Человек среди учений

– Да из соседней страны гости. Всё хотят стену между нашими странами разрушить и присоединить нашу страну к своей. Тогда их царь нашу башню разберёт, чтобы свою башню повыше сделать.

– Вы, наверное, боитесь этого?

– Что нам бояться! Понаделают дыр в стене и обратно уйдут. Они ведь без своего стенобойного напитка жить не могут, а у нас его и не бывает.

И впрямь – вот уже затих грохот. Только ветер в продырявленной стене посвистывает. Да каменщики на работу торопятся: стену заделывать.

Тем временем Перекати-небо свой шар надул. Пора, думает, дальше отправляться. Зашёл хозяина поблагодарить за гостеприимство, а тот два бокала наливает каким-то напитком пенящимся, предлагает выпить на прощание.

– Что же за напиток у тебя, – спрашивает Перекати-небо. – Стеностройный или стенобойный?

Улыбнулся хозяин.

– Не беспокойся, – говорит. – Это совсем другой напиток, он простым людям жить помогает. Выпьешь его с друзьями – и перестаёшь стены замечать.

Чокнулись они, выпили, распрощались. Взлетел Перекати-небо, глянул вниз – и в самом деле ни одной стены не видно. И пушек не видно, и танков. Такая прекрасная страна внизу расстилается, что чуть было он обратно не спустился. Но не решился. Вдруг в другом месте ему стеностройного напитка поднесут или стенобойного…

Историческое виденье смысла

Смысл – это взгляд сверху. Взгляд на траекторию движения, на динамику развития. Поэтому ключом к смыслу становится память.

Забвение подробностей индивидуальной жизни ещё не означает потерю смысла: твоя жизнь уже впечатана в твоё лицо, в твой характер, в твою дальнейшую жизнедеятельность. Но память о траектории помогает продолжать её.

Коллективные ориентиры тоже не всегда носят исторический характер. Их носителем во многом является сам коллектив, окружающий тебя. Но история даёт особые возможности по восприятию смысла коллективной жизни.

Когда же мы сосредотачиваемся на судьбе человечества, без исторического понимания обойтись невозможно. Главные ориентиры человечества видны прежде всего через восприятие его истории человеком. Правда, для одного человека знакомая ему история человечества всегда пунктирна. Но этот пунктир (частый или редкий) служит исходной основой для ориентирования каждого из нас. Ведь все мы – непосредственные участники нашей продолжающейся истории.

Не всё сводится к тому, чтобы знать историю. Необходимо ещё и чувствовать её. Знания располагают к этому, но соединить всё в единую картину может только личность.

Главная помощь, которую может оказать учение человеку, состоит не в расширении знания исторических фактов. История человечества всегда становится предметом особой трактовки со стороны учения. Переход от частных явлений истории к пониманию траектории позволяет осознать смысл, результирующий вектор. Тем самым учение даёт нам особый импульс к выработке личного отношения к событиям в жизни человечества – происходившим когда-то, разворачивающимся сейчас или возможным в будущем.

Не все учения в равной степени сосредоточены на исторической траектории жизни человечества. Некоторые не придают ей первостепенного значения, считая, что внутреннее ориентирование гораздо значительнее внешнего. Для других история человечества распадается на множество национальных историй, из которых первостепенной становится одна или несколько. Третьи считают земную историю лишь частным проявлением более масштабной истории мира.

Так или иначе, но своё представление об истории есть, видимо, у всякого учения.

Нам естественно искать тот стиль мировосприятия, который нам по душе. И всё же – осмысление ориентиров человечества нам необходимо, с каким бы учением мы ни имели дело. Ведь если учение не поддерживает связь человека с человеческим родом, то оно тем самым разрушает её или позволяет ей разрушаться.

Впрочем, существуют и такие учения. Но инстинкт самосохранения человечества не позволяет им достичь патологического масштаба.

Учение должно помочь мне увидеть и то, что вообще важно для целого, и то, что в судьбе целого важно для меня. Но именно помочь, не более того. Если эти ориентиры будут придуманными, искусственными, учение может выглядеть при этом даже особенно смазливо, как нарумяненная кокетка, но лучше мне тогда обойтись без него. Быть человеком в человечестве слишком насыщенная задача, чтобы позволить себе отвлекаться на выдумки.

Вместе с тем не устроит меня и учение, обожествляющее человечество, замыкающее на принадлежности к нему все смыслы жизни. И это виденье смысла не может быть окончательным.

Такое учение вполне может само себя считать исчерпывающим и наимудрейшим. И пытаться гипнотизировать своим самомнением нас с вами. Ах, как их много – учений-гипнотизёров, учений заклинателей!…

Философское виденье смысла

Можно было бы обозначить и другие потоки смысла, наполняющие наше сознание своими волнами. Можно (и крайне важно!) видеть нашу жизнь в свете духовного смысла, религиозного или мистического, пропитанного тайной, и вместе с тем совершенно необходимого практически. Можно говорить о космическом смысле существования всего живого. Даже некоторый оттенок смысла может стать для кого-то из нас особым ракурсом мировосприятия, основной ориентирующей силой. Но здесь становится всё труднее, всё невозможнее подыскивать такие слова, которые относились бы ко всем нам – к людям, которых учения не развели ещё в разные стороны.

Поэтому вернёмся к соединяющему нас представлению о философии – об ориентировании в главном.

Это представление напомнит нам, что на любом уровне ориентирования, в любом смысловом поле, естественно доходить до наиболее высокого взгляда на свою траекторию в нём. Естественно стараться связать её с наиболее значительными ориентирами.

И не забывать при этом, что уровней, ракурсов, направлений взгляда – много. Охватывать время от времени весь диапазон смыслов, с которыми мы имеем дело. Смыкать их в свой собственный, личный, уникальный узор мировосприятия. Если для этого недостаточно помощи одного учения, что-то мы возьмём и от других.

Ревнивые учения больше всего не любят именно этого: нашего внимания к другому опыту, к иным озарениям и находкам. До культуры философского экуменизма нам ещё далеко.

Философия служит для человека посредником между его личными потребностями в ориентировании и опытом, который накоплен другими людьми, другими поколениями, человечеством. Она не может быть сведена к одному-единственному учению. Философия – хранительница смыслов.

Ни одно учение не может претендовать на то, чтобы подчинить себе философию. Ни одно из учений нельзя отлучить от философии, не нанеся ей ущерба. Даже разрушительные учения нельзя игнорировать, если они замешаны на реальных человеческих убеждениях. То, что ты считаешь заблуждением, тоже требует внимания – хотя бы к тому, в чём же здесь состоит дезориентация. Как и в науке – отрицательный результат эксперимента тоже важен как результат. Можно просигналить: здесь тупик. Но нелепо кричать: не гляди в ту сторону.

И уж совсем странно упрекать заблудившегося (с нашей точки зрения) человека. Чтобы помочь ему выйти на верный (с нашей точки зрения) путь, необходимо опереться на его способность к пониманию и к выбору.

Само философское виденье тоже не должно становиться самоцелью. Выбрав себе нужное учение или балансируя среди нескольких из них, мы всё-таки идём с их помощью дальше. Учения могут лишь подвести человека к его особым, личным постижениям и озарениям, к возникновению и к соединению смыслов в его душе. Учения могут сопровождать меня в пути, но путь этот – мой. И он по-своему соединяет меня с другими людьми, с человечеством, со всей вселенской жизнью.

Практические замечания

o (Ракурсы восприятия) Сосредоточенная перемена ракурсов восприятия – полезное философское упражнение. Оно готовит нас к тем разворотам жизни, которые могут более жёстко вынуждать к особому взгляду на мир и на себя в нём. Полезно время от времени делать это упражнение, чтобы внутренние или внешние события не застали нас врасплох.

o (Индивидуальное виденье смысла) Держаться за своё понимание жизни, отворачиваясь от всего остального, дело нехитрое. Практическая работа начинается тогда, когда мы стараемся усвоить ориентирующие возможности того или иного учения, оставаясь при этом собой. Этот баланс между развитием и самобытностью требует активного внимания.

o (Коллективное виденье смысла) Не стоит противопоставлять коллективное мироощущение индивидуальному. Надо лишь отделить ту его составляющую, которая входит в наш внутренний мир, от всего остального, что остаётся частью внешнего мира с его социальными особенностями. Тогда мы сможем одновременно быть собой и членом любого коллектива.

o (Национальное виденье смысла) Попробуем осознать его как чувство. Если не получится, просто отследим присутствие национального в нашей жизни. В языке, на котором говорим. В привычном восприятии действительности. В культуре, которая нас окружает. Устраивает ли нас она, это другой вопрос. Космополитизм или анахоретство тоже могут стать результатом всматривания в национальное измерение своей судьбы.

o (О национальной идее) Сформулировать русскую национальную идею путём наблюдения или анализа не стоит труда. Она лишь возбудит других "формулировщиков" к пылким возражениям. Но жить руководствуясь некой не сформулированной идеей, естественным образом получается у подавляющего большинства русского народа (беда лишь в том, что им всегда правит меньшинство, занятое формулировками). Значит, может получиться и у нас с тобой. Будем принимать друг друга какими мы есть – глядишь, не надо будет и об идее беспокоиться.

o (Историческое виденье смысла) Конечно, факты истории знать хорошо и полезно. Но даже если нам не хватает этих знаний, возможность воспринимать историю у нас остаётся. Ощутим её по житейским рассказам, по сегодняшнему нашему окружению, по бесчисленным приметам – как геолог по камням восстанавливает древние катаклизмы. Мы ведь и сами живём посреди истории, так что можем чувствовать себя полноправными её участниками.

o (Философское виденье смысла) Если мы поняли, что это смысловое усилие – самое практичное из всех, полдела уже сделано. Нам остаётся лишь без устали осуществлять свою личную философскую практику. Соединять все смыслы в один-единственный смысл: смысл собственной жизни.

Глава 6. От учения к личности

Интересы учения и интересы человека

Главная сложность ориентирования среди учений – в том, что интересы любого из них отличаются от интересов отдельного человека.

Это не упрёк таким-сяким учениям, а естественный факт, очень важный для каждого из нас. Важен он и для каждого из учений, поэтому усилия многих из них направлены на преодоление этой сложности.

Путь любого учения состоит в создании своего инструментального арсенала, своей ориентирующей системы. Оно постепенно развивает (разрабатывает, обобщает, конкретизирует, осовременивает) свои идеи с тем, чтобы решать поставленные им самим проблемы. Чем больше среди этих проблем будет реальных для человека жизненных ситуаций, чем внимательнее к ним будет относиться учение, тем больше шансов для учения быть полезным человеку.

Желание быть полезным человеку вообще многого стоит. Не все учения руководствуются именно этим импульсом. Некоторые видят пользу для человека лишь в его безусловной подчинённости учению.

Интересы человека – это тот берег, от которого учение уходит в свободное плаванье и к которому оно постоянно должно возвращаться.

Впрочем, "интересы человека" звучит слишком универсально. Каждый проповедник учения тоже человек. Но если поначалу, когда он искал, его интересы были близки интересам всех тех, кто ищет, то позже, когда он нашёл и стал проповедовать найденное, интересы его постепенно меняются. То же можно сказать обо всех тех, кто оказался так или иначе ангажирован учением, кто стал не только пользоваться им в решении внутренних проблем, но и рекомендовать его всем окружающим в качестве наиболее верной системы ориентирования. Если их ангажированная и ангажирующая деятельность излишне настойчива, именно она может стать той сложностью, которая отделяет их "интересы учения" от моих "интересов человека". Той сложностью, которую мне придётся преодолеть, чтобы понять, чем на самом деле это наилучшее учение может (если может) помочь именно мне.

К интересам человека можно причислить и интересы общества, его больших или малых групп. Но если то или иное общество берёт то или иное учение на вооружение, как принято говорить, то не будет ли сведён ли мой личный выбор к тому, с какой стороны ружья находиться: прижимать к плечу приклад или служить мишенью?

Парадокс в том, что как член человеческого сообщества я заинтересован в его цельности и духовном единстве, но как личность могу скорее пострадать от социальной монолитности, нежели найти в ней источник своего развития.

Получается, что интересы учения могут опираться на разные интересы человека и по-разному им служить. Поэтому точнее говорить об интересах личности. О том, насколько учение стремится в любых "интересах человека" помочь мне нащупать свой личный ориентир, своё виденье смысла, маршрут своего пути.

Вспоминаю, как мой отец, когда врач убеждал его, кивая на рецептурный справочник, что лекарство ему необходимо, спрашивал: "А моя фамилия в вашем справочнике есть?". Хочется иногда задать этот вопрос и проповеднику универсального духовного рецепта.

Личные жизненные ориентиры – это то, что больше всего необходимо человеку от философии. Когда само философское учение описывает эти ориентиры на чисто абстрактном уровне, его значение для человечества определяется тем, найдут ли в дальнейшем эти умозрительные концепции своё реальное выражение, помогут ли они кому-то ориентироваться в его собственной жизни. Мировоззренческие принципы, моральные максимы, религиозные заповеди, модели человеческого сознания, понимание физического и духовного устройства вселенной – всё это, в конечном счёте, оживает лишь тогда, когда душа начинает понимать, куда ей стремиться.

Сказка про изобретателя правильной жизни

Случилось это в далёкой-далёкой стране, где жить людям было трудно (да и сейчас, наверное, нелегко) и поэтому жили они как попало. Среди прочих какпопадян жил там человек по имени Люм, светлая голова, изобретательнейший изобретатель. Такие он изобретал необычные вещи, что никто из его сограждан по трудной жизни не мог даже понять, для чего бы эти вещи пригодились. Зато чужеземные купцы сразу на его штучки бросались и увозили их в свои заморские страны.

И вот случилось так, что надоело Люму изобретать всякие отдельные вещи. Взял он да изобрёл прямо сразу целиком правильную жизнь. "Уж это изобретение, – думает, – никакой загранице не отдам, это уж точно своим пригодится. Жить нам всем трудно, но если правильной жизнью жить, гораздо легче становится и интереснее".

Ох, не так просто всё оказалось.

Кому ни предложит Люм своё изобретение, у человека проблемы возникают. Нелегко ведь сразу от неправильной жизни к правильной перейти. То здесь ему жмёт, то вон там натирает, то сбоку колется, то внутри жжётся. Возьмёт человек на несколько дней испробовать правильную жизнь, а назавтра уже спешит её вернуть и головой качает: нет, не годится. И никак его не уговорить, что немного потерпеть надо.

Люм даже книжку написал об изобретённой им правильной жизни, издал её на свои деньги – целых сто штук (на больше денег не хватило). Только и эти сто книжек никому не смог продать. Какой-то книготорговец сжалился над Люмом, взял у него эти книжки и обещал поторговать ими. Да так они у него под прилавком и лежали. На прилавке ему жалко было тратить место на эту книгу.

Можно было бы, конечно, самому правильной жизнью попользоваться. Но Люм считал, что не имеет он права на это. Ему-то, конечно, легче жить будет, но ведь он перестанет остальных понимать – каково им приходится. Нет, не хотел он для себя одного правильной жизни.

Решил он, что раз никому эта его правильная жизнь не подходит, надо придумывать такие жизни, которые бы людям подходили, пусть даже и не очень правильные. Этим и занялся.

Открыл Люм "Ателье по изготовлению подходящих жизней". Набрал туда всяких изобретательных работников – и закипела работа. Для каждого соорудят подходящую жизнь, на всякий вкус. Тут выкройку подгонят, там подошьют, подшлифуют, подвинтят, подправят – чтобы жизнь под характер подходила, под темперамент и даже под гороскоп. Народ в его ателье валом повалил.

Прославился Люм. В газетах про него пишут каждый день, в журналах печатают его фотографии в полный рост, по радио о его успехах сообщают даже в последних известиях. А по телевидению – если в передаче Люм не участвует, то её никто и смотреть не станет.

Все изобретения Люма стали покупать за границей, чтобы дома ими похвастаться. Правда, мало кто себе это мог позволить. Даже самому Люму не все они были по карману.

Журналисты за Люмом так и охотятся. Всё норовят выведать какую-нибудь новую подробность его жизни, чтобы написать об этом, и тогда их статью все читать будут и обсуждать на каждом углу.

Один такой охочий журналист разыскал книжку Люма о правильной жизни. Написал о ней большую статью. Тут же издатели бросились к Люму наперегонки, чтобы эту великую книгу издать, а за те первые сто книжек торговец столько денег получил, что новый магазинчик смог себе построить.

Стали важные люди к Люму обращаться, чтобы он эту свою знаменитую правильную жизнь им продал. Ну, или хотя бы дал померить. Или хотя бы издали показал!… Люм уже и забыл давно про это изобретение. Пошёл в своём ателье по шкафам да кладовкам искать, а правильной жизни и след простыл. Его изобретательные помощники давно разобрали её на детали для не очень-то правильных, но зато подходящих человеку жизней.

Соперничество или сотрудничество

Проще всего изобразить человека среди учений в виде покупателя среди торговцев, каждый из которых соблазняет его своим товаром. Достоверность этой рыночной модели часто придают, к сожалению, вполне базарные склоки между конкурирующими учениями.

Но дело тут не в сущности самих учений. Скорее в социальных особенностях сосуществования учений, в амбициях их приверженцев. Ведь если рассуждать спокойно и последовательно, никакое уважающее себя учение не должно относиться к какому-то другому учению как к сопернику.

Ты иронически улыбаешься, читатель, наивности автора? Разделяю твою иронию, но всё-таки давай обсудим это подробнее.

Если я убеждён в преимущественной достоверности того учения, которому предан, то учение, пытающееся сориентировать меня иначе, просто не дотягивает, с моей точки зрения, до этой достоверности. Может быть, оно опирается не на те средства ориентирования или применяет не те способы. Может быть, оно ошибается в выборе ориентиров. В лучшем для него случае – оно ещё ищет то, что моим учением уже найдено. А когда найдёт, неминуемо придёт к тому же, к чему моё учение уже пришло.

Значит, мне остаётся воспринимать его снисходительно и спокойно. Нет предмета для соперничества. Ведь я уверен, что всё обстоит так, а не иначе. А если не уверен, то мне просто необходимо быть внимательным к другим представлениям о жизни: вдруг они точнее моих…

Взаимное неприятие учений никак не связано с тем главным, ради чего возникает любое из них, – с помощью человеку в его личном жизненном ориентировании. Если смотреть на них в этом главном плане, то можно заметить прямо противоположные свойства: духовное взаимодействие учений, сотрудничество и разделение труда между ними.

Это утверждение может показаться идеалистическим или экстравагантным, но в нём больше содержания, чем во взаимных обличениях.

Сотрудничество учений осуществляется через личность. Через личность каждого философа, каждого ориентатора с достаточно широким кругозором. Через личное усвоение того, что найдено предшественниками. Через творческое осмысление. Через новые способы ориентирования, учитывающие опыт прежних.

Разделение труда происходит исторически. Одни учения помогают ориентироваться одним нациям, другие – другим. Иногда учение настолько пронизано определёнными традициями мировосприятия, что человек привыкает к нему с детства, как к своему языку, к своему образу жизни, и оно становится для него главным средством получения навыков общечеловеческой культуры. Есть учения, помогающие людям с особыми душевными свойствами. Некоторые учения прекрасно помогают человеку искать начальные ориентиры, а некоторые, наоборот, действенны лишь начиная с достаточного уровня развития. Были учения, сыгравшие очень большую роль в истории одного или нескольких народов, исчерпавшие её и сохранившие лишь историческое или эстетическое значение.

Впрочем, сила личного отношения человека к учению такова, что порою воскрешает давно угасшие системы ориентирования. Они снова входят в арсенал человечества. Они снова обретают последователей. И причина этому не в них, а в том, чья душа откликнулась на окаменевшее послание.