Звонок мертвецу

— С той поры моих ушей достигли печальные слухи о компании, у которой я когда-то приобрел автомобиль. Больше я ничего вам сказать не могу, — быстро добавил он с благочестивой миной на своей толстой роже.

— Когда ты сдавал ему в аренду машину, он ведь заполнял бумаги, так ведь? Ну там, страховку, расписку и прочее. Где все это?

— Фальшивки, сплошь фальшивки. Дал мне свой адрес в Илинге. Я туда съездил, а он фальшивый. Не сомневаюсь, что и имя он дал неправильное.

Мендель скомкал в кармане банкноту и протянул ее через стол Скарру. Тот развернул купюру и, не таясь, стал внимательно ее разглядывать.

— Я знаю, где тебя найти, — сказал ему на прощание Мендель, — и вообще кое-что про тебя знаю. Если ты мне все про машину насвистел, я тебе сверну твою поганую шею.

Опять лил дождь, и Смайли пожалел, что не захватил с собой шляпы. Он пересек дорогу и пошел по той улочке, где находилась шарашка Скарра, направляясь к своему автомобилю. Улица была пустынной и какой-то странно притихшей. В двухстах ярдах вниз по Бэттерси Роуд, из незашторенных окон аккуратной маленькой больницы Бэттерси Дженерал Хоспитал лучи света падали на мокрый асфальт, покрывая его яркими квадратами. А здесь, где шагал в темноте Смайли, только эхо его шагов отдавалось у него в ушах.

Он поравнялся с двумя сборными домами, что служили границей Скаррову подворью. Во дворе была припаркована машина с зажженными подфарниками. Заинтригованный, Смайли свернул с улицы во двор и подошел к автомобилю. Это был МГ с крытым кузовом зеленого, а может, и коричневого цвета, бывшего в моде еще перед войной. Номер машины был едва освещен лампочкой и основательно залеплен грязью. Смайли наклонился и провел указательным пальцем по очертаниям букв и цифр: ТРХ 0891… Ну, конечно, ведь это один из номеров, которые он записал около дома поутру.

Он почувствовал сзади какое-то движение и начал разгибаться, поворачиваясь назад. Он едва успел прикрыть голову рукой, и тут же ощутил боль от обрушившегося удара.

Ему показалось, что череп ему раскроили надвое. Уже на земле он ощутил тепло собственной крови, свободно лившейся из раны над левым ухом. «Только бы не били еще, о Господи, только бы не били!» — мелькнуло в его затухающем сознании. Смайли практически ничего не чувствовал, некоторое время он только видел себя как бы со стороны, издалека, видел, как его тело падает на асфальт и словно разваливается на куски. Странным образом это напоминало кусок скалы, разбиваемый на камнедробилке: сначала трещины, потом отдельные глыбы, щебень — и кровь, теплой струей уходящая в шлак. Эхо бьющих камнедробилок вдалеке. Но не здесь. Далеко.

7. История, рассказанная мистером Скарром

Мендель смотрел на тело Смайли и гадал, живой он или уже мертвый. Вытряхнув карманы собственного пальто, переложив их содержимое в брюки и пиджак, он заботливо укрыл Смайли и побежал, побежал, как сумасшедший, по направлению к больнице. Вломившись внутрь отделения выписки больных, работающего круглосуточно, Мендель подлетел к дежурившему молодому доктору. Показав ему карточку полицейского, он прокричал что-то нечленораздельное, схватил беднягу за руку и попытался вытащить его на улицу. Но доктор улыбнулся терпеливой улыбкой, отрицательно покачал головой и, на удивление легко и мягко освободившись от него, вызвал по телефону скорую помощь.

Мендель понесся обратно на место преступления, где уже были какие-то люди. Спустя несколько минут примчалась карета скорой помощи, и тренированные мужчины умело подхватили тяжелое тело Смайли, погрузили в машину и увезли.

— Хоронить, наверно, — решил Мендель. — Ну, покажу я тому подонку, кто это сделал, он у меня за все заплатит!

Он стоял и смотрел на клочок земли, где только что лежал Смайли, — грязь, шлак и больше ничего. Трудно было разглядеть какие-либо следы при тусклом красном свете задних огней автомобиля. А те, что были, — их затоптали персонал скорой помощи и обитатели соседних домов, которые пришли, поохали и убрались восвояси. Еще бы: тут пахнет бедой, а им этот запах явно ни к чему.

— Сволочь, — свистящим сдавленным шепотом ругнулся Мендель и медленно побрел в сторону паба.

Заведение начало заполняться вечерними посетителями. Скарр заказывал очередную порцию виски. Мендель подошел к нему сзади и взял за локоть. Скарр обернулся:

— A-а, это вы, дружище, вернулись обратно? Не желаете ли немного того зелья, что прикончило мою тетушку?

— Заткнись! — глухо зарычал Мендель. — Придется с тобой поговорить по-другому. Пошли-ка на воздух!

— Не могу, дружище, сейчас никак не могу. Я в компании, — кивком головы он показал на блондинку лет восемнадцати, одиноко сидевшую за угловым столиком. Инспектор совершенно автоматически посмотрел в ее сторону: в глаза бросились губы, почему-то накрашенные белой помадой, совершенно невероятных размеров грудь, да выражение испуга, застывшее на лице.

— Слушай ты, подонок, — захрипел толстяку Мендель, — еще секунда — и ты останешься без ушей, лживая мразь!

Скарр оставил свое виски на попечение хозяина паба и не торопясь, с подчеркнутым достоинством, пошел к выходу. На блондинку он больше не взглянул ни разу.

Мендель повел его через дорогу к тем сборным домишкам. Даже отсюда, за восемьдесят ярдов, видны были красные огни подфарников автомобиля у гаража.

Они свернули во двор. Мендель крепко держал Скарра за предплечье, готовый в любой момент — если будет в том необходимость — заломить тому руку назад и вверх, вывихнув или сломав ему при этом плечевой сустав.

— Ну, просто блеск, — заорал обрадованный Скарр, — она, лапушка моя, вернулась-таки к любимому хозяину.

— Так ты говоришь, увели, украли? — отреагировал Мендель. — Высокий шотландец с тросточкой и адресом в Илинге увел? Ах, как мило с его стороны, что он не стал обижать бедного владельца и возвратил любимицу хозяину! Обычный дружеский жест… после трех недель ожидания, а, Скарр? Ну что ты теперь скажешь, бизнесмен: в людях не разбираешься, рынка не знаешь? — Мендель весь трясся от злости. — Открой-ка дверь, олух.

Скарр повернулся в темноте к Менделю лицом, свободной рукой охлопывая свои карманы в поисках ключей от машины, наконец выудил целую связку и открыл дверь автомобиля. Мендель забрался внутрь, зажег свет и начал методически обследовать салон автомобиля. Скарр стоял снаружи и ждал.

Мендель произвел обыск быстро, но тщательно: отделение для перчаток, сиденья, подоконник у заднего стекла — ничего. Он скользнул рукой в карман для карт на левой задней двери и вынул оттуда карту и конверт. Конверт был продолговатый и плоский, серо-голубого цвета, в полоску. «Континентальный», — подумал Мендель. Снаружи никаких надписей не было. Он надорвал конверт. Внутри было десять потрепанных пятифунтовых купюр и ничем не примечательная с виду почтовая карточка. Мендель поднес ее поближе к свету и прочитал написанное печатными буквами послание для Скарра: ТЕПЕРЬ ВСЕ. ПРОДАЙ МАШИНУ.

Подписи не было.

Инспектор вылез из машины и схватил Скарра за оба локтя. Тот в испуге отшатнулся назад и спросил неуверенно:

— Что случилось, что у вас за проблема?

Мендель ответил негромко, ласково:

— Это не моя проблема, Скарр, а твоя. Причем самая большая проблема за всю твою поганую, вонючую жизнь. Тайный преступный сговор с целью убийства, попытка убийства, попытка нанесения ущерба интересам государственной безопасности. Сюда можно приплюсовать нарушение дорожно-транспортного законодательства, опять же тайный преступный сговор с целью обмана департамента сборов и налогов, ну и еще с десяток всяких других обвинений, какие только мне могут прийти на ум, пока ты будешь сидеть-посиживать на койке в камере и обдумывать свою проблему, Скарр!

— Минуточку, коппер[10], минуточку, давайте не будем прыгать до луны. Что это еще за история с убийством? Что вы мне тут собираетесь пришить?

— Слушай, Скарр, ты ведь человек маленький, не из шишек, твоя хата раньше была где? С краю. Разве не так? Ну, а теперь милости просим в ряды больших шишек, лет на пятнадцать ты теперь потянешь, не меньше.

— Ой, оставь эти дешевые заходы, копп. Не надо.

— Да нет, надо, миленький мой. Ты влетел между двумя жерновами, ну и, как водится, на дураках что делают? Что же буду делать, например, я? Да я от хохота буду надрываться, пока ты будешь гнить заживо в Скрабзе[11], созерцая свое толстое брюхо. Видишь больницу? Там сейчас лежит при смерти человек, которого только что пришил твой высокий шотландец. Полчаса назад его нашли истекающим кровью у тебя во дворе. И еще один найден мертвым в Суррее. Насколько я знаю, в каждом графстве нашего замечательного королевства найдется — если, конечно, поискать хорошенько — по одному покойнику.

Так что это твоя проблема, мерзавец, а не моя. Здесь еще одно интересное обстоятельство: только тебе известно, кто он такой, этот убийца, не правда ли? Он ведь человек аккуратный, любит порядок, может захотеть здесь прибраться, может или нет?

Скарр медленно обошел машину кругом и встал с другой стороны у двери.

— Залезайте внутрь, коппер, — сказал он.

Мендель опустился на сиденье водителя и открыл изнутри дверь с противоположной стороны. Скарр уселся с ним рядом. Свет в салоне машины они потушили.

— У меня здесь есть неплохой маленький бизнес, — негромко начал Скарр, — доходы скромные, но регулярные, грех жаловаться. Или были такими, пока не появился этот парень.

— Что за парень?

— Не гони, коппер. Все в свое время. Появился он где-то года четыре назад, сказал, что по ювелирной части, торгует драгоценностями. Не буду вас убеждать, что я ему так и поверил — ни вы не похожи на сумасшедшего, ни я. Короче, я его не спрашивал, и он о своем бизнесе не распространялся, но, подозреваю, что доходы у него с контрабанды. Серьезный человек — денег у него было навалом, мог от них прикуривать, купюры сыпались с него, как листья осенью. «Скарр, — говорит, — ты человек дела. Я не люблю, когда обо мне много говорят, и, судя по тому, что я про тебя знаю, ты этого тоже не любишь. Мне нужна тачка. Но не своя». Ну, он, понятное дело, не совсем такими словами мне все это выложил, аккуратнее — одно слово, иностранец, — но смысл был такой, это точно. Я, значит, его и спрашиваю: «А какое будет ко мне предложение? — говорю, — предложение, мол, какое?»

А он мне отвечает: «Я, говорит, шибко скромный. Мне, говорит, такая тачка нужна, чтобы, значит, случись со мной какая на дороге авария, чтоб по той тачке, значит, ну никак нельзя было меня вычислить. Купи, говорит, мне, Скарр, приличную подержанную лайбу и обязательно, говорит, чтоб с крытым верхом. На свое, Скарр, имя купи и держи для меня всегда наготове. Вот тебе для начала пять сотен, для начала, и по двадцать фунтов в месяц за гараж и уход за ней, говорит. А вот тебе премия за каждый день, что я на ней кататься, значит, буду. Но я, говорит, очень застенчивый, скромный, понятно? Ты меня знать не знаешь и видеть не видел, мол. За то, мол, что не видел и не знаешь, деньги и плачу».

Так и сказал, провалиться мне на этом месте, если хоть грамм насвистел. Н-да, никогда я тот день не забуду. Лило, понимаете, как из ведра, а я, значит, корячусь над старым такси, которое незадолго до того урвал у одного хмыря из Уондсворга. Такая, скажу я вам, была колымага! Да еще букмекеру должен был сорок монет, и полицейские у меня на хвосте сидели по поводу одной тачки, что я взял за гроши на распродаже и раздолбал в Слэпхеме.

Скарр перевел дыхание, с шумом выпустил воздух, изобразив жестом полнейшую капитуляцию перед таким отчаянным стечением жизненных неурядиц.

— И вот стоит он, понимаешь, у меня над душой, как вроде моя собственная совесть. И сыплет мне на голову банкноты, словно использованные билетики на тотализаторе.

— Как он выглядел? — спросил Мендель.

— Молодой такой, ростом высокий, значит, белобрысый. Симпатичный. Но холодный по крови, селедка голландская. И больше я его с того самого дня и не видел, только письма приходили с лондонским штемпелем. На простой бумаге печатные буквы, вроде: «Приготовь к вечеру в понедельник» или «Приготовь к вечеру во вторник». Тачку я оставлял, как было уговорено, значит, во дворе, бензина по завязку, всю такую вылизанную, отлаженную. Он никогда не говорил, в какой день ее вернет. Просто подгонял сразу после закрытия или попозже, с зажженными фарами и дверями на запоре. И в кармане для карты оставит мне пару фунтов на каждый день, что ее не было на месте.

— Вы ж должны были что-то придумать и на тот случай, если б тебя, к примеру, тормознули за что-нибудь, а?

— А у меня номерок был, телефонный. Он сказал мне, звони, мол, по этому номеру и проси к телефону такого-то по имени.

— Имя, имя какое, болван? — заорал Мендель.

— А он сказал, выбирай, мол, сам. Я выбрал «Блонди». Ему оно не шибко понравилось, но на том и порешили. Так и осталось Блонди. А телефон был такой: Примроуз, 0098.

— Ты им когда-нибудь пользовался?

— Да, пару лет назад, я залетел в Маргейт на десять дней. Подумал, лучше пусть об этом знает. К телефону подошла девушка, тоже голландка, по голосу. «Блонди, — говорит, — сейчас в Голландии». Ну, я через нее все и передал. А потом перестал звонить.

— Почему?

— А, присмотрелся. Он появлялся точно, раз в две недели. Первый и третий вторник, кроме января и февраля. Вот такой, значит, был у него порядочек. В первый раз, правда, в январе-то он и нарисовался. Обычно в четверг ставил тачку на место. Странно, что вернул сегодня вечером. Но теперь все, шалишь, на прикол, а, инспектор? — Скарр держал в своей лапище почтовую карточку, которую ему дал Мендель.

— А вообще бывало так, чтобы он исчезал надолго?

— Только зимой. В январе его не было, кроме того раза, и в феврале. Как я вам сказал.

Мендель все еще держал в руке пятьдесят фунтов. Он бросил их на колени Скарру.

— Только не думай, что ты такой счастливчик и на этом все и закончилось. Не хотел бы я иметь твои башмаки за сумму и в десять раз большую, чем эта. Я еще вернусь.

Мистер Скарр озаботился, похоже, всерьез.

— Колоться — это не по моей части, — сказал он, — но тут, понимаешь ли, как раз тот самый случай, когда своя рубашка как-то ближе к телу. Ну и родина не должна пострадать, не так ли, а, эсквайр?

— Ну, пожалуй, хватит на сегодня, — сказал Мендель, вдруг почувствовавший себя усталым. Он забрал у Скарра почтовую карточку, вылез из машины и пошел к больнице.

В больнице не было ничего нового. Смайли все так же был без сознания. Министерство госбезопасности уже было в курсе дела. Менделю предложили оставить свои координаты — имя, адрес — и отправляться домой. Они ему позвонят, если будут какие-то новости. После продолжительной дискуссии Мендель получил у сестры ключ от машины. Все-таки Мичэм, решил он, не самое удобное место для жизни.

8. Воспоминания на больничной койке

Он ненавидел кровать, к которой был прикован, точно так же, как утопающий ненавидит море. Он ненавидел эти простыни, не позволявшие ему шевельнуть ни рукой, ни ногой.

И он ненавидел эту комнату, она вселяла в него животный страх. Около двери стоял столик на колесиках, весь уставленный какими-то приборами, склянками с разными жидкостями, бинтами, ножницами, странными предметами, завернутыми в белоснежную ткань и словно приготовленными для последнего причастия. Там стояли еще высокие кувшины, прикрытые наполовину салфетками, они возвышались, будто белые орлы, сторожащие тот момент, когда им будет разрешено потрошить и рвать его внутренности; там были еще небольшие стеклянные сосуды, а в них свернулись, как змеи, резиновые трубки. Все это Смайли ненавидел и всего боялся. Он то метался в жару, и с него градом катил пот, то его знобило, и пот холодными струйками стекал у него по ребрам. Ночь и день сменяли друг друга, а Смайли не замечал этого. Он вел нескончаемую упорную борьбу со сном, потому что, когда он закрывал глаза, они поворачивались в глубину его сознания, погружая его в тот хаос, что царил сейчас у него в голове. Когда же веки под тяжестью собственного веса все-таки смежались, он собирав остаток сил и воли, чтобы разодрать и приподнять их и снова уставиться в мерцание бледного света над головой.

Но пришел наконец тот счастливый, благословенный день, когда кто-то будто раздвинул занавески и впустил в комнату серый свет зимнего дня. Смайли услышал звуки транспорта за окном и только теперь ощутил, что он и вправду будет жить.

Итак, проблема умирания мозга снова становилась для него проблемой академической, чем-то абстрактным, неким долгом, уплату которого он имел возможность отодвинуть до тех времен, когда он будет богат и не обидит кредитора своей щедростью. Это чувство было таким чудесным, возвышенным, чистым. Ум его был поразительно ясен, он летал, как Икар, парил над всем миром. Где же он слышал эти слова: «Мозг отделяется от тела и правит бумажным королевством?..» Ему надоел этот рассеянный неяркий свет перед глазами, хорошо бы увидеть побольше. Надоели эти гроздья винограда, запах сотового меда, надоели шоколадные конфеты. Ему хотелось книг и толстых литературных журналов; как же можно заниматься наукой, если ему не дают никаких книг? Он ведь еще так мало провел исследований и литературно-исторических изысканий по своему столь горячо любимому семнадцатому веку.

Три недели успели пройти, прежде чем Менделю наконец разрешили посетить больного. Он зашел в палату с новой шляпой и книгой о пчеловодстве в руках, положил свою шляпу в изножье кровати, а книгу — на столик в изголовье и улыбнулся.

— Я вам купил книгу, — сказал он, — о пчелах. Они такие забавные плутишки. Может, заинтересуетесь.

Он присел на край постели Смайли.

— А у меня новая шляпа. Совершенно, как видите, безумная. Я купил ее, чтобы отпраздновать свой выход на пенсию.

— Ах да, конечно. Вас ведь тоже поставили на полку.

Они посмеялись и снова замолчали.

Смайли подслеповато моргал.

— Не могу никак рассмотреть вас достаточно отчетливо: мне не разрешают надевать старые очки. Они мне заказали новые, с другими диоптриями. — Он умолк, потом сказал уже другим голосом: — Вы, наверное, уже знаете, кто это сделал со мной, не правда ли?

— Может статься, знаю, а может, не знаю. Ниточка вроде есть, но дело тормозилось отсутствием сведений о вашей работе. Я имею в виду восточногерманское торговое представительство по сталеварению. Вы начали этим заниматься или нет?

— Да, пожалуй. Они появились здесь четыре года тому назад, попытались навести мосты в Министерстве торговли.

Мендель поведал о своих двух встречах со Скарром, о его откровениях:

— …говорит, что этот парень голландец. Скарр мог связываться с ним только по телефону. Номер в Примроузе. Я проверил абонента. Зарегистрирован за восточногерманским торговым представительством по сталеварению, в Бельсайз Парк. Я отправил по этому адресу сотрудника навести справки и разнюхать, что к чему. Они оттуда выехали. Голые стены, никакой мебели, ничего. Только телефонный аппарат, да и тот с выдернутым из розетки шнуром.

— Когда они уехали?

— Третьего января, в тот самый день, когда был убит Феннан.

Он бросил на Смайли вопросительный взгляд. Тот с минуту молчал, обдумывая услышанное, потом сказал:

— Свяжитесь с Питером Гиллэмом из Министерства государственной безопасности и приведите его завтра сюда. Обязательно. Если потребуется, то хоть за шкирку.

Мендель взял в руки свою шляпу и направился к двери.

— До свидания, — тепло произнес Смайли, — благодарю за книгу.

— До завтра, — коротко ответил Мендель и ушел.

Смайли откинулся на подушки. Голова раскалывалась. Ох, черт, подумал он, я же его так и не поблагодарил за принесенный мед.

Почему-то ранний утренний звонок беспокоил его больше всего. Конечно, может, это глупо, размышлял Смайли, но из всех несообразностей, которыми обрастало это дело, вокруг звонка их было больше всего.

Доводы Эльзы Феннан выглядели такими глупыми, такими несерьезными, что поверить в такое объяснение было просто невозможно. Вот Энн, к примеру, эта — да, поставила бы, если б захотела, всю телефонную службу на уши. Нет, Эльзе Феннан это не дано. Как только он представил себе ее внимательное, умное личико, ее потуги на абсолютную независимость от кого бы то ни было, так сразу же отчетливо проступила вся смехотворность ее заявления о том, что она страшно забывчива. Куда проще было бы сказать, что на станции ошиблись, перепутали заказ. Да все, что угодно, но забывчивость… Это уж, знаете ли! Вот Феннан, тот и вправду был растеряхой. И это в целом вполне укладывалось в общую схему характера покойного. Смайли пришлось столкнуться со всеми его странностями еще во время подготовки к беседе с ним. На первый взгляд они поражали, но проглядывала какая-то закономерность в их сочетании… Запойное чтение детективов, он их поглощал один за другим, и его не менее страстное увлечение шахматами, музицированием, глубокий, умный человек и забывчивый растеряха. Здесь нет в общем-то противоречия. Конечно, некоторые моменты просто анекдотичны. Как-то раз поднялся жуткий шум по поводу того, что он вынес из Форин Оффис какие-то секретные бумаги, а оказалось, что он их по растерянности опустил вместе с «Таймс» в корзину для бумаг.

А не могла ли Эльза воспользоваться тем же приемом или уловкой — исключить последнее никак нельзя, — которые изобрел для себя ее покойный супруг? Вполне ведь возможно, что Феннан заказал звонок со станции, чтобы ему о чем то напомнили. Тогда что же Феннану надо было, вспомнить и почему его жена так старательно пыталась скрыть правду? Да, тут есть над чем поразмыслить.

феннан. Сэмюэл Феннан. В этом человеке, продолжал размышлять Смайли, встретились два мира — старый и новый! Вечный Жид, культурный, космополитичный, целеустремленный, работящий и изобретательный. Смайли нравился этот тип людей. Дитя своего века: такой же гонимый, как Эльза, вынужденный бежать из приютившей его Германии в Лондонский университет. Только благодаря своим способностям, своим деловым качествам ему удалось преодолеть все препоны, все предрассудки и устроиться на работу в Форин Оффис. Он сделал здесь блестящую карьеру, опять же благодаря своим способностям. И если он был немного самоуверен и не всегда прислушивался к мнению людей, значительно менее развитых и умных, чем он сам, так разве можно его за это винить? Был, например, такой случай: он высказался в пользу разделения Германии, наверняка зная, что вызовет этим по меньшей мере недоумение в рядах сотрудников департамента. Ну так что ж, его просто перевели в азиатский отдел, а историю забыли. Во всем же остальном он был очень приятным и весьма популярным человеком как в Уайтхолле среди сослуживцев, так и в Суррее среди сограждан — он ведь по нескольку часов каждый уик-энд тратил на дела благотворительности. Обожал горнолыжный спорт. Ежегодно брал весь отпуск целиком и проводил все шесть недель зимой в Швейцарии или Австрии. Только раз, кажется, съездил в Германию, припомнил Смайли, вместе с женой, четыре года тому назад.

Вполне естественно было ожидать от Феннана, что во время своей учебы в Оксфорде он примкнет к левым. Это были недолгие времена коммунистической идеологии в университете, а он по природе своей был человеком горячим и совестливым. В Германии и Италии пришел к власти фашизм, Япония вторглась в Маньчжурию, в Испании поднял мятеж Франко, Америка катилась в болото экономического кризиса, да еще вдобавок в Европе поднялась волна жуткого антисемитизма. Феннану во что бы то ни стало надо было найти выход своей ярости, гневному неприятию существующего порядка. А компартия тогда пользовалась уважением: неудачи политики лейбористов и коалиционного правительства убеждали многих интеллектуалов того времени, что только коммунисты смогут эффективно противостоять фашизму и капитализму. Все были возбуждены, в воздухе носились идеи братства, которые должны были прийтись одинокому и экстравагантному Феннану по душе. Все говорили об Испании, и некоторые действительно туда поехали — как Корнфорд из Кембриджа, поехали, чтобы никогда больше не вернуться.

Смайли мог себе представить, каким был в те годы Феннан — капризным, переменчивым и одновременно серьезным и искренним. Он ведь в отличие от окружающих был человеком опытным и много больше их видавшим — ветеран среди кадетов. Родители у него к тому времени уже умерли. Отец оставил ему кое-какие деньги. Не такие уж большие, но все же достаточные, чтобы помочь ему окончить Оксфорд и защитить от холодных ветров нищеты.

Смайли припомнился один эпизод из короткого периода их общения — вроде бы один из многих, но он наиболее сильно раскрывал Феннана.

По существу ведь тогдашнюю их беседу можно назвать таковой лишь условно. Смайли лишь изредка задавал вопросы, говорил же в основном Феннан, красноречиво, быстро, уверенно: «Пик популярности коммунистов пришелся на тот день, — вспоминал он, — когда пришли шахтеры. Ну, вы, возможно, тоже помните, горняки из Ронты, и товарищам мнилось, что это спустился с гор сам воплощенный дух Свободы. Это был марш голодных. А членам группы у нас на факультете и в голову не приходило, что те люди действительно могут быть голодными, мне же вот пришло. Мы наняли грузовик, девушки натушили мяса с овощами, тонны такого непритязательного блюда. Мясо закупили на базаре у одного сочувствующего мясника, купили задешево. Мы поехали на своем грузовике навстречу марширующим. Они поели тушеного мяса и пошли дальше. Знаете, мы им не понравились, они нам не верили. — Он усмехнулся. — Они были такие низкорослые, такие худенькие — это я запомнил лучше всего, — маленькие и чумазые, прямо эльфы. Мы все надеялись, что они что-нибудь такое запоют — что ж, они запели. Но только не для нас — для себя. Вот так я впервые повстречался с жителями Уэльса. Эта встреча помогла мне понять лучше мой собственный народ — я ведь еврей, вам ведь это известно?»