Помоги проекту - поделись книгой:
Смайли кивнул тогда утвердительно: да, мол, известно.
«Они тогда не представляли, что им делать дальше после того, как голодный марш прошел мимо. Что делать дальше, когда мечта уже сбылась? Они поняли наконец, почему компартия недолюбливает интеллектуалов. Я думаю, мне кажется, они осознали всю дешевизну, весь фарс своего поведения и им стало стыдно. Стыдно за то, что они спят на чистых простынях, в удобных комнатах, что животы у них набиты доброкачественной пищей, стыдно за свои умные эссе и горячие споры, с массой всяких умных слов и терминов. Стыдно за свои таланты, за свое остроумие. Они часто толковали о том, как Кир Харди научился скорописи, рисуя кусочком мела на стене угольного забоя, знаете? Представьте, им было стыдно, что у них-то есть бумага и карандаши. Но ведь выбросить бумагу и карандаши тоже не дело, не правда ли? Вот это-то я и понял тогда. И вышел из рядов компартии, наверное, тоже поэтому».
Смайли вспомнилось еще, как он хотел расспросить тогда Феннана поподробнее о том, что же он сам чувствовал при встрече с шахтерами, но Феннан уже продолжил свой монолог, подробнейшим образом рассказывая о причинах и обстоятельствах своих поступков: «Я решил тогда, что мне вовсе не по пути с коммунистами такой формации. Они были не мужчинами, а детьми, мечтавшими о кострах Свободы, о том, что именно они «построят новый мир» для всех остальных, хотят они этого или нет, — один, общий, для всех. Они то отправлялись через Бискайский залив на «белых конях» освободителей, то с детским великодушием покупали пиво для голодающих эльфов из Уэльса. У этих детей не было сил противостоять магическому сиянию коммунистического солнца на Востоке, и они покорно поворачивали туда свои взъерошенные головы. Они любили друг друга и думали, что любят человечество, они враждовали друг с другом и считали, что бросают вызов всему миру.
Очень скоро я научился принимать их такими, какими они были на самом деле: смешными и трогательными. Лучше бы уж они вязали носки солдатам. Глубокая пропасть, лежавшая между их мечтой и реальностью, заставила меня повнимательнее приглядеться и к той, и к другой. Обратив всю свою энергию на чтение философской и исторической литературы, я обнаружил, к своему удивлению, что марксизм с его чистой интеллектуальной схоластикой может даже доставлять мне удовольствие и умиротворять. Я любовался его интеллектуальной безжалостностью, удивлялся бесстрашию этого учения, его академической перестановке традиционных ценностей с ног на голову. Так что именно это, а не членство в партии в конечном счете придавало мне силы в моем одиночестве в этом мире. Философия, требовавшая от адептов полного самопожертвования во имя осуществления недостижимой цели, — вот что и вдохновляло, и унижало меня… Ну, а когда со временем я наконец обрел успех, процветание и свое место в жизни, то не без сожаления отвернулся от этого сокровища, которое уже перерос и с которым вынужден был расстаться там, в Оксфорде, вместе с днями своей юности».
«Да-а, достаточно убедительно он все это рассказывал, — подумал Смайли. — Но было, было что-то еще такое, что он не решился выложить. Что-то очень важное… Н-да…»
Смайли упрекнул себя за то, что слишком далеко увело его воображение, и поток размышлений послушно повернул к более близким событиям: «Есть ли хоть какие-то свидетельства связи между происшествием на Байуотер-стрит и смертью Феннана? — задал он себе вопрос. — Ничто, кроме того, что они произошли друг за другом, не говорит о том, что это звенья одной цепи».
И все же совсем не случайно он позвонил в собственную дверь, а не стал вставлять ключ в замок; опыт ли сработал, интуиция, шестое чувство — называйте, как угодно. Однако, с другой стороны, где же оно было, это самое чувство, когда убийца стоял, поджидая его в темноте, и держал в руке обрезок свинцовой трубы?
Воображение, чувство — обратимся-ка лучше к логике, к тому, с чего все началось, к беседе. Что же в ней было такое, что она закрутила этакую цепь событий? Да, да, ну, конечно, беседа-то проводилась в неформальной обстановке — что правда, то правда. Прогулка по парку ведь скорее напоминала времена Оксфорда, чем Уайтхолла. Прогулка в парке, кафе в Миллабэнк, доверительная, спокойная беседа — что там говорилось — процедура для органов весьма необычная. Ну, и что же из всего этого можно заключить? Так-так-так… Служащий Форин Оффис, прогуливаясь в парке, серьезно, честно, задушевно разговаривает с анонимным маленьким человечком… Разве только вот человечек не был для кого-то таким уж анонимным!
Смайли быстро взял со столика книгу в бумажной обложке и принялся записывать карандашом на листке для заметок в конце книги:
«Допустим, хотя не располагаем для такого заявления никакими доказательствами, что убийство Феннана и покушение на убийство Смайли действительно связаны одно с другим. Какие обстоятельства связывали Смайли и Феннана до того, как он был убит?
1. До того как я встретился с Феннаном с целью проведения с ним профессиональной беседы, 2 января с.г., я никогда раньше с ним не виделся, лишь ознакомился с материалами досье на него, имевшегося в департаменте, и навел некоторые справки.
2. 2-го же января я отправился на беседу с ним в такси без сопровождающих. Представители Форин Оффис организовали подготовку для официальной беседы с представителем органов госбезопасности, но не могли знать, подчеркиваю это особо, кто именно будет проводить беседу. Таким образом, Феннан не располагал никакими сведениями обо мне лично, точно так же, как ими не располагал ни один работник его ведомства.
3. Беседа условно может быть разделена на две составные части: первая ее половина протекала в Ф.О., когда люди проходили через помещение, где мы разговаривали, не обращая на нас ровным счетом никакого внимания, и вторая — в парке и кафе, за стенами Ф.О., где нас мог увидеть беседующими любой желающий.
И что же из этого следует? Ничего, разве только…
Да, напрашивается единственно возможный вывод: разве только их увидел вместе, занятых оживленным разговором, некто, опознавший как Феннана, так и Смайли и не желавший их взаимодействия ни под каким видом.
Он отложил карандаш в сторону.
Значит, кто бы ни был тот человек, что убил Сэма Феннана, он был заинтересован в том, чтобы покойный не имел контактов с офицером службы госбезопасности. Вполне вероятно, что это мог быть и кто-нибудь из Форин Оффис. Но, что очень важно, этот человек знал Смайли. Например, человек, знавший Феннана еще со времен учебы в Оксфорде, знавший, скажем, как исповедующего коммунистические взгляды. И теперь этот человек побоялся разоблачения, боялся, что Феннан проговорится или уже проговорился. А если уже проговорился, то Смайли также следует убрать, и убрать быстро — пока он не успел подать наверх рапорт с выводами о беседе с Феннаном.
Что ж, эта версия объясняет убийство Феннана и покушение на Смайли. Логика тут какая-то присутствует, но очень в небольшом количестве. Смайли выстроил свой карточный домик настолько высоко, насколько тот мог подняться, и все равно у него еще оставались карты на руках. А как насчет Эльзы, как насчет ее заведомой лжи, ее соучастия в убийстве, ее страха? Как насчет машины и звонка в восемь тридцать утра? Как насчет анонимного доноса? Если убийца боялся контактов между Феннаном и Смайли, вряд ли он стал бы привлекать внимание органов к Феннану, написав на него донос. Но тогда кто? Кто?
Он снова откинулся на подушки и закрыл глаза. В голове снова ритмично пульсировала боль. Может быть, Питер Гиллэм сможет чем-то помочь в этом деле? Одна надежда — на него. Голова опять пошла кругом и сильно болела.
9. Совершая приборку
Мендель широко улыбался, когда впустил в палату Питера Гиллэма.
— Вот, привел, — сказал он.
Беседа не клеилась, Гиллэм чувствовал себя неловко: сначала внезапная отставка Смайли и вот теперь еще эта нелепая встреча в больничной палате. На Смайли была синяя пижама, волосы на голове поверх бинтов торчали дыбом, а на левом виске виднелся еще огромный синяк.
После особенно мучительной, затянувшейся паузы Смайли произнес:
— Послушай, Питер, Мендель рассказал тебе, какая история со мной тут приключилась. Ты эксперт. Скажи, что нам известно о восточногерманском торговом представительстве по сталеварению?
— Чисты, как свежевыпавший снег, дружок, разве только смылись отсюда как-то слишком неожиданно. Всего их там было три человека и собака. Обосновались где-то в Хэмпстеде. Когда они приехали сюда, все мы головы ломали, какого черта им тут нужно, на что они надеются. Но за прошедшие четыре года они умудрились вполне прилично поработать.
— А что им было поручено и каков был круг их полномочий?
— Да Бог их знает. Мне кажется, они надеялись по приезде убедить наше Министерство торговли разорвать европейские стальные обручи, да не тут-то было, получили полный афронт. Тогда они занялись консульскими делами, с акцентом на запчасти, средствами обеспечения производства и готовым продуктообменом, научно-технической информацией и все такое. Ничего общего с тем, с чем они к нам приехали и что, как я понимаю, было для них более приемлемым и важным.
— Кто работал в представительстве?
— Ну, пара технарей — профессор доктор Кто-То-Та-кой и доктор Еще-Кто-То, две девчонки и всеобщий любимец.
— И кто же был этот всеобщий любимец?
— Не знаю. Какой-то молодой дипломат по разглаживанию морщин. У нас в департаменте есть на них все данные. В принципе, я могу раздобыть для тебя необходимые подробности.
— Если не составит тебе труда.
— Конечно, не составит.
Снова неловкая пауза. Прервал ее Смайли.
— Если удастся, раздобудь и фотографии, Питер, ладно?
— Да, да, конечно. — Гиллэм в смущении отводил глаза, боясь встретиться со Смайли взглядом. — Мы не так уж много знаем о восточных немцах — ты же в курсе. Так, получаем то из одного, то из другого источника нерегулярную информацию, но в целом они для нас скорее напоминают кота в мешке. И если они что-то затевают, то уж наверняка не станут пользоваться торговой или дипломатической крышей. Потому-то, если ты и прав насчет того парня, все же маловероятно, что он появился из сталелитейного представительства.
— Ага, — только и ответил Смайли.
— Как они работают? — спросил Мендель.
— Обобщать те разрозненные случаи, которые нам известны, довольно рискованно. Мое впечатление таково: засылают они к нам агентов непосредственно из Германии. Контролер и агент в самой операционной зоне не встречаются.
— Но ведь, не имея контакта, они теряют оперативность, — воскликнул Смайли. — Можно прождать месяцы, пока твой агент сможет покинуть пределы страны проживания и приехать на встречу с контролером, а вдруг он не сможет обеспечить себе достаточно убедительного прикрытия для выезда за границу?
— Да, в смысле оперативности передачи информации и руководства непосредственной деятельностью агента тут, конечно, есть известные накладки. Но ведь они ставят перед собой такие мелкие цели, такие незначительные задачи. Они, например, хотят контролировать деятельность эмигрантских кругов — шведских, польских репатриантов и всяких там других инородцев — при помощи кратких визитов контролеров в нашу страну. В таких случаях все ограничения в технике связи, о которых ты ведешь речь, не играют такой уж большой роли. А в случаях исключительных, когда они используют в качестве агентов жителей страны, представляющей интерес для их разведки, они работают с системой курьеров, которая соответствует советскому образцу.
Смайли внимательно вслушивался в его объяснения.
— Да вот, в частности, — продолжал Гиллэм, — американцы совсем недавно перехватили одного курьера и поделились с нами некоторыми сведениями о технике связи служб ГДР.
— Ну-ка, ну-ка?
— Это выглядит примерно так: никогда не ждать в назначенном месте, если партнер опаздывает, никогда не приходить в указанное время, а только на двадцать минут раньше — в общем, целый набор дешевых фокусов, и все для того, чтобы придать немного фальшивого блеска низкосортной информации. А потом у них еще эта дрянь с именами. Курьеру, скажем, приходится выходить на контакт с тремя или четырьмя агентами, контролер работает с пятнадцатью. Так, они сами никогда не придумывают себе рабочие клички.
— Что ты имеешь в виду? Они ведь
— Кличку придумывает им агент. Агент выбирает имя, а контролер откликается на это имя только с этим агентом, только с этим конкретным агентом. Тоже, скажу тебе, фокус не из… — Он вдруг замолчал, взглянув на Менделя, в волнении вскочившего со стула. Смайли тоже повернул к нему голову.
— Сейчас, сейчас, — произнес Мендель и принялся пересказывать им свою беседу со Скарром.
Гиллэм откинулся на спинку стула, спрашивая себя, разрешается здесь курить или не разрешается. С сожалением он решил, что вряд ли. А неплохо бы сейчас выкурить сигарету.
— Ну, как? — спросил его Смайли, после того как Мендель закончил.
— Похоже, — признал Гиллэм, — очень похоже на то, что нам известно об их манере. Правда, надо сказать, что мы не так уж и много знаем об их технике. Если этот Блонди действительно был курьер, то мы имеем дело с исключительным случаем. По крайней мере в моей практике такого еще не было, чтобы в качестве почтового ящика использовалось официальное торговое представительство.
— Вы сказали, что их представительство работало в нашей стране четыре года, — вставил Мендель. — Блонди как раз пришел первый раз к Скарру четыре года назад.
С секунду все помолчали. Потом Смайли спросил самым серьезным тоном:
— Питер, это что, действительно возможно? Как ты думаешь, реально они могли при каких-то исключительных обстоятельствах использовать постоянную резидентуру, постоянную базу и курьеров, а?
— Ну, а почему бы и нет? Если они вышли на что-то большое — то могли.
— То есть, если у них имелся резидент с выходом на очень важную информацию, я правильно тебя понял?
— Да, примерно так.
— Предположим, у них есть такого ранга агент, вроде Маклина или Фухса. Можем ли мы допустить, что они организовали в Англии базу под прикрытием торгового представительства без придания ей оперативных полномочий, а только с целью поддержки резидента?
— Да, такое допустить можно. Но это допущение очень высокого порядка, Джордж. То, что ты предлагаешь, строго говоря, выглядит так: агент получает указания из-за границы, обслуживает его курьер, а самого курьера обслуживает торговое представительство, которое в то же время своего рода ангел-хранитель и для агента. Да, по этой схеме такой агент должен быть очень важной птицей.
— Ты не совсем точно сформулировал то, что я предлагаю, но в общем-то довольно близко к моей версии. Действительно, ты прав, Питер, такая система только под агента экстра класса. Утверждение Блонди о том, что он приехал из-за границы, еще ни о чем не говорит.
Мендель отважился вмешаться в разговор:
— Этот агент — может он быть напрямую связан с торговым представительством?
— Господи, да нет, конечно, — ответил Гиллэм. — У него, скорее всего, есть дополнительный канал связи с ними — код какой-нибудь, условная фраза, сказанная по телефону, — ну, что-нибудь этакое.
— А как работает та система, о которой вы говорите? — спросил Мендель,
— По-разному бывает. Например, схема будто бы неправильно набранного номера: звоните из автомата и просите подозвать к телефону Джорджа Брауна. Вам отвечают, что никакого Брауна здесь нет и никогда не было, вы извиняетесь и вешаете трубку. Время и место встречи оговорено заранее. Кто-то сидит по данному номеру и ожидает вашего звонка. Имя, которое вы назовете, означает соответствующее место и форму встречи.
— Что еще могло бы входить в функции представительства? — задал свой вопрос Смайли.
— Трудно сказать. Платить агенту, наверно; организовать почтовые ящики для его отчетов. Все готовит, несомненно, контролер, сообщая курьеру лишь то, что ему положено знать. Я же говорил уже: они в основном работают по советской схеме — оговариваются заранее даже мельчайшие подробности, контролируется все. Люди, занятые сбором информации, практически не имеют в этой области никакой свободы действий.
Наступило молчание. Потом Смайли посмотрел на Гиллэма, на Менделя, моргнул и произнес:
— Блонди никогда не беспокоил Скарра в январе и в феврале, не так ли?
— Нет, — ответил Мендель, — в этом году впервые.
— Феннан каждый год уезжал в январе на шесть недель за границу, катался на лыжах. В этом году он впервые за четыре года не поехал. — Я вот все думаю, — сказал Смайли, — может, имеет смысл еще разок встретиться с Мэстоном?
Гиллэм сладко потянулся, улыбнулся и сказал:
— Что ж, попытка — не пытка. Он так обрадуется, когда узнает, что тебя долбанули по кумполу. Правда, у меня есть грязное подозрение: он наверняка решит, что Бэттерси[12] — это где-нибудь на побережье, но ты не переживай. Скажи ему, что на тебя напали, когда ты залез к кому-то во двор, — он тебя поймет. И порасскажи ему про нападавшего всяких ужасов. Ты его не видел, имени его не знаешь — не забудь — но знаешь точно, что он курьер восточногерманской разведки. Тогда Мэстон будет стоять за тебя горой — он всегда так делает. Особенно, когда идет на доклад к министру.
Смайли посмотрел на Гиллэма, но ничего не сказал.
— После того как тебе досталось по голове, Смайли, — добавил Гиллэм, — он тебя будет очень хорошо понимать.
— Но, Питер…
— Я знаю, Джордж, что ты хочешь мне сказать, знаю.
— Это хорошо, что ты знаешь, но, видимо, не все. Блонди всегда забирал у Скарра машину в первый вторник каждого месяца. Как тебе это, а?
— Ну, и что?
— Именно вечером каждого первого вторника Эльза Феннан ходила в театр в Уэйбридже. Ходила в одиночку — Феннан по вторникам работал допоздна, это она сама сказала.
Гиллэм поднялся на ноги.
— Пойду, пожалуй. Надо покопать вокруг, нарыть для тебя сведений, Джордж. Пока, Мендель, я вам вечером, может быть, позвоню. Трудно сказать, что, собственно, мы можем предпринять теперь, но ведь знать, как все было в действительности, тоже неплохо, правда?
Он обернулся у двери палаты.
— Да, у Феннана ведь были какие-то личные вещи при себе — бумажник, записная книжка и прочее. Где все это находится?
— В участке, я думаю, — ответил Мендель, — пока не будет закончено дознание.
Гиллэм с минуту постоял, глядя на Смайли и не зная, что сказать, наконец он произнес:
— У тебя есть какие-нибудь просьбы, Джордж?
— Нет, ничего, спасибо… Хотя… Есть одна вещь.
— Слушаю тебя.
— Ты не мог бы снять у меня со спины этих парней из уголовной полиции. Они сюда уже три раза приходили, ничего путного не добились — пока что. Пусть это дело останется пока в компетенции госбезопасности, ладно? Будь с ними помягче, договорились?
— Хорошо, сделаю.
— Я знаю, Питер, тебе придется нелегко, ведь я больше не…
— Да, забыл совсем, есть одна новость, чтобы поднять тебе настроение, Джордж! Я попросил провести экспертизу и сравнить предсмертную записку Феннана и тот анонимный донос. Они были отпечатаны на одной и той же машинке, но разными людьми. Разный удар по клавишам, разная манера, зато шрифт один. Ну, ладно, старина. Давай-ка, налегай на виноград.
Дверь за Гиллэмом закрылась, и они услышали резкий звук его удаляющихся шагов по гулкому пустому коридору.
Мендель, не торопясь, сворачивал себе сигарету.
— Боже, — удивился Смайли, — вы что, вообще никого на свете не боитесь? Да вы просто не видели здешнюю старшую сестру!
Мендель усмехнулся и покачал головой.
— Двум смертям не бывать, — прокомментировал он и сунул сигарету себе в рот. Смайли наблюдал за тем, как он прикуривает. Из кармана была извлечена чудо-зажигалка, Мендель снял верхний колпак и крутанул колесико желтым от никотина большим пальцем, быстро сложил руки лодочкой и умело поднес к кончику сигареты громадный язык пламени. Такому не страшны были никакие ураганы.
Поделиться книгой: