Осторожно! Злой препод!

Где твои семнадцать лет? На Большом Каретном. Где твои семнадцать бед? На Большом Каретном. Где твой черный пистолет? На Большом Каретном. Где тебя сегодня нет? На Большом Каретном.

Услышав, не мешкая, подпою, а всласть напевшись, закрою глаза и перенесусь в прошлое.

…Для меня нет счастливее студенческой поры. И не только потому, что каждому кажется — раньше трава была зеленее, а небо выше. Тут сошлось многое.

Детсадовский возраст столь далек и призрачен, что, лелея смутные обрывки воспоминаний, я не вполне уверена, что то милое нелепое существо, которое в них всплывает, и вправду я — так, нечто из области мифов и преданий.

Школьные годы помню прекрасно. Для меня это нечто вроде минного поля, через которое ты волей-неволей вынужден пройти, чтобы выбраться на простор. Нескончаемые жестокие попытки решить вопросы жизни и смерти, любви и ненависти, правды и лжи — в полной убежденности, что таки да, до тебя это никому не удавалось, но ты обязан справиться, причем обязательно до выпускных экзаменов, потому что потом придется, временно отложив заботу о судьбах человечества, вплотную засесть за учебники.

Впрочем, учеба давалась мне патологически легко, что смущало одноклассников и отнюдь, кстати, не прибавляло симпатии со стороны учителей. Плюс к этому гормональная перестройка, чреватая столь сильными эмоциональными всплесками, что при нынешнем состоянием здоровья я бы, боюсь, подобного не выдержала. Много еще можно было бы добавить, да стоит ли искать слова, если нужные давно уже найдены?

Вообрази: я здесь одна, Никто меня не понимает, Рассудок мой изнемогает, И молча гибнуть я должна.

Татьяне как раз стукнуло семнадцать — возраст, в котором мы с вами заканчивали школу.

Все переменилось в одночасье. Я поступила на математический факультет университета, где с потрясением обнаружила — я, оказывается, не одна, и меня понимают без долгих объяснений.

Вспоминается следующий эпизод. Студенты-психологи нередко проводили у нас опросы, чтобы потом использовать результаты в научной работе. В данном случае речь шла о какой-то сложной классификации характеров. Пока первому из нас зачитывали вердикт: «Вы принадлежите к крайне редкому типу личности», — герой с ложной скромностью опускал глаза. Когда ровно тот же тип обнаружился у второго, мы немного удивились. У третьего — хихикали. Ну а уже далее громко и радостно ржали.

К чему это я? А к тому, как важно правильно определить, куда идти. Предпочитаешь ты заниматься математикой или кройкой с шитьем, какое счастье — оказаться среди своих, тех, кому нравится то же, что и тебе, с кем у тебя схожая система ценностей. Как сказал Эйнштейн, «каждый гениален. Но если о рыбе будут судить по тому, как она лазит по деревьям, она проживет всю жизнь думая, что она тупица».

В университете я попала, наконец, в свою стихию. А еще получила пять лет настоящей, удивительной свободы.

В школе у меня ее не было — на минном поле не больно-то позволишь себе лишний раз ступить влево или вправо. Сейчас, правда, другие времена. Многие чуть ли не с первого класса прогуливают уроки и не заморачиваются всякими глупостями вроде домашних заданий. Однако настоящей я бы эту свободу назвать не рискнула, и подобные дети вызывают у меня только жалость. Большинству из них дорого придется потом заплатить — гораздо дороже, чем они предполагали, но они поймут это, когда будет уже поздно что-то менять. Да, став старше, мы тоже так или иначе всегда платим за свой выбор. Но взрослый человек тем и отличается, что делает его осознанно и соизмеряет меру расплаты.

Конечно, данное умение не сваливается на тебя неожиданно с неба при получении аттестата, а вырабатывается постепенно. Я обычно говорю студентам на одном из первых занятий: «У нас пока еще осталось обязательное среднее образование — обязательного высшего не было и нет. Не надейтесь, что я буду заставлять вас учиться, да я и не имею на это права. Моя профессия — не надсмотрщик, а преподаватель. Если вы не занимаетесь, я предполагаю, что вас загнали в институт против воли, и вы стремитесь поскорее его покинуть. Раньше первой сессии, боюсь, не удастся, зато в феврале вы получите желаемое. И очень бы хотелось, чтобы тогда не было ни слез, ни жалоб. Чтобы вы понимали: вас не отчислил деканат — вы сами приняли решение».

У меня нет иллюзий — мало кто воспринимает мои слова всерьез. Хотя сама я глубоко убеждена — можно привести лошадь к водопою, но нельзя вынудить ее пить. Точно так же не вынудишь человека включить мозги и начать учиться. В любом случае, мне глубоко отвратительна мысль о насилии над личностью. Стараюсь не допускать его по отношению к себе — и не умею применять к другим. Что, самокритично добавлю, составляет мой огромный минус как педагога. Преподаватель вне зависимости от личных пристрастий обязан иметь в своем рабочем арсенале все реальные методы воздействия на студентов (хочется неполиткорректно добавить — включая хорошо вымоченные розги). А в некоторых ситуациях профессионализм, увы, подсказывает: наилучшим вариантом было бы по-настоящему разозлиться и повысить голос. Так уж приучили бедняг в школе и дома — пока взрослый говорит спокойно, его можно не слушать.

Я пару раз честно пыталась разозлиться — не получается. А имитацией молодежь не обманешь, не стоит и трудиться. Правда, у меня есть личное секретное оружие. Помните классическое «посмотрит — рублем подарит»? Это, похоже, про меня.

Например, еду я недавно в трамвае. Ноги гудят, свободных мест нет. Женщина рядом со мной собралась выходить, но сесть я не успела — меня опередил мужчина лет сорока. Молнией прошмыгнув перед моим носом, он плюхнулся на сиденье, не прекращая громко беседовать по мобильному телефону. Мы уже успели благодаря попутчику просветиться по массе важных для каждого пассажира вопросов — о ценах на оптовую партию древесностружечной плиты, о правильном выборе шифера и для разнообразия даже о Нинке-стерве… а сколько еще предстояло узнать.

Я невольно мазнула по удачливому конкуренту глазами — ведь уже не юноша, а какой прыткий! Мне с моим варикозом его вовек не обогнать, даже пытаться нечего. Обнаружив, что говорливый тип смотрит в моем направлении, я моментально потупилась. В конце концов, я не инвалид с костылем, и уступать мне место никто не обязан.

Не тут-то было! Мужчина поперхнулся, прервал беседу и, вскочив, выдавил: «Садитесь!» Было видно — предложение далось ему с трудом. Возможно, он вообще произносил подобное впервые в жизни и чувствовал себя не лучше героя Достоевского, видящего, как горит в камине вожделенный мильон. Я, пожалев бедолагу, сообщила, что мне скоро выходить. «А вы все равно садитесь», — мрачно заявил незнакомец и для верности пихнул меня так, что я повалилась на сиденье.

Вот какова гипнотическая сила взгляда преподавателя с многолетним стажем! Студентов тоже иногда пронимает. Начнут привычное «бля», увидят мои глаза и поспешно исправляются — «блин, Александра Игоревна, это был блин, честное слово!». Впрочем, я пресекаю и «блины». У меня наготове коварное предложение. Мол, поскольку окружающим совершенно не хочется слышать, как вы ругаетесь, а вам охота поругаться, давайте пойдем на компромисс. Вы используете любые слова, включая матерные, однако не вслух, а про себя. И все довольны.

Поначалу простодушный собеседник приходит в восторг — взрослые разрешили выражаться матом! Правда, тут же превращается в заику, не способного внятно произнести ни одной фразы. Потом начинает жалобно просить: «А можно, блин будет вслух, это ведь не ругательство?» Я скромно парирую: «Но вы же в него вкладываете негативный смысл, не правда ли? А нам хватает собственного негатива, зачем еще и ваш…» Присутствующие студенты, не в силах противиться несокрушимой логике, потрясенно подтверждают: «Да, чужой негатив нам ни к чему, препод дело говорит, ты уж постарайся, Леха!»

Получается, зря я расхвасталась. Как ни крути, визуального воздействия на учащихся недостаточно — требуется вербальное. Увы, доходчивые термины из трех или пяти букв, в зависимости от пола адресата, я не употребляю даже в мыслях. Приходится настырно талдычить: «Надеюсь, вы помните, что не выполненное вовремя расчетное задание вам все равно придется потом сдавать, только в большем объеме? Полагаю, вы понимаете, что здравомыслящий человек перепишет контрольную сразу, а не отложит на зачетную неделю, когда у него и так будет масса забот? Довожу до вашего сведения удивительный факт: если вы прогуляли занятие, вам придется осваивать этот материал самому, что гораздо сложнее».

— Ой, так, значит, можно прогуливать? — обязательно радуется кто-то.

Однажды я, не удержавшись, брякнула в ответ:

— Сколько угодно — при условии, что ваша фамилия Перельман.

И не надо политкорректно заявлять, что все мы равны, — поверю, только когда каждый из нас докажет гипотезу Пуанкаре.

У меня как-то был студент, сразу предупредивший: он работает, поэтому на занятия намерен ходить редко. Уточнив, не ошибся ли юноша в расстановке приоритетов, я спела ему свою коронную арию, тот кивнул и испарился. В следующий раз он появился лишь на контрольной, не смог ничего решить, сказал: «Ага, ясно», — и возник снова через неделю ровно с тем минимумом знаний, который требовался, чтобы ее переписать. Аналогично было и на экзамене — вытащил билет, посидел рядом со мной, внимательно вникая в суть вопросов и не зная ответов, в какой-то момент сообщил: «Извините, я приду на пересдачу», — и там быстро получил твердую тройку.

Наверное, это страшное заявление для педагога, но парень вызывал у меня огромную симпатию. Куда большую, чем многие, предпочитающие жалобно канючить: «Ну поставьте, пожалуйста! Я же ходил! У меня же написано!» Я обычно спокойно парирую: «Предмет называется математика, а не ходьба или письмо».

Все это я к тому, что каждый сам волен решать, как ему будет лучше, лишь бы, говоря по-современному, «отвечал потом за базар», не сваливая на окружающих. По мне, это и есть свобода, причем именно в студенческие годы она максимальна. Работу вряд ли пропустишь, даже если куда продуктивнее сделать ее дома. А вот занятия прогулять в принципе можно. Только зачем, если там ждут люди, с которыми тебе интересно? Пубертатный период позади, тело и мозг уже вполне развиты, но еще не закоснели и легко идут навстречу вашим желаниям и ежеминутно меняющейся ситуации. Правда же, все вы помните это счастливое время полноты жизни и светлых надежд? Пускай оно не повторится, но оно было, было!

Когда я первый год преподавала в институте и ненамного отличалась по возрасту от своих студентов, произошел вроде бы ординарный, однако запомнившийся мне надолго случай. Был тот суровый апрельский день, когда у нас в стране впервые официально отпустили цены на некоторые, как принято выражаться, товары широкого потребления. Это сейчас мы — бывалые бойцы, которым любая буря нипочем, а тогда являлись избалованными детьми застоя, привыкшими к стабильности, и простодушно выкрикивали хором: «Перемен хотим, перемен!»

Вот и дождались светлого часа. Забежав вечером в продуктовый магазин, я схватилась за сердце. Колбаса, намеченная на ужин, подорожала втрое. А зарплата ассистента, увы, и в те времена была не слишком высока.

Я выскочила на улицу, так и не рискнув раскрыть кошелек. Навстречу мне двигались мрачные люди, ссутулившиеся, словно груз новых цен лежал у каждого на плечах. Они, казалось, не видели друг друга, и это было к лучшему, поскольку лица выражали такое отчаяние, что от человека легко было ожидать самого страшного. Я и сама поймала себя на том, что волочу ноги и громко стенаю. И вдруг среди этого потока мелькнул знакомый силуэт.

— Здравствуйте, Александра Игоревна! — радостно приветствовала меня ученица. — Хорошо-то как, да?

— Хорошо? — опешила я.

— Ну да. Весна, солнышко…

Украшенные яркими цветочками легкие туфельки девушки были залеплены грязью, жирным слоем покрывавшей асфальт. Ледяной ветер трепал волосы, не прикрытые шапкой. Нос покраснел, щеки же, напротив, подозрительно побелели. Но она так искренне, восторженно улыбалась, что я невольно ответила тем же.

Нас разделяло всего несколько лет — и непреодолимая пропасть. Пойдя работать, перешагиваешь некий психологический рубеж, становишься другим. Быт обступает тебя со всех сторон, и от него никуда не деться. Но я не хочу забывать, что, помимо цен, есть еще весна и солнышко. Даже в том случае, когда, чтобы их увидеть, необходимо особое зрение.

«Ага! — заметит наблюдательный читатель. — Ага-ага-ага! Да вы сама себе противоречите. В предисловии утверждали, что нелепо любить человека за его возраст, а теперь запели совсем другое». И я не без гордости признаю: «Да, противоречу иногда. А по-вашему, математик — не женщина, что ли?» Действительно, имею я право расслабиться хотя бы во внерабочее время! Кто из нас, барышни, всегда логичен, пусть первой бросит в меня камень… но уверена — мне бояться нечего. Что касается сильного пола — подозреваю, мои тексты способны читать лишь лучшие его представители, а они не кидаются камнями в беззащитных дам, даже поймав их на вранье… ладно уж, открою тайну — на литературном приеме под названием «провокация».

Именно в тот тяжелый апрельский день я особенно остро ощутила, как правильно выбрала специальность. Я всегда среди них — тех, кому семнадцать. И они дают мне не меньше, чем я им. Дают то, чего не получишь от практичных, давно уже взрослых людей.

Я ведь и сама недавно была такою… или давно — давайте не будем считать, ладно? Помню, мама уехала на три недели, и я, дорвавшись, накупила почти на каждый вечер билетов в театр и лопала мороженое буквально до посинения, а потом с удивлением обнаружила, что денег осталось — кот наплакал (если, конечно, предположить, что коты плачут. Ладно, пусть будет — кур накакал). Пришлось питаться по экономичному варианту. Я наварила огромную кастрюлю гречневой каши и трижды в день черпала прямо оттуда деревянной ложкой, чтобы не мыть потом тарелку. Зато запивала свежезаваренным черным кофе из тончайшей фарфоровой чашечки.

И вот ко мне в гости приехала подруга Галя. В отличие от меня, рассеянного математика, Галя училась на историческом факультете и принадлежала к представителям высокой культуры. У нее даже имелась специальная тетрадка, в которую она выписывала необходимые каждому порядочному человеку сведения — например, как следует рассадить гостей на Большом Торжественном Приеме, какие им подать бокалы и тарелки, как разделывать омаров и чем открывать устрицы.

Галя повела меня в специализированный винный магазин. Голубоглазая, тоненькая, с гривой кудрявых волос, она довольно странно смотрелась на фоне мужчин, жадным взором изучающих бутылки, однако держалась весьма уверенно.

— Я не могла заранее купить спиртное, — солидно объяснила она, — поскольку не знала, какая у тебя закуска. Что у тебя дома есть из еды?

— Гречневая каша, — покаянно призналась я, думая, что сейчас подвергнусь жестокому остракизму.

Но не тут-то было.

— Ага, — понимающе кивнула подруга и светским тоном обратилась к продавщице: — Вы какое вино нам порекомендуете в это время года на вечер под гречневую кашу?

Как сейчас помню — продавщица возмущенно фыркнула, а мы почему-то выбрали светлую полусухую «Анакопию», в упоении употребив ее дома с экзотической закуской, не предусмотренной ни в одном своде правил хорошего тона.

Сколько лет прошло с тех пор, признаюсь лишь под дулом пистолета (честное слово, все врут календари и паспорта!). Недавно я возвращалась поздно вечером из института. Рабочий день прошел стандартно. Три часа лекции, после которых садится голос и невыносимо болит спина (ларингит, тонзиллит, остеохондроз, артроз и остальные верные друзья петербуржцев с годами любят меня все острее и непреклонней). Бутерброд с сыром, проглоченный на улице, пока я, обгоняя даже самых прытких бодрячков-студентов, на бешеной скорости привычно неслась из одного корпуса в другой (ненавижу опаздывать, а здания отнюдь не рядом, к тому же надо успеть за перемену получить ключ от аудитории и отпереть дверь). Три часа практики с попытками индивидуально объяснить каждому сложную новую тему (некоторые норовят сесть так, чтобы до них было не добраться, но не на ту напали, я ловко перегибаюсь через парты). Перерыв аж в полчаса, чашка кофе с конфетой на кафедре (конфета, разумеется, прихвачена из дома — вы, надеюсь, не решили, что нам бесплатно раздают сладкое, столь необходимое трудовым мозгам?). И, наконец, бросок на вечерние курсы по подготовке к единому государственному экзамену, причем даже одна его гнусная аббревиатура (ЕГЭ — разве не ужас?) вызывает у меня аллергию и скрежет зубовный — то вместе, то поврозь, а то попеременно.

На занятиях не замечаешь времени и не чувствуешь усталости, зато по окончании я с потрясением обнаружила, что не в силах открыть наружную дверь корпуса — пришлось навалиться на нее всем своим не вполне солидным весом. Открыла-таки, выбралась на воздух — там льет дождь. Полтора часа добираться до дому — пешком, в метро и на маршрутке, и нет с собой зонта. А пальто у меня, между прочим, светлое, и туфли ему в тон.

Тут, конечно, разумный человек (кстати, есть среди моих читателей такие?) возмущенно заметит: «Женщина, у вас все в порядке с головой? Молодежь чихвостите, а сами хоть немного соображать умеете? Житель Петербурга вообще не должен выходить из дома без зонта — всем известно, что в вашем городе дождь может начаться в любой момент. А пальто практичнее покупать серое, на котором брызг не видно».

Ты прав, о разумный человек. Обычно я не расстаюсь с зонтом, считая его неотъемлемой частью организма, вроде руки или ноги. Но в тот день моя изящная сумочка была отягощена парой учебников, расчетным заданием в количестве двадцати пяти вариантов, шестью кусками мела (бывает, что в институте его не найти, спокойнее носить с собой), двумя тряпками (одна за длинный день сильно пачкается, а сушить негде), бутербродом с сыром и конфетой. Не говоря о косметичке, в которой у меня всегда таятся синяя и красная ручки, пропуск, проездной билет, туалетная бумага, анальгин и деньги (а вы, наивные, что себе представляли?). Зонт категорически оказался лишним на этом празднике жизни.

А если о расцветке пальто… не скрою, долгие годы я целенаправленно выбирала одежду цвета грязи, и брызг на мне действительно было не видно — я на редкость удачно сливалась с асфальтом. Но потом вдруг посмотрела на небо — темное. Опустила взгляд на землю — еще темнее. В последней надежде повертела головой по сторонам — везде темно, мрачно и депрессивно. Одни светофоры взбадривают, подмигивая яркими огнями. Согласитесь, этого мало для счастья? Вот я и решила внести посильный вклад в борьбу за красочность жизни, в дальнейшем не сливаясь с асфальтом, а, наоборот, на нем выделяясь — в чем весьма преуспела. Мне даже буфетчица в институте недавно сказала: «Все сейчас в черном, а на вас гляжу — глаз радуется. Входите — будто весна пришла!»

Итак, я ступила левой ногой прямо в лужу, разлившуюся у порога. Дорвавшаяся до воды туфля так радостно хлюпнула, что я поняла: ставить рядом правую ногу мне жалко. Да, это неполиткорректно, но пусть хоть она останется относительно сухой! Балансируя, я принялась выбирать для нее подходящее местечко.

В этот момент мимо пронеслась машина. Брызги окатили меня до самой макушки. Что, по большому счету, не столь уж важно, учитывая, что я не удержалась в акробатической позе и с размаху плюхнулась прямо в отвратительную жижу.

Молодая мать спасала бы ребенка, а я инстинктивно прижала к груди сумку. Там студенческие работы — не хотелось бы, чтобы они промокли до полной нечитаемости. Лишь убедившись в их сохранности, я занялась своею собственной.

Судя по тому, что я сумела подняться, сохранность была неплоха. Ну в груди колет, коленка ноет, спину ломит — мелочи жизни. А что пальто выглядит словно очень старая половая тряпка, это и вовсе ерунда. Кому какое дело до моей одежды? Жители большого города ко всякому привыкли. Может, я хиппи или бомж? Или мода сейчас такая. Носим же мы джинсы с дырками — почему бы не иметь пальто с пятнами? Зато брызги с лица и макушки быстро смылись проливным дождем.

Все правда, но такая меня тоска взяла — не описать словами. Более серьезные невзгоды переношу стоически, а тут вдруг сломалась. Бреду, мокрая и грязная, и ничего мне не мило — ни я сама, ни мир вокруг. Поплакала бы, да и того нельзя — у меня от слез мигрень.

Дорога вела мимо общежития. Несмотря на холод, одно из окон было открыто. На подоконнике, поджав ноги, сидели двое — парень и девушка, оба мне незнакомые. Представьте себе, они не целовались. Парень, макушку которого зачем-то венчала широкополая обвислая шляпа, играл простенькую мелодию на губной гармошке — не слишком умело, однако увлеченно. Странные звуки далеко разносились в тишине. Девушка же, игнорируя технику безопасности, далеко высунула голову на улицу, с удовольствием подставляя лицо дождю. Увидев меня, она улыбнулась и помахала мне с высоты, чуть не упав вниз.

Не знаю, почему, но я сама и мир вокруг вдруг оказались не так уж плохи. Да чего скромничать — чертовски мы с миром хороши, причем в любую погоду, и неважно, чистые мы или грязные. Не завидуй, любезный читатель, — ты тоже хорош. А уж читательница-то как прекрасна — загляденье! Жизнь вообще дивная штука, не правда ли?

Лекция четвертая,

из которой проницательный читатель, наконец, узнает, что же главное в работе преподавателя. Непроницательный рано обрадовался — ему тоже не отвертеться

Когда не долг бы владеть собою, я выл как волк бы. Но я не вою. Собой владею. Даже не лаю. Хоть и умею, да не желаю. Михаил Щербаков

В мой выходной рано утром раздался телефонный звонок. Неожиданно разбуженная, с трудом продрав глаза и еле преодолевая головокружение, я подняла трубку. Звонили с работы. Секретарша сообщила, что в университет прибыла прокуратура с целью изучить наши должностные преступления. В связи с чем я сегодня же должна предоставить объяснительную записку: почему я пропустила заседания кафедры такого-то и такого-то числа? Срочно, и чтоб причина была уважительной!

Читатель! С настойчивостью опытного менеджера повторю: приобретя книгу, которую сейчас листаешь, ты поступишь весьма экономно. Возможно, автор скоро попадет в тюрьму, что, как известно, резко повышает литературную ценность произведения (удивительный, хоть и несомненный факт). Тюрьма почти неизбежна, ибо прокуратура продолжает копать, а я, признаться, напрочь не помню: почему меня, черт возьми, угораздило пропустить целых два заседания за год?

Так что поклонникам, если они есть, не мешает начать сушить для меня сухари (наиболее щедрых честно попрошу лучше навялить побольше мяса), а недоброжелатели могут радостно потирать руки. Мое будущее темно и неопределенно. Да и есть ли оно у меня в принципе? Не могу удержаться, чтобы не процитировать нашего гениального министра Фурсенко дословно — любое, даже самое мелкое отступление от текста лишь испортит шедевр. «Я принципиально не согласен, что у преподавателя должна быть спокойная работа, — подчеркнул в одном из официальных интервью чиновник. — Такой в вузе никогда не было, нет и не будет. Работа — и обучение студентов, и научная — должна быть на износ».

Я наглядно представила, как начну со страшной скоростью ветшать, на мне появятся прорехи и потертости, повылезет ворс, где-то разойдется шов… ну а там и на помойку. Простодушные коллеги удивляются, что нам вечно зажиливают обещанную индексацию зарплаты. Да какой дурак станет вкладывать средства в инструмент, эксплуатируемый на износ? Его быстренько используют до полного истощения ресурса и выбрасывают. Проблема лишь в одном — когда отправишься на рынок труда с целью приобрести экземпляр на замену, выяснится, что по привычной цене можно купить лишь не менее подержанный, чем тот, который только что вышвырнул. Новенькие симпатичные приборы, мало того, что раз в десять дороже, — к тому же, увы, функционируют куда хуже старого. Это я намекаю, что, если вы загрустили о своем зрелом возрасте, устраивайтесь к нам в институт — и, пока не достигли пенсии, будете на фоне коллег считаться молодежью. Должны же и у работы в сфере высшего образования быть какие-то плюсы, правильно?

Разумеется, после звонка секретарши я в панике, отложив все дела, рванула на кафедру. Пришлось писать две объяснительных. Формулировку я слизала с коллеги: «Заседание было пропущено по причинам личного характера». Вполне разумно. Достойную причину общественного характера страшно даже вообразить. Неожиданная беседа с гражданином Путиным В. В.? Срочное выдвижение своей кандидатуры кандидатом в депутаты? Участие в спасении планеты от нашествия пришельцев-спрутов? А личное — оно безобидно. Потребуют расшифровать, что-нибудь придумаю. Обострение вялотекущей шизофрении. Неотложная необходимость провести тест на беременность. Каблук от туфли отвалился, в конце концов, вот до нужного места и не дохромала. Правда, заседания два. Так и туфель в паре, замечу, тоже.

С того дня я не пропускаю ни одного заседания кафедры, ибо мне прямо над листом с объяснительной запиской было дано откровение. Голос был, который звал утешно и даже ласково, напевая: «Дура ты, дура! До таких лет дожила, а ума ни на грош. Оглянись вокруг и включи мозги! Главное в работе преподавателя — что, по-твоему? Вовремя являться на занятия? Да пропусти ты их хоть все, никто не заметит. И не надо сказок про „самое важное — хорошо обучить своему предмету и выпустить грамотного специалиста“. Вспомни коллегу, который вместо прохождения программы играет студентам на балалайке. Все в курсе, и никого, кроме тебя, это не волнует. А уж фразу „углублять извилины, укрепить порядочность“ забудь, словно страшный сон, если не хочешь коротать оставшийся отрезок жизненного пути в изоляции от общества. Нет, втихаря можешь баловаться, но лучше не афишируй. Заруби себе на носу: преподаватель обязан делать одно — посещать заседания кафедры. Остальное — от лукавого».

Разумеется, циничный голос врал, оскверняя мой скорбный слух своею недостойной речью. Я прекрасно знала, что у преподавателей есть второй святой долг — правильно и своевременно заполнять индивидуальный план.

Но об этом потом, нельзя обрушивать на читателя столько прекрасного сразу. Вернемся к теме заседаний кафедры. Посетив ближайшее, я обнаружила поразительную вещь. Оказывается, с первого января вступили в силу новые стандарты высшего образования. Уж не знаю, как я упустила сей судьбоносный момент — разве что с праздничного похмелья. Если раньше официальной целью вузов было дать студенту знания, умения, навыки, то теперь вместо данных пережитков прошлого возникли солидные компетенции (не путать с компетентностью). А я-то продолжаю работать по старинке! К тому же нагрузка преподавателя отныне считается не в привычных академических часах, а в загадочных зачетных единицах (причем каким-то мистическим образом они хоть и не тождественны, однако друг другу равны).

Все-таки нашей страной руководят удивительные люди! Мы — жалкие прагматики, а они, очевидно, истинные прекраснодушные идеалисты, полагающие, что не бытие определяет сознание, а совершенно наоборот. Даже на фоне экономического кризиса и постоянного обнищания населения они не жалеют денег на такое важное дело, как переименование, поскольку с детской наивностью верят: назови вещь по-другому, и она изменится. Вот я впихиваю в бедных студентов хотя бы азы математики, а не проще было бы величать их академиками и этим ограничиться?

И вот что любопытно. Сколько копий было сломано из-за идеи сделать милицию полицией — но никто не знал, что эксперимент на кроликах уже проведен. За два месяца в правительстве убедились, что преподаватели пережили новые термины не дрогнув, — и с первого марта чиновники смело перешли к правоохранительным органам.

Вернувшись к компетенциям, замечу, что дома, порывшись в Интернете, я обнаружила у данного слова аж восемь значений. Какой широкий простор для творчества, не правда ли? Мы со студентами вместо решения скучных примеров можем теперь заниматься массой разнообразных вещей, и никто не посмеет возразить. И чего я, спрашивается, прицепилась к несчастному коллеге, играющему на балалайке? Он ведет практику в двух группах моего потока. Я вечно пытаюсь его убедить, что неплохо бы изучить материал, и подсовываю подробный план с номерами задач. Но кто сказал, что математика важней для компетенций, чем балалайка? Возможно, именно при звуках последней компетенции растут не хуже, чем удои молока под музыку Моцарта? Вот знания, умения и навыки подобным воздействиям неподвластны, а за компетенции не поручусь.

Выходит, делай на занятиях что угодно, главное — побыстрее, ибо по новым стандартам рабочая неделя студента длится пятьдесят четыре часа, из них двадцать семь аудиторных, а остальные отводятся на домашнюю работу. Посудите сами. Если двадцать семь поделить на шесть (мы учимся и по субботам), получится четыре с половиной. Это примерно две пары в день вместо привычных трех-четырех. Вполне логично. Порастряся казну на переименованиях, должно же государство скомпенсировать свои затраты? Преподавателей, например, теперь понадобится меньше. Конечно, на нашем заработке особо не сэкономишь, но ежели в масштабах страны, да еще добавить уменьшение расхода мела и амортизации досок, высвобождение аудиторий с последующим использованием их для более насущных нужд… курочка по зернышку клюет, а сыта бывает.

Больше поражает другое. Нет, я смирилась с тем, что нами руководят идеалисты. Но неужели ни один из них ни разу не общался с собственным ребенком — все отправляют их с глаз долой в английские колледжи и видят исключительно на фотографиях? Какой буйной, ошеломляющей фантазией надо обладать, чтобы представить студента, сидящего за домашними заданиями каждый день по четыре с половиной часа, пусть даже с привычными переменками! Я пишу фантастику и детективы, однако подобное уникальное существо не способна вообразить в самых смелых мечтах. Вот в шесть вечера оно прибыло домой, к семи поужинало, бросилось к столу — и полдвенадцатого, горестно вздохнув, оторвалось от него и доползло до постели, даже не скосив глаза на компьютер. И так ежедневно, кроме воскресенья. Впечатляет, правда? Особенно если вспомнить, что существу нет и двадцати.

Трудно поверить, но следующее заседание кафедры принесло мне еще больше незабываемых эмоций. К нам пришел Большой Начальник, а личное общение с этой выдающейся кастой действует куда сильнее, чем самые их интригующие приказы, — харизма, сэр. Даже сейчас, описывая нашу с вами жизнь в простонародном жанре баек, я дошла до явления Большого Начальника — и почувствовала настоятельную необходимость временно сменить фривольный тон. Вот вам неожиданный подарок: приятным вкраплением, словно кусочек шоколада в постной булочке, вы получите небольшой фрагмент… скажем, оды — а чего мелочиться? Возвышенным стилем и пафосом природа меня, увы, обделила, однако как-нибудь выкручусь — не впервой.

О, любите ли вы Большое Начальство так, как люблю его я, то есть всеми силами души вашей, со всем энтузиазмом, со всем исступлением, к которому только способна пылкая молодость, жадная и страстная до впечатлений изящного? Или, лучше сказать, можете ли вы не любить начальства больше всего на свете, кроме блага и истины? Не есть ли оно исключительно самовластный хозяин наших чувств, готовый во всякое время и при всяких обстоятельствах возбуждать и волновать их, как воздымает ураган песчаные метели в безбрежных степях Аравии?

Уверена, если вы живете в России, то уж по поводу песчаных метелей в безбрежных степях Аравии вы непременно с энтузиазмом закивали головой — да, да, да! Большое Начальство скрашивает наши серые будни, превращая их в непрерывный выброс адреналина. Скучающие европейцы с американцами лазают по Джомолунгмам, спускаются в бочках по Ниагарам, изнуряют себя в ашрамах — обшарили, бедолаги, в поисках экстрима планету вдоль и поперек. А у нас экстрим всегда под боком, с доставкой на дом — включай телевизор да наслаждайся. Получишь столько мощнейших впечатлений, что не только Джомолунгма не понадобится — вообще захочется до конца дней своих запереться в погребе, предварительно вырубив электричество.

А объясняется парадокс просто. Открою страшную тайну: если среди мелкого российского начальства встречаются обычные особи, похожие на нас с вами, то Большое забрасывают на Землю непосредственно с Марса. Сидел себе у кратера Виктория мохноногий спрут, думал свою инопланетную думу, и вдруг раз — перенесся к нам, по пути неожиданно изменив внешний облик и приобретя фальшивую биографию. Посмотрел вокруг — и, натурально, изумился. Кругом копошатся странные существа: едят не то, размножаются неправильно, мыслят непонятно. И начал обустраивать Россию на свой, марсианский манер. А мы простодушно ищем в его поступках нормальную человеческую логику. Вы лучше скажите себе «марсианин» — и все встанет на свои места. Вглядитесь внимательно в эти лица — внимательно, еще внимательнее. У людей такие бывают? То-то же!

Думаю, именно здесь тайна их удивительной взаимозаменяемости. Занимался Большой Начальник энергетикой — перешел на нанотехнологии. С финансов вмиг перепрыгнул на здравоохранение. Казалось бы, где финансы, а где здравоохранение, и есть ли между ними хоть какая-то связь? Жизненный опыт подсказывает — нет и не предвидится. Как же можно руководить сперва одним, а потом другим? Без проблем. Главное, быть марсианином, остальное несущественно… специализация, образование для них все равно фикция — была бы марсианская порода.

Не вполне уверена в том, как обстоят в данном отношении дела в других странах. Есть смутное подозрение, что в некоторых особо везучих Большие Начальники иногда выдвигаются из землян или в крайнем случае делегируются с мирной, солидной планеты вроде Юпитера. Однако за российских ручаюсь — все поголовно с Марса. Трудно сказать, за что подобное счастье выпало именно нам. Будем надеяться, это нравственное испытание, про которое заранее известно: остальным нациям его не выдержать, и лишь у нас есть шанс выжить в сложных условиях, феноменально развив по пути присущую славянам духовность.

Хотя нет, мы не одиноки. Как сейчас помню жуткую радиопередачу времен своего детства про Центрально-Африканскую Республику: в холодильнике у свергнутого президента были обнаружены частично съеденные им тела подданных. Тогда я ужаснулась, а теперь понимаю — туда был послан на пробу марсианин, а какой с него спрос? У нас их теперь целый десант, обжились они прекрасно, да и я попривыкла, ничему уже не удивляясь. Если вы начнете запихивать меня в холодильник, безусловно, опешу, а со стороны начальства восприму как должное — разве что постараюсь растопыриться, подобно мальчику Ивашке, которого Баба-яга хотела посадить в печь на лопате.

Появление институтского Большого Начальника на заседании нашей кафедры было не случайным. Дело в том, что математики — известные санитары леса. В том смысле, что многие из нас упираются всеми четырьмя лапами и отказываются ставить тройки тем, кто вообще ничего не учит. В результате этих невинных агнцев рано или поздно отчисляют.

Не сомневаюсь, многие читатели-родители сейчас гневно восклицают: «А вам что, жалко оценки? Маньяк ты, автор, и руки у тебя по локоть в крови. Пошто деток обижаешь?»

Не спорю, руки в крови, но по прямо противоположной причине. В моем воображении иногда возникает специальный ад для преподавателей — мир, где все работы будут выполнять их ученики. Недавно не удержалась, обрисовав картину студентам: представьте себе, что в каждой специальности заправляют люди вроде вас, привыкшие знать примерно, а не точно. Они стоят у атомного реактора (красненькую кнопочку нажать или зелененькую? Красненькая симпатичнее), сидят в кабине самолета (что положено делать раньше — приземляться или выпускать шасси? Впрочем, какая разница), проектируют дома (крыша рухнула? Но я же не виноват, что зимой выпал снег, откуда мне было догадаться?).

Больше всего меня поразила реакция слушателей. Студенты не обиделись, а пригорюнились, тоном взрослого, вынужденного огорчить малолетнего ребенка прокомментировав: «Вот вы, Александра Игоревна, даже не подозреваете, какие наши одноклассники поступили в медицинский институт. Нас хоть вы заставляете что-то делать, а они говорят — у них заниматься вообще не надо. Скоро лечиться станет страшно!»

Да, страшного кругом немало. Тонет корабль или падает самолет, и я с ужасом думаю: у штурвала стоял недоучка, незаслуженно получивший диплом, и вспоминаю все случаи проявленной мною слабости. У нас на кафедре такая нервная не я одна. Казалось бы, если тебе присылают двоечника с направлением на экзамен раз в неделю на протяжении целого семестра, не платят за дополнительную работу, зато вынуждают проводить ее тет-а-тет с испытуемым, без ассистента — надо быть круглым идиотом, чтобы не понять намека. А мы вместо того, чтобы поставить незаслуженную троечку, за деньги или без, упрямо добиваемся знаний. Иной раз даже преуспеваем в своем гнусном намерении.

Терпел-терпел наш Большой Начальник эти фортели да и явился для отеческого вразумления. Видела я его впервые, хотя была премного наслышана и как-то раз даже пыталась записаться на прием. Подробности потом, а пока достаточно знать, что я не преуспела. Личная секретарша марсианина объяснила, что для всякой земной шушеры вроде доцентов подобная честь слишком велика.

Но вернемся к заседанию кафедры. Выглядел гость, не побоюсь этого слова, достойно. Ни низок ни высок, ни худ ни толст (хотя с некоторой склонностью к последнему), ни молод ни стар. Мордатость, как положено, повышенная, лицо пышет здоровьем и довольством (да, попадаются иной раз среди Больших Начальников экземпляры на вид изнуренные, один вы несомненно знаете, однако это скорее исключение, чем правило). Солидный костюм, элегантный галстук. Короче, встречу потом на улице — не узнаю.

Впрочем, по улице такие не ходят, а передвигаются исключительно в хорошо кондиционированных автомобилях — очевидно, воздух нашей планеты плохо сказывается на здоровье бедолаг. Я же говорю — марсиане. Наиболее удачливых из них я вижу исключительно в телевизоре — похоже, данная природная среда для них наиболее благоприятна, и они всячески стремятся ее обжить. Наш красавец пока попадает в чудо-ящик редко, однако внешне мало отличим от многих его обитателей — не тех, которые шоумены (они, чтоб вы знали, делегированы к нам с планеты Венера), а тех, которые чиновники.