Подземная братва

Чумазое недоразумение как ни в чем не бывало сидело под боком и болтало ножками. Ребенку было лет девять. Курносая мордашка, черная, как у сталевара, патлы колом – умазаны до такой степени, что их не мыть, а стирать надо. Одежда не по возрасту, а главное, не по росту. Измазанное грязью подростковое пальто (Максимов в таком, но поновее, школу оканчивал, когда у родителей денег не было), огрызки шарфа завязаны под горлом и висят ниже пояса, придавая одеянию вдвойне живописный вид. На ногах армейские ботинки с ликвидированными языками – просто удивительно, как в такой обувке пацан мог носиться как угорелый, выделывая цирковые номера.

Логично допуская, что данное «чудо природы» одна затяжка уже не испортит, Максимов протянул самокрутку:

– Дерни. Только мне оставь, а то заморил ты меня, карапуз.

– Сам ты карапуз! – достойно ответило «чудо» и со знанием дела затянулось.

Дым рванулся из всех отверстий. Максимов поморщился, чувствуя себя гадким растлителем малолетних, отобрал скрутку.

– Дай сюда, помрешь же, дурачок… Ты кто такой, шкет? Гоблин подземного мира? Гремлин из местных? Бичуешь или дом у тебя неподалеку? Слушай, а может, ты террорист?

Как-то кстати вспомнился анекдот про папу с сыном, которые идут и беседуют. «Пап, вот не могу никак запомнить: кто мы такие? Гремлины, гоблины, хоббиты?..» – «Нет, сынок, мы ваххабиты».

– Сам ты террорист, – подумав, сообщило «недоразумение». – Чеченец ты, вот ты кто.

– Никакой я не чеченец, – обиделся Максимов, – я просто заблудился. Шел по городу… и вот оказался здесь. Похудел, как промокашка, а все никак выбраться не могу.

Бродяжка критически обозрел собеседника: кто тут промокашка?

– А чего это ты вдруг заблудился? В трех комнатах заблудился? Да тут иди в любую сторону – мимо нас не пройдешь.

Максимов поперхнулся прогорклым дымом, надрывно закашлялся. Ни хрена себе, в любую – полжизни можно кружить и в альбиноса превратиться.

– А сам-то ты где обитаешь, шкет? – полюбопытствовал он, уняв кашель. – Под землей имеешь пристанище или просто так, душу отвести сюда приходишь?

– Ночуем мы здесь, – отмахнулся бродяжка, – с мамкой. Много нас тут таких, неприкаянных. А чуть свет, вылазим, по городу расползаемся – дела же у всех…

– А чего ты не со всеми?

– Да бухают они там, – тяжело вздохнул ребенок. – Клякса «технаря» надыбала – у водилы со «Скорой» сперла, так у них теперь праздник души… Мамка, поди, уже надубасилась, под трубой валяется. Терпеть не могу, когда люди бухают.

Заявление прозвучало по-взрослому и в высшей степени осмысленно. Максимов внимательно посмотрел на ребенка. «Чудо» шмыгало носом и болтало ножками.

– Сможешь вывести меня отсюда? – осторожно спросил сыщик.

– А чего же не смогу? – передернул худыми плечиками бродяжка. – Только тебе, дядька, через наше лежбище пройти придется – в насосной мы обитаем. Приключения обещаю. Бурун просто так не даст тебе выйти.

– Да я уже объелся этими приключениями, – вздохнул Максимов. – Одним больше, одним меньше… Веди меня скорее!

– А ну-ка, дай еще дернуть, – потянулся малолетний бомж к окурку.

– Да мал ты еще, мальчишка! – не стерпел Максимов. – Траванешься этой гадостью, кто тебя в больницу приберет? В морг-то не возьмут!

– А кто тебе сказал, что я мальчишка? – внимательно посмотрело ему в глаза «малолетнее сокровище». – Я вообще-то девчонка.

«Какая прелесть! – подумал сыщик. – Всех девочек в этом подземном гадюшнике я успешно принимаю за мальчиков. Не женское, видимо, это дело – болтаться по подземельям».

«Нет, – бормотал про себя Максимов, вступая в непроницаемый мрак и по этому случаю держа бродяжку за шиворот, – нельзя снабдить всех обездоленных и осчастливить всех несчастных. У них понятие о счастье разное. Для одних и яхта с виллой в Палм-Бич не в радость, и флотилия не в кайф, а другим обкусанный шоколадный батончик – праздник. Мамка не нажралась, как свинья, – душа поет, зима не лютая – восторг, забил местечко в теплотрассе – счастье до ушей…»

А Ксюша между тем бухтела, как рассмешил ее этот смешной дядька, забавно грызущий черствый хлеб, – она как раз бродила по галереям в поисках развлечений – и нашла, на свою голову. В прошлый раз за крысами гонялась, в позапрошлый – крысы за ней. Злые какие-то попались, не ели, видать, давно в этом «мочепроводе», – узрели маленькую девочку и давай зубами щелкать. А она их палкой, палкой… Отважная девочка Ксюша – одно слово, «тертая калачиха».

Забралась начинающая бомжиха, конечно, далековато. Пока осваивали коридоры, вскрылись застарелые болячки, застонали новые. Казалось, этим переходам не будет конца. Бесконечные проходы, увешанные трубами, во всех направлениях, аркады между галереями со слабым освещением, технические отсеки, заставленные баками и цистернами, насосы, компрессоры, допотопные манометры… Спуск в вонючее цокольное пространство, лестница в земляном мешке, где со стен отваливались куски глины и струился песок. Перспектива плыла перед глазами…

Вот и оно, гнездование маленького подземного народца. Сухое помещение, источающее тепло и гнилостную вонь, характерную для таких обитателей. Два плафона в растрескавшейся пластмассе. Трубы – для просушки специфической одежды и… приготовления пищи. На полу – тряпье, мешковина, старые матрасы. Стайка «теплокровных» бомжей, вставшая на ночлег. Довольно многочисленная стайка. Бабы, мужики. Кто-то грозно храпел, завернувшись в нищенские лохмотья, кто-то приболел – кашлял, бредил во сне. «Пижон» в розовой вязаной шапочке и драной футболке поверх свитера вымачивал хлебный мякиш в консервной банке. Долговязый очкарик в заячьем треухе примерял стоптанные унты с помойки. Пьянка завершилась, участники застолья разбрелись по спальным местам. Культурно выпили, никого не убили. Лениво переругивались. Кого-то тошнило под трубой в нише. В литровой бутыли с адски мутным содержимым оставалось жидкости почти на треть. Поразительно, как выпили первые две трети, – по-хорошему, смерть должна наступать от одного лишь взгляда на этот, с позволения сказать, напиток…

Для колоритного Квазимодо – с обожженной левой стороной лица и парализованной правой – час спокойствия еще не настал. Бессонница терзала – на коленях вернулся к «столу», порезал руку о консервную банку, обрушился мордой в объедки – отнюдь не котлеты «де-воляй» из куриной грудки и даже не «фокаччо с пеперони». Образовалось традиционное российское блюдо: пьяная морда в салате. Он потянулся к бутылке, запрокинул голову, высосал, как дитя из соски, и сыто срыгнул.

– Ксюха, мать твою, гаденыш ублюдочный! – пьяно визжала страшная тетка, приподнимаясь на локтях. – Где ты шляешься, падла недоделанная? А ну, живо спать – не дай бог, не соберешь завтра на Гагаринской два косаря! А это че за кенар с тобой? А ну-кася, выдь, красавец, из тумана – откуда это ты взялся? От сырости?

– Ну, все! – пробормотала Ксюша, с сожалением отходя от Максимова. – Недопила маманя сегодня, не лезет в нее «технарь». Буянить будет. Извини, я пойду, ничего?

– Давай, Ксюха, – ласково потрепал девочку по загривку Максимов. – Заройся там поглубже, не вставай. Сам доработаю.

– А щас мы глянем, что за кенар к нам пожаловал… – сообщил Квазимодо, поднимая мутный глаз (в аккурат через второй проходил колоритный шрам).

Поднялись еще двое – у первого физиономия, испитая до неприличия, второй был похож на блатаря из «Места встречи», того, что напевал «Мурку» и бился в припадке, когда его муровцы в фургон грузили.

– Еще по щущуть, и глянем… – пробухтел испитой, отбирая у Квазимодо сосуд.

Урод поднялся, обнаружив сложение орангутана и рост гризли. Пьяный в дым, он шатался, пытался сцапать Максимова за воротник, чтобы подтащить к себе и пристально рассмотреть. Сыщик без труда отклонился, и уродец чуть не упал.

– Мир, дружба, граждане, – улыбаясь, объявил Максимов. – Давайте без конфликтов. Один из вас выводит меня на поверхность, а я обещаю, что завтра ОМОН не запустит в этот коллектор газ.

– Ще ты там квакаешь, поганец? – сипло вымолвил Квазимодо, делая очередную попытку добраться до Максимова.

– Куртофанчик у него знатный, – дружелюбно проговорил «блатарь», вынимая из лохмотьев ножик со стальной рукояткой. Стиснул лезвие двумя пальцами, провел по нему. Хищный оскал демонстрировал дефицит зубов. На зоне лишился. Отсидел, в бомжи подался – куда еще такому идиоту, без жилья, прописки, умения работать, а в «братаны» ни одна уважающая себя бригада не возьмет.

Курточка на Максимове была – полнейший отстой, как сказала бы дочь. Только выбросить или… бомжам презентовать.

– Хорошо, приятель, разрешим вопрос с куртофанчиком… Слышь, кинжальщик, ты перо-то свое спрячь. Вот выведи меня на поверхность – будет тебе и куртка, и прочие удовольствия, – усмехнулся сыщик.

– Ще-то не нравится он мне, – легкомысленно заявил Квазимодо, проводя третью (опять же неудачную) попытку дотянуться до Максимова. – Чистоплюистый уж больно. Не из наших.

Чистоплюйство – почти комплимент, а вот про «наших» – горькая истина, не успел Максимов менее чем за двое суток впасть в образ, хотя и старался изо всех сил.

– Он не только курточку нам отдаст… – пьяно лопотал любитель поиграть с ножичком. – Он нам все отдаст – и ботиночки, и джинсярики… А вот выйдет ли отсюда наш новый корефан – это бабушка надвое сказала…

– Какая бабушка? – хихикая, пнул близлежащую бомжиху испитой бомж и залился отвратительным смешком. – Слышь, Акакишна, это ты там чего-то надвое сказала?

– А ну, поддайте этому чмошнику, – скомандовала родительница Ксюши, погружая брыкающуюся дочь под ворох тряпочной требухи.

– Поддадим, уж не волнуйтесь, мадам, – ощерился «блатарь», приступая к хищным, вспарывающим живот действиям.

Отдельные особи всегда не прочь поживиться. Применять пистолет в качестве стабилизирующего фактора, ставить на уши «уютное» и в целом мирное лежбище абсолютно не хотелось. Помимо этих троих, никто не лез в драку. Кто-то отвернулся, кто-то натягивал на голову мешковину, притворяясь спящим. Нормальное, бесконфликтное общество. Надрывно кашлял больной, которому сердобольная тетушка растянула на лбу грязную тряпку. Пришлось кулаками добиваться авторитета в изысканной джентльменской среде, и Максимов от всей души врезал с разворота «блатарю». Мозолистый кулак смял висящую складками кожу на щеках, разбил скулу и швырнул «приверженца лагерных манер» на ободранный матрас. Лезвие воткнулось меж раздвинутых ног мирного сновидца с налитым фингалом. Еще удар – явное «архитектурное» излишество. Человек по имени «бомж» надолго и прочно вышел из строя. Квазимодо свирепел на глазах. Парализованная часть лица странным образом ожила, тигриный глаз налился бешенством. Он сделал четвертую попытку завладеть сыщиком и снова потерпел фиаско – короткий, но свирепый удар в солнечное сплетение и контрольный – точно в дышло. Направление движения потерпевшего было выбрано не случайно – мирно спящие не должны пострадать. Квазимодо с грохотом, сверкая единственным глазом, влепился в спаренный водопроводный змеевик, где в данный момент просыхала «рабочая» телогрейка, и расплылся по полу, точно шкура убитого медведя. У испитого гражданина из дрогнувшей руки выпала на матрас бутылка, и драгоценное пойло потекло тоненькой струйкой. Физиономия пьяницы отражала бурю неприятия, но протест не принимался. Максимов взял паршивца за шиворот, подвел к трубе и аккуратненько, в целом даже деликатно, вонзил лбом в равнодушный чугун. Загудел металл повышенной прочности (хотя и хрупкий по материальным свойствам). «Бомжарик» всплеснул руками и стек на пол. До утра любимый город может спать спокойно (и мирно зеленеть среди зимы).

Неспящая публика с удовольствием наблюдала за представлением.

– Ага, умылись красными соплями! – хлопала в ладошки девочка Ксюша. – Ништяк ты их, дядя! Слушай, а давай трубу возьмем и добьем этих гадов, к такой-то матери – на кой черт они нам сдались?

– А ну, цыц, шмакодявка! – отходила Ксюшу по загривку мамаша и уставилась на Максимова с невольным пиететом. Не всегда эта образина была страшна, под синюшными мешками и спутанной паклей можно было вообразить следы былой привлекательности.

– Уважаю, гражданин, – проговорило существо в очках и заячьем треухе, обретшее тихое счастье в стоптанных унтах. – Давно пора разделаться с этими негодяями. Языки бы им еще оторвать. И руки по самые ноги. И кое-что еще, о чем не говорят. Заводят тут свои порядки, понимаешь, унты пытались у меня отобрать, не окажись малы – наверняка бы отобрали. Примите мое искреннее и глубочайшее почтение, гражданин. Спешу представиться – Леша Инфузорий… гм, Веретенников Алексей Михайлович, доцент кафедры прикладной механики, кандидат физико-технических наук, бывший действительный член академии… Впрочем, эта тема вам неинтересна, уважаемый. Очень редко в наше время молодежь интересуется науками. Располагайтесь, чувствуйте себя как дома.

– Давно пора этих упырей отхреначить… – с кряхтеньем приподнялся на локтях синякастый бомж, меж ног которого красовалось лезвие, а на голове – протертая детская шапочка. – Замочил бы, на хрен, эту мразь… Прикинь, мужик, нажрутся до соплей, а потом давай отношения выяснять: кто тут посмел их, таких благородных, не уважать? От стола отлучить грозятся. А за что их уважать? Кляча – сука блатная, клейма ставить негде, сявка позорная. Бурун – последняя мразь, а корчит из себя эдакого Бубу Касторского: «Дайте мне, – говорит, – пол-литра водки, и я скажу, как вывести страну из кризиса». А Гога вообще шваль помойная, «шестерит» перед Буруном за полстакана водяры… Фросей меня звать, мужик. – Бомж приподнялся и неожиданно протянул руку: – Просто Фросей. Ты это… мужик… если выйти хочешь, не менжуйся, доведу – тут делов-то – два поворота и мостик…

– Благодарствуйте, Фрося, – с чувством поблагодарил Максимов, – непременно воспользуюсь приглашением. Но давайте несколько попозже, хорошо?

Он давно уже ощущал смутное беспокойство. Предчувствие открытия томило, и расправа над бомжами в причину данного беспокойства не входила. Густо кашлял и стонал человек, укрытый рваной мешковиной. Ему недолго осталось, если будет продолжать в том же духе. Максимов подобрался поближе и опустился на колени.

– Чего это с ним, тетушка? – спросил он у сердобольной бомжихи, незаметно для окружающих засовывая под матрас сотенную купюру.

– Хреново пареньку… – пробормотала добрая самаритянка, с интересом следя за перемещениями денег. – На сквозняке простыл, болезный. И дышит как-то плохо, послушай сам – нутря себе отбил, не иначе…

Смутное беспокойство перерастало в открытое волнение. Максимов снял тряпку со лба пострадавшего. Пареньку было не больше двадцати. Кожаную куртку покрывал толстый слой строительной извести. Перекошенное лицо сплошь исцарапано, мочка уха надорвана – кровь запеклась, как гигантская родинка. Он тяжело дышал, с пугающими хрипами, но находился в сознании – издал кашляющую автоматную очередь и испуганно уставился на Максимова. Волнение нарастало, достигая апогея. Сыщик судорожным рывком извлек из потайного кармана на молнии фото Гриши Савицкого, внимательно изучил изображение, затем, с неменьшей щепетильностью, исследовал оригинал и нашел несколько совпадений. Сердце бешено застучало…

– Ты Гриша? – тупо спросил Максимов.

Больной сделал судорожно-хватательное движение и прошептал:

– Да… А вы кто?

– А я – детектив… Разыскиваю ваше высочество по просьбе твоей мамы.

– Да неужто принц? – ахнула бомжиха.

– Да нет, – ухмыльнулся Максимов, – погоняло у него такое. Ну и забрался же ты, Гришаня…

– Постойте… – попытался привстать юноша. – Но как вы узнали, что я буду здесь?

– Работа, Гриша, у нас такая, – самоуверенно заявил сыщик. – Мы всегда обязаны знать, где искать пропавших людей. Ты лежи, лежи, не вставай. Отлежись эту ночку, а завтра мы тебя отправим в места не столь злополучные…

Грише хотелось выговориться – он повествовал, глотая слова и разражаясь приступами кашля. Он помнил, как упал – не так уж много выпил, подумаешь, полторашка «Большого». Посторонился, пропуская машину, ступил за бордюр, провалился, отбив ладони о край створа, ужасное падение, удар, и… сознание сложилось, как картинка в компьютере, и захлопнулось. А очнулся уже в густой темноте – колючей, страшной, дышать тяжело, потому что отбил не то грудь, не то спину, все тело – огромный, огнедышащий синяк. И в мыслях не было, что провалился в технический колодец – иначе действовал бы по обстановке и непременно нашел бы выход. Мыслей не было в помине – огромный ужас, не поддающийся описанию, паника, истерика. Приподняться он не мог, ноги не работали, куда-то полз, брызжа слезами, натыкаясь то на трубы, то на скользкие стены. В голове – болото, инстинкты отключились. Новый провал ввел в полнейший коллапс. Пол ушел из-под ног, пыль взметнулась, он чуть не задохнулся, резкая боль обожгла плечо, руки драло и кромсало… Но фишка заключалась в том, что до памятного тоннеля Гриша не долетел (он даже не понял, что пытается втолковать ему сыщик). Ухватился пролетом за какую-то трубу, вообразил себе, что, если полетит дальше, обязательно разобьется насмерть, вцепился в нее, обхватил ногами и, проявляя чудеса эквилибристики (а парень он вообще-то гибкий, физкультуру в школе не прогуливал), пополз, вися на этой трубе, пока не упал на что-то твердое. Не бродил он с уровня на уровень, в отличие от некоторых. Полз, теряя сознание, в хаотичном переплетении каких-то горячих труб, падал в обморок, приходил в себя, отбивался от зубастых крыс, полз дальше. Несколько раз пытался подняться на ноги, но падал, пронзенный нестерпимой болью, отдыхал, слизывая влагу с сырых стен, полз дальше. Последнее, что запомнил, – человеческая фигура, расстегивающая штаны и испуганно отпрыгивающая – не каждый день находишь человека там, где собрался помочиться…

– Люди добрые! – волнуясь, объявил на весь коллектор Максимов. – Если этот человек не загнет боты до завтрашнего утра, привезу ящик водки и два ящика закуски!

Публика не возражала. Алексей Михайлович Веретенников обязался лично проследить за здоровьем «пациента», сердобольная тетушка клялась и божилась, что в розовой молодости окончила курсы медсестер и прекрасно разбирается в медицине. Двое храбрецов торжественно уверили сыщика, что возьмут под строгий контроль поведение отрубленной троицы (если те очнутся к возвращению сыщика, на что надежды мало), так что насчет обстоятельств неодолимой силы он может не беспокоиться. К добровольцам присоединилась девочка Ксюша с куском трубы, клянясь быть примерным Гаврошем. Одно лишь предложение возникло у народа по части обещанных благ: ящик водки и два ящика закуски – это, конечно, здорово, но нельзя ли по-другому – скажем, ящик закуски и два ящика водки?

Бомж по имени Фрося вел Максимова скупо освещенными коридорами. Монотонная прогулка настраивала на доверительный лад. Выяснилось, что данный гражданин без определенного места жительства – в натуре, человек образованный. Изучал литературу по эзотерике и каббалистике и был в свое время приятно поражен, узнав, что, помимо прочих хитроумных штучек, каббалисты еще и водку гонят. Особенная у них водка, шестьдесят восемь градусов, и никакого похмелья (вот бы попробовать). Не слышал ли сыщик, где ее можно купить? А то сам Фрося – человек стеснительный, не пробивной, и вообще он бардом когда-то при Доме ученых трудился. Но с тех пор целая речка воды утекла. Пальцы скрючило, ни слуха не осталось, ни голоса, ни ума. Один талантище…

– Ну, ладно, боксер… – забормотал вдруг Фрося и как-то судорожно запрыгал. – Уже практически прибыли, здесь дорога прямая, несколько поворотов, не заблудишься. Видишь мостик над бурными водами? Переправишься по нему, влево, вправо, а там и окажешься в подвале заброшенной котельной, а там и… это самое… как ее, улица. Добежишь самостоятельно? А то у меня тут мочеточники разверзаются, за угол бы надо… По почкам неудачно врезали, так с тех пор терпежа никакого не хватает… – смущенно объяснил он.

– Удачи с мочеточниками, Фрося, – пробормотал Максимов, ускоряя шаг, – спасибо, добегу…

«Бурные воды» представляли что-то застывшее, овеянное душещипательными ароматами – словно речка Березина, в которой утонуло все Наполеоново воинство. Он перемахнул «переправу» и, сильно волнуясь, словно школьник в предвкушении первого секса, вторгся в какой-то низкий коридор, освещенный единственной лампой. Свернул налево, направо, в прыжке одолел несколько ступеней. Свобода манила, как после двадцатилетней отсидки. Куда подевалась неземная усталость? Каменная лестница вывела в подвал заброшенной бойлерной. Она действительно была заброшена. Он протискивался через обросшие грязью паровые котлы, остатки котельно-вспомогательного оборудования, расшвыривал какой-то ржавый металлический хлам – обломки труб, изъеденные коррозией муфты, рвался к рослой каменной лестнице, завершение которой далеко вверху обрамляли два оконца, и в них красовалось ночное небо. Ноги подкосились, он практически полз по ступеням, не замечая катившихся по щекам слез. Неприметная дверь, утопленная в цоколе, отзывчиво распахнулась…

И Максимов вывалился в ночь, стоял, шатаясь, не веря своему тихому счастью. Прямо перед глазами, метрах в пятнадцати, распростерлась обширная чаша в земле. Далеко внизу – метродепо. Выезд на улицу Надымскую. А на дальней стороне этой чаши громоздились высотки, в отдельных окнах еще горел свет. Рваные тучи неслись по небу, он стоял на твердой земле и с недоверием смотрел, как подмигивают звездные песчинки в разрывах туч. Это небо было шатким, неустойчивым, оно в любую секунду могло исчезнуть. Он не был под ним уже целую вечность, в течение которой, судя по всему, обзавелся страхом разомкнутого пространства…

Или не в этом причина внезапно нахлынувшего страха? Качнулись кусты в паре метрах от обрыва, выросли тени, и только сейчас Максимов обнаружил, что из расщелины прямо по курсу вьется сизый дымок. Люди сидели у костра, грелись, ждали чего-то. Ясное дело, не барды. Неужели… дождались? Не так-то просто переключаться с эйфории на полную безысходность! Не успел он осознать новые реалии, обдумать ситуацию, а главное, вспомнить разговор двух «прохожих» о том, «как шеф мобилизует городскую шантрапу через бригадиров», как четверо, рассыпавшись цепью, двинулись на него!

Максимов оцепенел, исподлобья наблюдая, как приближаются к нему четверо не самого хилого сложения – зловещие, неотвратимые, как рок. По одежде вроде не бомжи, хотя и не сказать, что джентльмены, общественники и передовики производства. Заурядный деклассированный элемент. Он вспомнил про пистолет в боковом кармане, дернулся – четыре патрона на каждого в принципе хватит! И словно током ударило от грозного рыка:

– Не шевелиться! Стреляю! – У того, кто двигался первым, в правой руке чернел «макаров», самым огорчительным образом похожий на настоящий. Ну до чего же обидно!

– Мужики, вы чего?.. – заплетающимся голосом забормотал Максимов и зашатался, изображая пьяного. – Вы чего, мужики? Я же вас не трогал…

Его уже окружили, разглядывали, как диковинного зверя, а он испуганно улыбался, что-то мямлил, не забывая пошатываться и громогласно икать. Он не мог различить их лиц, деталей одежды, только голоса и габариты…

– А это что за член? – басовито осведомился стоящий справа от стрелка – самый грузный и неповоротливый в честной компании.

– Мужики, я местный, живу здесь… мы обитаем тут, в насосной… – лепетал Максимов. – Праздник у нас сегодня, день рождения… бухаем с вечера… «Водяра» вот закончилась, на меня пал жребий добывать «беленькую»… Мужики, ну чего вы, в самом-то деле… ограбить бомжа хотите?

– Не похож ты что-то на бомжа, – рассудительно изрек человек с пистолетом. У него был зловещий хрипловатый тенор – неприятный такой, царапающий.

– Да недавно я тут, не вжился еще… – смущенно бормотал Максимов. – Как по башке четвертого дня дали, так добрые люди приютили, обогрели…

– С кем бухаем-то, товарищ? – усмехнулся третий, обладающий визгливым фальцетом.

– Ну, так это… – приободрился Максимов. – Бурун, Гога, Кляча – все сливки, с позволения сказать, нашего благородного общества… Фрося-халявщик пытался еще подмазаться, но мы ему быстро по сусалам настучали…

– Вроде есть т-там такие, – неуверенно покорябал нос четвертый, который слегка заикался.

– А это ничего не значит, – резонно вымолвил «басист» и включил фонарь. – Сейчас мы поглядим, что ты за фигура такая интересная…

Свет ударил прямо в лицо, и Максимов зажмурился, сделал попытку загородиться руками, но обладатель визгливого голоса шлепнул его по рукам:

– А ну, смирно стоять, сука!

И все четверо зависли над ним, как гранитные утесы.

План действий вырабатывался со скрипом, он уже понимал, что про усталость следует забыть, сегодня у него гибкое тренированное тело…

– Чумазый, как шлюха, – усмехнулся визгливый. – Где тебя так ободрали, чувачок?

– Ни хрена он не бомжарик, – прогундел басистый. – В дерьме измазался – и только. Физиономия, гляньте, какая интеллигентная, аж тошно. И душка характерного от него не чувствуется…

– И пусть он не с-свистит, что с кем-то там б-бухает… – пробормотал заика. – Ни хрена от него б-бухлом не пахнет…

– А ведь похож на фигуранта… – с придыханием сообщил зловещий тенор. – Гадом буду, кореша, похож, ну, прямо-таки напрашивается на ту фотку, что нам предъявили. Да это же он, в натуре! – взревел прозревший «деклассированный элемент». – Подфартило нам, мужики! Мочи его!

– А мы его ножичками! – расхохотался визгливый, и в его руке мелькнуло тонкое лезвие. – Шашки наголо, корешки! Чечеря, экономь патроны!

И началось. Единственное, о чем успел подумать Максимов, – что пистолет у компании, судя по всему, один, а ножей как минимум три штуки. И ударил первым, пока не начали тыкать, по руке, сжимающей пистолет. Удар получился мощный, сам не ожидал. Треснуло запястье, злосчастный «тенор» завопил, хватаясь здоровой рукой за больную, пистолет со страшной силой вырвало из руки и понесло куда-то в обрыв. Он замолотил кулаками направо и налево, закачался маятником. Бандиты заорали, кинулись на сыщика с ножами. Максимов взмок от усердия, лупил, особо не всматриваясь, и они не смотрели, куда бьют. Трижды он в кого-то попал, дважды – увесисто. Те матерились – и он не отставал. Под дых, в горло – не такие уж и классные специалисты, обычные «понтярщики», предпочитающие подкарауливать легкую добычу. И вдруг он вскрикнул от боли – полоснули поперек ладони. До копчика продрало! Царапнуло по правому рукаву – дай бог, чтобы не до кости… И сил уже не осталось отвешивать зуботычины – он чувствовал, как проходит энтузиазм, подкашиваются ноги. И до пистолета никак не дотянуться. Надо отходить, принял решение Максимов. Заика ударил снизу – пузо вспороть собрался, но сыщик ушел от удара, треснул подонка по загривку, когда того потащила инерция, и попятился, продолжая молотить во все стороны, вывернулся из-под тяжелой руки «басиста», рыбкой выпрыгнул с «арены» и помчался назад, к заброшенной котельной – в другую сторону нельзя, догонят, у них сил больше…

И вдруг споткнулся, рухнул на колено. Как ни странно, но это сослужило добрую службу. Рассвирепевший «тенор», собираясь взять реванш, бежал за ним, обогнав подельников, не обращая внимания на боль в сломанной руке, изготовился прыгнуть на спину. И прыгнул, живчик гуттаперчевый. А когда Максимов споткнулся, тот просто перелетел через него, перекувыркнулся в воздухе и покатился, сотрясая воздух изысканными глаголами. Максимов помчался дальше, а когда тот оказался у него на пути, пытаясь привстать, топыря клешни и шипя что-то на своем змеином, он со всего размаха пнул его носком по глазу – и того отбросило еще на метр…

Когда сыщик вкатился в котельную, за ним бежали только трое. Вопили, потрясали ножами. Максимову требовалось всего лишь три секунды покоя, чтобы дотянуться до пистолета, но он никак не мог их получить. Проще выбить заслуженный отпуск в частной организации, чем эти спасительные три секунды. Он, разумеется, споткнулся на пороге, отбился от кого-то ногой и покатился в темноту по массивным каменным ступеням. Кубарем, в «сугроб», да он же так все кости переломает! Но нельзя было останавливаться – через пролом, оглашая пространство крепкой руганью и отталкивая друг дружку, уже лезли разобиженные бандиты. Максимов сгруппировался, приземлился на пятки, но с инерцией не поспоришь – она тащила его куда-то дальше, опрокидывала, и он ударился плечом в заросший грязью паровой котел. Боль встряхнула – неужели и после этого будет жить? Каким-то чудом оказался на ногах, видел, как катились двое, а третий оказался умнее, спускался осторожно, прощупывая ступени…