Человек среди учений

Да и мы воспринимаем каждый из своих коллективов особым образом.

Наиболее органичный, наиболее близкий к человеческой природе тип коллектива (может быть, даже прообраз коллектива) – это, наверное, семья. Семейные ориентиры теснее всего связаны с индивидуальными: и в начале жизни, когда семья ориентирует ребёнка, и в супружестве, когда происходит сращивание двух личных навыков ориентирования, и в родительской жизни, когда ориентаторами для детей становимся мы сами, и в старости, когда мы всё более вынуждены считаться с новыми, непривычными нам ориентирами следующих поколений. А всякое ли учение по-настоящему помогает нам во всём этом?…

Можно говорить и о коллективе приятельском, компанейском, дружеском. Может быть, это наименее формальный и наиболее зыбкий из возможных коллективов. Тем сложнее для нас ориентирование в нём и ориентирование с ним. Он может состоять из двух человек или из широкого разветвлённого сообщества людей, связанных друг с другом, но всегда есть что-то, что свидетельствует о его особой природе и его роли для нас. Как нам быть – в нём и с ним? Поможет ли нам в этом наше учение?…

Поможет ли оно нам в общении с компанией (или в отходе от неё), если все ориентиры её – развлечения или отвлечения? Или с такой нашей командой, которая объединена лишь общим делом? Часто считают, что это дело психологии. Но психология – это тактика жизни. Философское учение должно поддерживать нас в определении жизненной стратегии.

А значит и в том, чтобы не дать коллективу нас обезличить. Чтобы он не мог подчинить нашу стратегию своей без нашего согласия на это.

Особое место в человеческой жизни занимают корпоративные сообщества, будь то фирма, в которой я работаю, общественная или религиозная организация, в жизни которой я участвую, или государственный орган, с которым пересеклись мои интересы. Мала или велика корпорация, всегда существует проблема расхождения между личной и корпоративной ориентацией, а значит – проблема поиска компромисса.

У корпорации много преимуществ передо мной. На неё работает вся квалификация её функционеров, сам неиссякаемый опыт корпоративного существования, вся теория и практика подмены индивидуального сознания вне-индивидуальным – коллективным или иерархическим. Здесь есть, разумеется, и вполне естественное начало (трудно представить себе человечество без корпораций), но есть и другое. Стремясь к осуществлению своих задач, корпорация неминуемо прибегает к манипулированию людьми, то есть к выгодному для себя форсированному их ориентированию. Для меня, для отдельного человека, такое незаметное воздействие означает нарушение собственной ориентации, и мне необходимы способы выхода из-под власти корпоративных манипуляций. Поможет ли мне в этом моё учение?…

Это не такой уж простой вопрос. Идеологическое учение будет с энтузиазмом подчинять нас коллективным интересам. Но отрешённое от идеологии учение вовсе не обязательно будет с такой же силой помогать нам отстаивать себя. Скорее оно проявит дипломатичное равнодушие к этой проблеме.

У любого коллектива есть своя правота, свои коллективные ориентиры, которые он должен сохранять и развивать. Поэтому коллектив тоже нуждается в учении, которое будет помогать ему в этом. Найду ли я для себя общее с коллективом учение или у нас будут разные системы ориентации? Конечно, хотелось бы, чтобы индивидуальные способы ориентирования сочетались друг с другом и складывались в нечто единое, но бывает ли так? Или даже в самом идеальном случае вес оговорок превышает вес согласия? И если расхождение имеется, то мне важнее, чтобы со мной говорило об этом моё учение, а не учение коллективное, которое всегда может оказаться предвзятым к отдельной личности.

В нашей жизни много коллективных ракурсов смысла – столько же, сколько коллективов, в жизни которых мы участвовали, участвуем или будем участвовать. И особые ракурсы открываются перед нами, когда мы обращаем внимание на такие сверхколлективы, как нация, государство, человечество.

Не внимание исследователя (это другое), а внимание участника. Внимание к своим взаимоотношениям с ними.

Сказка про человечков с дерева Оаия

В тридесятом доме, на тридевятом этаже, как из лифта выйти – налево, жила девочка, которую звали Ися. Но это остальные думали, что она живёт в доме. Сама она чувствовала, что живёт по-настоящему только в уголке заброшенного сада неподалёку. Этот старый сад остался от деревеньки, которая располагалась когда-то на месте тридесятого дома и соседних башен.

Правда, яблоки, что появлялись на старых яблонях, были мелкими и кислыми, но всё остальное в саду было просто замечательно. А если в уголок, который обжила Ися, заходили драчливые мальчишки, всегда можно было забраться на развесистое дерево и затаиться там среди ветвей.

Каждое дерево в своём уголке сада Ися хорошо знала и по имени, и по характеру. Вот почему она сразу же заметила новое деревце, которое выросло за лето, пока её не было в городе.

– Привет, – сказала девочка, подбежав к нему. – Меня зовут Ися. А тебя как?

Деревце дохнуло в ответ зелёным ветром, и в имени оказались одни только гласные:

– Оаия…

Иси погладила дерево Оаия по веточке – и вдруг увидела, что вся она была в фиолетовых почках. А другие ветки – в жёлтых, в малиновых и даже в аквамариновых!… Но что ещё удивительнее, все эти почки на глазах набухали!

"Ну, всё ясно, – подумала Иси. – Настоящее сказочное дерево. Вот почему оно выросло за одно лето. Так-так, а что же будет дальше?".

Она села возле дерева, не сводя с него глаз, готовая к любым чудесам.

К любым-то к любым, но того, что случилось, она никак не ожидала.

Из почек стали вылупляться человечки!

Человечки были совсем небольшими: больше, чем с палец размером, не вырастали. И они были разноцветными! Какого цвета были почки на ветке, такими же получались и человечки. Жёлтые из жёлтых почек, малиновые из малиновых, аквамариновые из аквамариновых. И кожа у них была такого цвета, и одежда. Ведь одеждой у каждого становились чешуйки той почки, из которой он вылупился. У мужских человечков чешуйки превращались в ладненький комбинезон, а у женских – в платьице, очень изящное, как рассмотрела Ися.

Вылупившись до конца, каждый человечек некоторое время болтался на ветке, присоединённый к ней только собственными волосами: короткими (у тех, что в комбинезонах) или длинными (у тех, что в платьицах). Одни при этом распевали песенки, другие перекрикивались, знакомясь друг с другом, но через какое-то время созревший человечек обрывался и плавно, будто на невидимом парашюте, падал вниз, на траву.

Ися пробовала окликнуть их, но никто её не слышал. Осмелев, она даже попыталась взять одного человечка в руку, но рука прошла сквозь него, ничего не ощутив. Впрочем, Ися даже обрадовалась. Значит, можно просто сидеть и смотреть, что происходит.

А происходило много всего разного. Человечки очень отличались друг от друга. Фиолетовые, например, сразу начинали задираться. Они ещё болтались на ветке, а уже старались дотянуться кулаком до иноцветных человечков с других веток. Оказавшись на земле, они сразу налетали на чужих и прогоняли куда подальше. Вооружались дубинками и строили себе из веток настоящую крепость. И так кричали, что у Иси в ушах звенело.

Жёлтые человечки держались кучкой. Они защищались, как могли, от фиолетовых, но драться не хотели и искали себе место подальше и поспокойнее.

Среди аквамариновых встречались разные. Были и драчуны, и крикуны, и такие человечки, что хотели только уединиться и жить по-своему. А вот малиновым больше нравилось жить парочками.

Ещё Ися заметила, что те ветки, с которых спрыгивали драчуны и крикуны, постепенно засыхали, и новых почек на них больше не появлялось. А те драчуны и крикуны с этих веток, что были уже на земле, постепенно становились какими-то совсем прозрачными, зыбкими. Время от времени то один, то другой из них вдруг бесследно исчезал, словно лопнувший мыльный пузырик.

Но оставшиеся вояки не обращали на это внимания. К ужасу своему, Ися увидела, что целая команда фиолетовых соорудила длинную многоручную пилу из какой-то ржавой железки и принялась пилить под корень дерево Оаия – наверное, чтобы добыть материал для своей военной крепости или наделать себе оружия.

Увы, помешать им Ися не могла. Руки её проходили сквозь них. Вырвать пилу тоже не получалось: слишком крепко они в неё вцепились.

Когда фиолетовые пропилили ствол насквозь, дерево Оаия не наклонилось и не упало: его просто вдруг не стало, будто никогда и не было.

Тем временем остальные человечки – те, что не дрались друг с другом, а устраивали свою жизнь, – тоже постепенно менялись. Они становились всё плотнее, и скоро Ися могла уже дотрагиваться да них, а того, кто не возражал, даже взять на ладошку. Теперь человечки уже слышали её. Многие спрашивали у неё разрешения поселиться тут или там. Всем Ися помогала найти какое-нибудь уютное местечко. Всем, кроме фиолетовых и других драчунов-крикунов, которых постепенно развеяло по ветру.

Человечки очень любили Исю, а уж она в них просто души не чаяла. Ведь теперь в саду было такое замечательное и разнообразное население.

А когда в её уголок забегали мальчишки, мутузящие друг друга, Ися кричала им с дерева:

– Вы что! Перестаньте! Полопаетесь ведь, как фиолетовые человечки!…

Национальное виденье смысла

На вопрос о том, что такое нация, разные учения могут отвечать по-разному, придавая ответу и самому этому явлению то или иное ориентирующее значение. Существуют такие учения, которые выдвигают определённую нацию как центральный ориентир и побуждают человека всегда сверять свой путь именно по этому ориентиру. Существуют и учения, вообще не признающие за национальным виденьем смысла сколь-нибудь значительной роли.

Человеку – в его личном ориентировании – важно не столько определение нации, сколько то, что явление это существует и может участвовать в его жизни. Но когда мы ощущаем значимость своей национальной принадлежности, то начинаем искать и учение, которое помогло бы нам в этом плане.

Бывает и наоборот: когда интерес к национальному возникает как раз под влиянием учения, пропагандирующего свои взгляды. Понять что к чему нужно и в том и в другом случае.

Национальные ориентиры имеют в своей основе индивидуальные взгляды прошлого, некогда принятые и усвоенные национальным сознанием. Со временем их индивидуальное происхождение утрачивает значение. Общество "национализирует" эти ориентиры. Теперь они уже становятся точкой отсчёта для развития новых национально-индивидуальных представлений. Поэтому учение, опирающееся исключительно на обобществлённые национальные ориентиры и теряющее из вида отдельного человека, быстро устаревает. Его легче превратить в идеологию, чем обновить.

В этом примета всех националистических учений: их лозунги предназначены больше для воспламенения толпы, нежели для индивидуального использования.

Национальное происхождение учения не столь значительно, как его национальное осмысление. Учение любого происхождения может оказаться – в определённый период существования нации – сугубо национальным, если оно резонирует с устремлениями лидеров нации, её ориентаторов.

Для человека тем более дело не в происхождении учения, а в его собственном происхождении – и в том, какое значение он этому происхождению придаёт. Национальная ориентация становится для нас актуальной лишь в том случае, если наш внутренний мир нуждается в ней, если мы переживаем (рационально или иррационально) свою принадлежность к национальному сверхколлективу. Даже если в нас возбудили это чувство, мы всё же испытывает его сами. Тогда наша национальная принадлежность, наши национальные черты характера, наше восприятие национальных традиций приобретают для нас особый смысл. Нам нужно ориентироваться в этих своих переживаниях (увязывая их и с остальными). Нам нужно ориентироваться внутри нации, нам нужно ориентироваться вместе с нацией.

Вот почему учение, не учитывающее национальные особенности индивидуального мира, уходящее от национального виденья смысла, может оказаться не слишком дееспособным для человека, живущего в созвучии со своей нацией, или для человека, столкнувшегося с окружающим национализмом. Общечеловеческое не означает вненациональное, национальное органически входит в него – как важная часть человеческого опыта. Но всего лишь часть, которая не должна затмевать собой остальное.

Это похоже на законы экологического равновесия. Что-то вроде психической экологии.

Национальные ориентиры довольно своеобразны. Каждый из них представляет собой сгусток индивидуальных и коллективных взаимодействий, из которых постепенно формируется сегодняшний облик нации или страны, её направленность в завтра. Учение, выдвигающее национальное на первый план, неминуемо уходит от интересов отдельной личности, оно вменяет человеку готовые ориентиры вместо того, чтобы вовлекать его в их освоение. Тем самым оно действует, наверное, не только против интересов человека, но и против интересов нации.

От попадания в тупик спасает только равновесие между разными виденьями смысла, исключающее зацикливание на одном из них. Увы, точкой зацикливания часто становится именно национальный смысл, быстро превращающийся в националистический.

Отступление: о национальной идее

В наше время в нашей стране существует одна особая тема, которая давно является предметом постоянного обсуждения, то затихающая, то вспыхивающая с новой силой. Это тема национальной русской идеи.

Очередное оживление этой темы вызвал когда-то призыв первого российского президента к творческой интеллигенции продумать новую национальную ориентацию. Сам этот призыв многократно подвергался осмеянию, его уподобляли идеологическим указаниям вождей советской эпохи, но по сути он был вполне уместен. Во-первых, кому, как не лидеру страны, беспокоиться о её главных ориентирах. Во-вторых, когда, как не на переломе эпох, уделять этому особое внимание. Наконец, он не предлагал собственных выдумок, а звал всех, кто может, участвовать в осмыслении проблемы.

Может быть, наивно было надеяться на изобретательность интеллектуалов. Вся их изощрённость ушла на сарказмы.

Разумеется, национальную идею придумать невозможно. Можно лишь пытаться осознать её как ориентир или совокупность ориентиров. Национальное сознание развивается гораздо медленнее, чем сознание индивидуальное. Быстро возникают и рушатся только навязанные, искусственные для нации ориентиры. Но именно это даёт возможность каждому, кто внимателен к национальному развитию, сказать о том, как он его понимает. И эта многоголосица индивидуальных взглядов становится той питательной средой, которая воздействует на само это развитие.

Попробуем соединить основные смысловые ракурсы, о которых идёт речь в этой главе, применительно к развитию русской нации.

Мы увидим, что на уровне индивидуального виденья смысла эпоха завоевательных ориентиров кончилась. Зато сохранилась и даже усилилась готовность к контакту, к дружескому сотрудничеству на своей территории. Гостеприимный индивидуализм, радушный патриотизм, желание быть свободным в своём дому и доброжелательный интерес к свободе каждого, кто приходит с миром. Правда, это противоречит интересам большинства политиков, делающим свои ставки на сепаратистские или империалистические козыри и готовых манипулировать настроениями в нужную им сторону.

С точки зрения коллективных интересов, Россия пережила опыт превращения всей страны в одну большую артель. Это был крайне важный для неё опыт – и в положительном, и в отрицательном плане. Попытка вытеснить чисто коллективным, социалистическим ориентиром все остальные смысловые подходы помогла почувствовать цену каждого из них. В то же время была усилена и закреплена вечная идея ценности коллективизма и человеческого братства. Сберечь этот опыт, развернуть его не в прошлое, как стараются апологеты тоталитарного режима, а в будущее, уравновесив его с остальными ориентирами, – задача именно для России.

Если эта задача не будет решена органично, неминуемо возникнут новые испытания. Условия задачи изменятся, и решать её станет куда труднее.

Что касается собственно национального виденья смысла, здесь необходимо сказать о различии и родстве понятий "русский" и "российский". Имперское толкование слова "российский", восприятие России как некоего сверх-народа, который имеет право навязывать свою политическую волю другим, менее масштабным народам, по-видимому, отживает свой век. Оно бесперспективно и для взаимоотношения России с соседними странами (отчуждённо к ней относящимися, или по-дружески, или даже настроенными конфедеративно), и для внутригосударственных отношений. В то же время федеративное понимание этого слова набирает всё большую силу. Способность русского народа быть народом федеративным, то есть сохраняющим и собственную самобытность, и самобытность тех народов, которые погружены в него исторически и географически, является огромным его достоинством. Эта способность роднит понятия "русский" и "российский", позволяет им поддерживать друг друга вместе того, чтобы навязывать русскому народу гигантоманию вместе с комплексом неполноценности.

Мы говорим здесь лишь об ориентирах, о том, что впереди и на что можно держать национальный курс. Национальная идея сама по себе не решает никаких житейских проблем, не устраняет нищету, мешающую благополучному сосуществованию наций, не ликвидирует раковую опухоль преступности, выдающую себя за часть национального организма, не отменяет внутриполитических и внешнеполитических сложностей. Но ориентиры позволяют вырабатывать и держать нужный курс. Рано или поздно русским и российским курсом должен стать поиск внутренней свободы – и для русского народа, и для любого народа, живущего вместе с ним, и для каждого гражданина той федерации или конфедерации, которую образуют эти народы.

В той степени, в которой Россия пойдёт этим курсом, она будет набирать и международный, и общечеловеческий авторитет. Не механический авторитет большой страны, накопившей тьму оружия, а исторический авторитет создания самобытной среды национальных, этнических и гражданских отношений.

Когда социальная идея даёт максимальную свободу индивидуальному самовыражению, это способствует и её собственному развитию. Если она поддерживает каждого, то каждый будет поддерживать её, хотя бы собственным осуществлением. Кроме тех, конечно, кто использует поддержку для противоборства.

Сказка про стенобойщиков и стеностройщиков

Жил-был перелётный путешественник по прозвищу Перекати-небо. Как надоест ему жить на одном месте, надует свой воздушный шар и летит странствовать. Куда? Да куда ветер занесёт.

И вот однажды занёс ветер Перекати-небо в страну, о которой он и слыхом не слыхивал, и в книгах не читывал.

Сверху бескрайняя эта страна выглядела удивительно. Домишки в ней были крошечные – так, избушечки. Зато повсюду тянулись длиннющие стены. Как заборы на дачных участках, только участки были огромные, а заборы толстенные. Догадался Перекати-небо, что это не одна страна, а много стран, больших и маленьких, просто они друг от друга стенами отгородились. Он ведь много по миру налетался, всякого навидался. После Великой Китайской стены, например, эти-то стены и впрямь дачными заборами могли показаться.

Ещё заметил воздухоплаватель, что в каждой из выгороженных стенами стран стояла своя особая центральная башня с флагом на вершине. Чем шире страна, тем башня выше.

"Ох, какой-то вид у них воинственный, – подумал Перекати-небо. – Не иначе, как войн тут хватает". И точно: то тут, то там замечал он дымки от пушечных выстрелов, то тут, то там неуклюжими жуками ползали танки.

Знал путешественник: не стоит в чужие драки встревать. Выбрал он на самой дальней окраине самую крошечную страну с самой низенькой башней, там и приземлился.

Всё правильно рассчитал. Жизнь здесь была тихая, народ мирный. Приняли его расчудесно, пир в его честь закатили, спать уложили.

Только вдруг наутро – крики, выстрелы. Вскочил Перекати-небо, выбежал на улицу. Смотрит: около башни с флагом две толпы столкнулись. Одни с кирпичами, другие с ломами. Одни стену стараются сложить, другие не дают, тут же рушат.

– Опять стеностройщики за своё, – объяснил ему хозяин дома, где он ночевал. Хотят нашу страну надвое разделить.

– Да она же у вас и так небольшая, – удивился Перекати-небо.

– Прямо скажем, маленькая, – согласился хозяин. – Да вот стеностройщики твердят, что надо южную часть от северной отделить и две разных страны устроить.

– А зачем?

– Как зачем? Тогда вождь южан южным царём станет, а вождь северян – северным. Башни с флагами себе построят. Вот они и поят всех стеностройным напитком, от которого каждый хочет жить только с теми, кто на него похож. Да только не так уж много до него охотников. Видишь, путешественник, всё уже затихло.

И впрямь – улеглась суматоха. Только битые кирпичи на улице валяются.

На следующее утро снова проснулся Перекати-небо от шума и грохота. Выскочил из дома, а у дверей уже стоит хозяин, в затылке чешет.

– Ну вот, – говорит, – теперь стенобойщики пожаловали.

– А это кто такие?