, на луну воет с голодухи! Идем же скорее, холодно же!

— Разве волк может так вопить? — Гулверд тщетно пытался унять дрожь.

— Может, брат. Время-то зимнее, добычи мало, вот и воет

Брат Гулверд некоторое время молча смотрел на добродушное лицо привратника, словно стараясь высмотреть в нем обман и лукавство. Но толстый монах с фонарем в руке так и светился простодушием. Гулверд хмыкнул, чувствуя, как к нему начинает возвращаться спокойствие.

— Ладно, дружище Севдин, — наконец, проговорил он, когда они подошли к сложенной из крупного обожженного кирпича пристройке, примыкающей к храму. — А ты как? Что племянница?

— Тут она, брат, — просиял Севдин, открывая двери и пропуская Гулверда вперед. — Уже больше месяца гостит у нас. Отец Андриа лег почивать, так что завтра поговорите. Устал он нынче, раненых врачеваем. Война ж, будь она неладна.

— Ормаз милостив, брат! — улыбнулся Гулверд. — Я с хорошими вестями из Цума. Говорят, Влад из Ашар раскаивается, что столько крови невинной пролито зазря, и нашей и братьев-душевников. Не иначе, с повинной отправится к Ламире, да продлит Дейла ее года!

— Добрые вести, брат! — заулыбался Севдин. — Я знал, знал, не допустит Дейла смертоубийства больше.

Гулверд заметил боль в глазах толстого монаха. Совсем недавно от рук банды душевников и ыгов погибла семья его сестры, а единственная выжившая — племянница сначала пропала, а потом счастливым образом нашлась. Ее привезли из самого Мзума, к необычайной радости дяди.

— Ты обожди меня здесь, — сказал Севдин, — я лошадку отведу и вернусь. Поговорим еще! Расскажешь, что там в мире творится.

— Конечно, — согласился отец Гулверд, провожая взглядом монаха. Затем он принялся осматривать помещение. Ничего не изменилось, пока его не было. В большом камине весело трещал огонь. Булькал котел, из-под крышки которого шли пар и соблазнительный запах мясного супа. На аккуратно побеленных стенах висели образы Ормаза и Дейлы, а в углу белела только что постеленная кровать с целой горой подушек. Гулверд опустился на длинную скамью, что стояла у стены. Скинул с себя вымокший плащ. Он собирался подойти к огню, чтобы согреть руки, когда новый вой заставил его замереть.

— Волк, значит, — прошептал он. — О, Дейла…

* * *

Мокрый снег хлестал по темной мостовой под монотонное завывание ветра. Дана спешила домой, старательно обходя покрывающиеся белой коркой лужи и пряча лицо под низко накинутым капюшоном. За спиной остались яркие огни королевского дворца и последний пост Телохранителей. Скучающие солдаты почтительно кивнули самой Дане — горничной Светлоокой Ламиры. Девушка приветливо улыбнулась мерзнувшим часовым и свернула в улочку, что прилегала к самому дворцу — именно там, в большом доме, дарованном ее предкам правителями Мзума, ее ждала больная мама.

Короткий зимний вечер сменился ночной тьмой, и лишь редкие фонари тускло освещали улицы Мзума. Едва не поскользнувшись на подмерзшей брусчатке, Дана обошла угол дома, ненадолго остановилась перед свежим объявлением, призывающим народ к терпению и молитвам «ради скорейшей победы наших доблестных войск над мятежниками», и побежала дальше. Как только девушка скрылась в темноте, от едва видного в свете фонаря дома отделилась тень человека. Он некоторое время смотрел вслед горничной, затем осторожно двинулся вперед, почти незаметный в своем черном одеянии.

— Мама, я дома! — воскликнула Дана, сбрасывая плащ и обувь. — Мам?

— Дочка, наконец-то! — раздался слабый голос. — Мы с доктором уже начали волноваться.

Юная горничная засмеялась и, подбежав к кровати, звонко чмокнула мать в морщинистую щеку. Спохватилась и присела в вежливом поклоне, смущенно потупив глаза. Ее мать — бледная женщина, возлежавшая на высокой кровати, слабо взмахнула рукой. Все еще красивые глаза Беллы, окруженные сетками морщин, ласково смотрели на дочь. Затем она перевела взгляд на изящного молодого человека с красивыми чертами лица, белокурыми волосами и немного странными глазами со светлой поволокой. Обладатель необычных глаз стоял у камина, и казалось, совсем не обращал внимания на исходящий оттуда жар.

— Доктор Меван говорит, что еще несколько приемов лекарства, — произнесла Белла, — и болезнь может отступить навсегда! Понимаешь, доча?

Дана заломила руки на груди и бросилась к нежно любимой матери, уткнулась в подушку, залилась слезами. Белла гладила девушку по волосам и что-то нежно шептала.

— Лекарство действует, — чуть слышно проговорил Меван, поправляя прядь волос, упавшую на лоб. — Но, как врач, не могу ничего гарантировать. Вы должны это понимать, сударыни.

Дана подняла голову и быстро закивала, глотая слезы. О, Дейла, она была готова целовать ноги молодому доктору! Его лекарство вернуло маму с того света. Девушка вздрогнула, вспомнив последние два месяца, во время которых Белла все чаще кричала от боли, не могла спать. Дана сама стала похожа на ходячий труп. А когда перестали помогать яблоки госпожи Ламиры, ее обожаемой королевы… Именно тогда и появился Меван. Они познакомились случайно, на рынке, когда Дана брела между торговыми рядами, ничего не видя вокруг…

— Дочка, что же ты сидишь? — возмутилась Белла. Ее рука дернулась под одеялом. Меван метнул на нее быстрый взгляд. — Накрывай на стол, живо!

— Конечно, мама, — Дана спохватилась и бросилась на кухню. — Прости, господин доктор!

Меван вежливо улыбнулся. Рука Белла снова дернулась.

— Как спалось, госпожа? — поинтересовался доктор, протягивая руку к самому огню. Блики плясали в его глазах.

— Снова кошмары, — пожаловалась женщина. — Будто иду по темному коридору, а за мной чудище гонится. И змеи какие-то…

— Змеи?

— Да… — теперь задергалась вторая рука Беллы. Она беспомощно взглянула на Мевана. Тот быстро подошел к кровати и протянул старой горничной маленький пузырек.

— Выпей, госпожа.

Белла повиновалась. Ее глаза ненадолго закатились, а из уст вырвался короткий вздох. Некоторое время она лежала с прикрытыми веками, затем пошевелилась и уставилась на доктора замутненным взором. На кухне загремела посудой Дана.

— Господин Меван… — с трудом ворочая языком, произнесла больная. — всякий раз, когда…когда…

Светловолосый врач ответил, не поворачивая головы:

— Успокойся, госпожа. Всего-навсего небольшой побочный эффект. Болезнь очень коварна, ты же знаешь. Обычно она подкрадывается незаметно, и человек даже не подозревает, что болен. А когда узнает, уже поздно.

— Верно, — прошептала Белла. — Я помню, у меня все так и было…

В дверях появилась сияющая Дана с подносом в руках.

— Господин доктор, прошу за стол.

Меван медленно повернулся. Дане стало немного не по себе от пристального взгляда врача. Все-таки, какой-то он странный. Девушка снова вспомнила день знакомства с белокурым доктором. Она оступилась и упала бы, не подхвати ее за руку подоспевший господин в темных одеждах. Поклонившись девушке, незнакомец поинтересовался о причинах столь болезненной бледности такой юной особы. Узнав, что причина — в недосыпании, Меван сразу же посоветовал больше спать, а в случае бессонницы пить на ночь настой из сон-травы…

— Так и будешь торчать в дверях, дочь? — строго спросила Белла, приподнимаясь на локте.

Дана вздрогнула. Быстро поставил поднос на стол, расставила тарелки, разлила вино. Затем, словно вспомнив еще что-то, умчалась в спальню. Почти сразу же вернулась и протянула усевшемуся за стол Мевану небольшой кошелек. На его вопросительный взгляд застенчиво пояснила:

— Пятьдесят окронов, господин. Как и договаривались.

— Но почему сейчас? — возразил Меван, пригубливая вино. — Курс лечения еще далек от завершения.