Помоги проекту - поделись книгой:
Хун Бао кивал головой и посмеивался, почти как старик, который помог ему бежать из Китая, от Мао. Между 1969-м, когда ему удалось добраться до Франции на британском судне, и 1976-м, годом смерти Мао, Хун Бао написал пять душераздирающих романов о культурной революции в Китае. Их наперегонки издавали по всей Западной Европе, и они имели огромное влияние на всех тех, кто был склонен услышать правду об азиатском коммунизме. Критики называли его китайским Солженицыным. Хун Бао пустился во все тяжкие, производя романы, пьесы, новеллы… По его сценариям поставили несколько фильмов. После резни на площади Тяньаньмынь, в октябре 1989 года, когда иссякла последняя надежда на демократизацию Китая, Хун Бао получил Нобелевскую премию по литературе. И непосредственно после этого Хун Бао был забыт.
Однажды мсье Камбреленг, когда мы ужинали в китайском ресторане на Госпитальном бульваре, рассказал мне, как он
Они встретились на приеме. Лично мсье Камбреленг обожал приемы. Прием, как и другая форма социального маскарада, званый ужин, был для него площадкой, где меряются силами.
Он ошибался? Нет.
Между приемом и ужином все же существует большая разница. Ужин — это групповая игра с ограниченным числом участников. За ужином каждый старается блеснуть по максимуму, чтобы привлечь внимание других к своим достоинствам. Если ты умеешь себя продать, тогда ты отвоевываешь себе территорию в обществе, приближаешься к власти, начинаешь играть уже во влиятельных кругах, получаешь доступ к конфиденциальным сведениям, заводишь знакомства, перед тобой открываются двери, тебя принимают на равных в высшем свете, начинают раскручивать, приглашают в чужие проекты. На приеме в ту же игру играют сотни участников, отсюда — риск анонимности, особенно если ты дебютант. Но сам факт, что ты присутствовал на таком-то приеме, остается козырем на будущее. Золотой пулей, которой ты можешь стрельнуть на званом ужине завтра или послезавтра. «Ах, вы тоже были на давешнем приеме…»
Он ошибался? Нет. У меня были моменты тягостного одиночества на приемах? Да.
Можно сказать, что прием есть сумма одновременных ужинов. После ритуала прибытия и сообщения темы (а это — единственный момент, когда участники смотрят в одну сторону) общество разбивается на небольшие группки, более или менее мобильные. Тот, кто переходит от группы к группе, чтобы поздороваться и чтобы заявить о своем присутствии, освежает состав групп и обеспечивает его текучесть. Если ты ни с кем не знаком — беда. Тот, кто попадает на прием, но ни с кем не знаком, начинает играть соло. Случалось ли мне играть соло на приеме?
— Да, десятки раз.
Так вот, именно этим занимался Хун Бао на приеме, куда явился и мсье Камбреленг. Играл соло. Мсье Камбреленг питал естественное расположение ко всем тем, кто играет соло на приемах. Что значит играть
— Окопаться в баре со стаканом в одной руке и с сигаретой в другой, — добавил я.
— Вот именно.
Или беспечно прогуливаться между гостями, как будто ты кого-то поджидаешь. Но существуют и другие техники. Мсье Камбреленг знал одного субъекта, который на приеме прохаживался взад и вперед с двумя бокалами шампанского в обеих руках, создавая впечатление, что где-то его ждет кто-то, кто попросил его принести шампанского…
В общем… но к чему это я?
Мсье Камбреленгу часто случалось растекаться мыслью по древу. Такой он был
— Вы говорили о Хун Бао, с которым познакомились на приеме.
Да, это был прием именно в честь Хун Бао, по случаю получения им Нобелевской премии. Мсье Камбреленг не помнил, кто именно устроил этот прием. ПЕН-клуб? Ассоциация писателей или Ассоциация литераторов? В конце концов какая разница? Главное, это то, что там были все сливки Парижа и весь издательский мир. При этом всем было плевать на Хун Бао. Как мсье Камбреленг понял, что никому нет дела до китайского лауреата Нобелевской премии по литературе? А просто никто не удосуживался подойти к нему с разговором. Когда ответственный за франкофонную часть произнес несколько поздравительных слов, а Хун Бао ответил тоже несколькими словами благодарности в адрес Франции, которая предоставила ему политическое убежище, и в адрес тех, кто поверил в него, было объявлено, что буфет открыт.
— И тут, — чуть ли не криком закричал мсье Камбреленг, — тут я увидел, как вся свора рванула в буфет. Я увидел, как формируются маленькие группы вокруг тех, кто располагает властью: тут издатель, тут критик, тут директор театра, тут меценат… Хун Бао остался стоять с бокалом шампанского рядом с ответственным за франкофонную часть. Битый час несчастный ответственный за франкофонную часть, чтобы не оставлять Хун Бао одного, придумывал предметы для разговора. Но в какой-то момент, когда мне случилось проходить в двух шагах от них, большой франкофонный начальник взял меня, не знакомого ему человека, за плечи и представил мне Хун Бао, а потом бросил нас и пулей вылетел в буфет…
42
Раз Фавиола, после того как оказала мне двух-трехчасовой прием в своей постели, поведала мне афганскую легенду, конца которой не знала.
Один царь был влюблен в одну свою рабыню и в одного своего раба. Он оставил в гареме только этих двух и звал их по очереди на свое ложе. По четным дням он ложился с рабыней по имени Герина. По нечетным — с рабом по имени Эйрон. Каждый из них доставлял ему радости плоти, без которых он не мог прожить. С каждым из них он был щедр и добросердечен, но пуще всего он заботился о том, чтобы Герина не знала о существовании Эйрона, и наоборот. Так что эти двое никогда не попадали в одно и то же время в царскую опочивальню. Они жили в разных крыльях дворца, и царские слуги следили, чтобы Герина и Эйрон не знали друг о друге, никогда не виделись при своих дневных перемещениях или тогда, когда им позволялось выйти, в сопровождении мощного царского эскорта, на столичный базар.
Царь был счастлив со своим возлюбленным и со своей возлюбленной, и тот, и другая были молоды, образованны, талантливы и обольстительны. Ни Герина, ни Эйрон не жаловались на судьбу, напротив, они были счастливы, что могут разделить ложе и сладость любви с царем, полным сил, щедрым и знающим толк не только в физических ласках и радостях, но и в эротических играх, тонких беседах, в историях со смыслом и одухотворенных зрелищах, в музыке и поэзии, в изысканных блюдах и винах с редким букетом.
Но вот через некоторое время Герина и Эйрон начали чувствовать присутствие друг друга. Неизвестно, Герина ли была первой, кто уловил чужой аромат, идущий от тела царя, или Эйрон был первый, кто уловил эманации чужих прикосновений на коже своего господина, так или иначе, каждому из них стало ясно, что их господин занимается любовью с кем-то еще, с кем-то, у кого такая же власть над ним, власть обольщения. Тело царя стало для каждого из них созвездием осязательных тайн, секретных запахов и ароматов, загадочных посланий. Герина училась читать в жестах и желаниях царя истории любви, которые тот выписывал с Эйроном, а Эйрон учился читать в жестах и желаниях царя истории любви, которые тот выписывал с Гериной. Эйрону стало ясно, что аромат
Теперь, покрывая царя поцелуями, лаская его тело и растворяясь в нем со жгучей страстью, Герина на самом деле искала
Царь был на верху блаженства и осыпал милостями в двукратном и троекратном размере и его, и ее — за ту сладость, которую они ему даровали. С тех пор как Герина и Эйрон влюбились друг в друга, царь пребывал в нескончаемом экстазе. Может быть, он и отдавал себе отчет в том, что его тело стало местом свиданий для тех двух существ, которых он любил. Но он молчал и никак не менял своих привычек. Герина и Эйрон начали оставлять на царском теле послания друг другу. Герина губами написала свое имя на царском затылке. Эйрон сумел его прочесть, угадывая очертания букв по исходящему от них запаху. И на том же месте выписал свое имя. На другой день на затылке царя было начертано: «Эйрон и Герина». На третий день Эйрон написал: «Я люблю тебя». На четвертый Герина написала: «И я люблю тебя». Кожа царя покрывалась любовной перепиской. Тело царя испещряли жгучие, невидимые, судорожно-страстные слова. Пара стала делать друг другу подарки: на теле царя оставались царапинки, следы укусов, синячки… Для царя это были знаки страстных игрищ. Эйрону и Герине они служили алфавитом для обмена фантазмами. Занимаясь любовью с царем, Герина думала теперь об одном Эйроне. Занимаясь любовью с царем, Эйрон думал теперь об одной Герине. Оба измышляли все новые тактильные игры, чтобы полнее сообщить друг другу взаимную страсть. Их заговор принял форму эротического языка. Герина и Эйрон так любили друг друга, так хотели друг друга, так грезили друг о друге, что постепенно колонизировали и дух царя. Он стал повторять фразы, которые изумляли его самого, поскольку он не знал, из каких таинственных зон его существа они могли вырываться. Но Герина и Эйрон знали, где их истоки.
Эти двое были теперь готовы даже пойти на смерть, лишь бы встретиться и побыть вместе хотя бы один-единственный раз. Хотя бы на один-единственный миг слиться телами не так, не через посредство третьего тела…
Но конца легенды Фавиола не знала. Или не хотела его раскрывать.
— Продолжение придумайте вы сами, — заключила она.
43
Смерть Мадокса представила случай для всех, кто гравитировал вокруг мсье Камбреленга, сойтись и увидеть, что они представляют настоящее братство. Во всяком случае, мсье Камбреленг позвал на похороны Мадокса буквально всех своих знакомых. Мадокс был первым в истории человечества животным, которое умерло от
— Вот она, первая жертва, — сказал он нам, как только Мадокс испустил дух, — жертва
Мсье Камбреленг считал, что ничему уже не быть, как раньше, после ухода этой собаки. Участь Мадокса уготована всему человечеству и всему животному царству. И кто знает, может быть, в один прекрасный день даже и флору планеты, растительное царство, настигнет тот же бич.
К сожалению, мсье Камбреленг не был уверен, что предание огласке этого случая
— Только мы, те, кто одолел границу между реальностью и вымыслом, еще можем спастись, — говорил нам мсье Камбреленг, утирая слезу.
Тело Мадокса было выставлено в салоне на втором этаже кафе «Сен-Медар», и за сутки по меньшей мере две сотни человек пришли с ним проститься. Такое паломничество к телу
Однако этим некоторым, склонным к активным действиям, противостояли другие — те, кто опасался, что превращение Мадокса в пса-мученика может произвести иронический резонанс. Не будем подставлять себя под насмешки, говорил слепой мсье Лажурнад. Никто не поймет смысл, заключенный в смерти Мадокса, не пройдя тот тип инициации, который представлен опытом нашего сообщества.
Я хотел было спросить слепого мсье Лажурнада, который с такой точностью сформулировал свою мысль, кто он —
Хун Бао припомнил, что в Токио как раз есть памятник собаке. Но история этого представителя собачьего рода не имела ничего общего с казусом Мадокса. Токийский памятник собаке поставили жители одного квартала за ее верность своему хозяину. В течение многих лет ее хозяин, учитель, каждый день возвращался с работы поездом в пять часов пополудни, и собака каждый день выходила встречать его на вокзале. Когда учитель умер от сердечного приступа, собака еще пять лет, до своей собственной смерти, неукоснительно приходила к пятичасовому поезду поджидать хозяина.
— История красивая, — добавил Хун Бао, — но не имеет отношения к нам.
К кому — к нам? Но я не задал этот вопрос Хун Бао (еще один вопрос, оставшийся в подвешенном состоянии). Вообще говоря, хотя мне было не очень ясно,
Жорж, хозяин Мадокса, все это время вел себя с достоинством незаменимого свидетеля-очевидца. После долгих недель молчания и затворничества он вдруг стал чрезвычайно общителен. Он с церемонным видом встречал всех пришедших проститься с Мадоксом и принимал все их сочувственные жесты. Он пожал, не скрывая волнения, по меньшей мере две сотни рук и выдержал по меньшей мере сотню касаний к своему плечу, ласковых и сострадательных, которыми мужчины и женщины хотели выказать то, что невозможно передать словами.
— Он умер, а я спасся, — время от времени повторял Жорж.
В тот момент, когда я сам протянул ему сочувственную руку, он подался ко мне и сказал на ухо: «Спасибо за все, что вы написали обо мне».
В конце концов мсье Камбреленг решил, что похороны Мадокса — наше общее дело. Тем или иным образом, но наша жизнь, жизнь нас всех, должна перемениться с уходом этого животного. Нашему сознанию — сознанию
Проголосовать — за что? Никто толком не понимал, что нам надо выразить голосованием, но все же в результате нашей ажитации с демократическим привкусом вырисовалось, что Мадокса следует похоронить на собачьем кладбище на севере Парижа.
Фавиола разрыдалась, узнав результат голосования.
— Так будет лучше, — сказала она, прижимаясь ко мне, как будто после ухода Мадокса она тоже нуждалась в сочувствии. — Там мы сможем навещать его вдвоем…
Я хотел, чтобы кто-то из персонажей, ставших в некотором роде главными в моей повести, сказали мне, кто были те еще две сотни людей, пришедших попрощаться с Мадоксом. Но никому не удавалось признать более двух-трех знакомых фигур. Фавиола указала мне на почтенного господина с двойным подбородком, назвав его известным литературным критиком. Хун Бао узнал одного члена Французской академии, который был на приеме, устроенном в его честь Ассоциацией литераторов, когда он получил Нобелевскую премию. Франсуа обратил мое внимание на высокого слепого господина с белой тростью и в черной шляпе, который, по его мнению, за последние шесть месяцев провел много ночей в салоне второго этажа. Этот человек был очень похож на Борхеса, так что я усомнился в словах Франсуа. Даже Ярослава узнала двух или трех персон, бывшего польского диссидента и одного писателя-онириста, национальную принадлежность которого не слишком себе представляла, но который, по ее словам, когда-то издавал в Париже замечательный журнал под названием «L’Autre Europe». Безымянный горбун тоже заявил, что у него есть несколько знакомых среди присутствующих, и даже настоятельно предлагал представить меня одному американскому писателю, которого сопровождала юная женщина в шляпе-котелке по моде 30-х годов.
44
Вся публика, которая приезжает в Париж, систематическим образом упускает одно место редкой красоты, самое, может быть, романтическое место Парижа — собачье кладбище. Так что тем, кто читает эти строки, я дал бы совет: как только попадете в Париж, даже если на первый день у вас запланированы Эйфелева башня, собор Парижской Богоматери и Лувр, зарезервируйте утро второго дня для собачьего кладбища. Добраться до собачьего кладбища нетрудно, надо ехать на метро по 13-й линии, которая пересекает Париж с юга на север, и выйти на остановке «Мэри де Клиши». Как выйдете из метро, идите к Сене. Перейдите ее по транспортному мосту, самому банальному, с тротуарами справа и слева. Вам нужен левый. Перейдя Сену, вы попадете в округ, который потерял свое очарование, но который когда-то был местом паломничества импрессионистов и тех парижан, что искали чистый воздух и зеленую траву, — Асньер. Собачье кладбище находится на территории этого округа, на полоске земли, когда-то бывшей островом.
Кладбище называют собачьим, но на самом деле тут похоронены и другие животные: кошки, скаковые лошади, кролики, хомяки, белые мыши, птицы, рыбы и даже одна обезьяна и один лев. Это самое старое кладбище зверей на планете, его заложили сто с лишним лет назад, в 1899 году.
На подходе к кладбищу вас проберет небывалое, вряд ли знакомое вам чувство. На вас накатит вал нежности и непонятного свойства волнение: а на самом деле, это вы почувствуете, как в вас возрождается вера в человеческую расу. Внушительный портал, через который вы войдете на кладбище, расписан в стиле ар нуво парижским архитектором Эженом Пти гармонично и щедро, его волюты нарочно задуманы, чтобы ласкать взгляд и в то же время передавать ощущение ясного покоя и благолепия.
Тот момент, когда вы вступаете на главную аллею кладбища, покажется вам вступлением в другой мир. Для меня это кладбище есть мир надежды. Во всех путеводителях, предлагающих информацию о кладбище собак в Асньере, уточняется, что там похоронено около сорока тысяч животных. Что вижу я, однако, на этом кладбище, это не столько сорок с лишним тысяч похороненных тут животных, а сорок с лишним тысяч человек, не пожелавших расстаться
Да, шок, который испытывают большинство приходящих на это кладбище, именно поэтического свойства. Огромное, грандиозное количество поэзии витает над этим кладбищем. Кто-то определяет его как
Размер могилок — еще один трогательный момент, потому что они маленькие, иногда просто малюсенькие. Нельзя отогнать мысль о скромности, присущей животным по сравнению с человеком, даже после смерти. В нашей клинической мегаломании мы, представители человеческого рода, занимаем слишком много места на земле — вот первая мысль, которая пришла мне на ум, когда я впервые посетил это кладбище, благодаря мсье Камбреленгу, разумеется.
Что касается похорон Мадокса, то это был великолепный ритуал, уникальный в мировой литературе. Он дал мне еще лучше понять, почему переход границы между реальностью и фикцией больше не представляет для меня никакой проблемы. Присутствовали практически все умершие писатели, которые так и живут в Париже. Когда я увидел их всех, в тот послеполуденный час осени и остановленного времени, я не удержался и стал искать взгляд мсье Камбреленга — мне нужен был какой-то знак, что тут нет ничего ненормального.
— Это нормально, чтобы все умершие писатели, которых вы любите, пришли на похороны некоторой умершей собаки, — откликнулся мсье Камбреленг прежде, нежели я задал ему какой бы то ни было вопрос.
Там и вправду собрались с видом строгим, но дружелюбным Хемингуэй и Камю, Скотт Фитцджеральд и его жена Зельда, Сент-Экзюпери и Ален Роб-Грие, Сартр и Симона де Бовуар, Жак Превер и Раймон Кено, Герасим Лука и Тристан Тцара, Беккет и Ионеско, Чоран и Элиаде, Анри Мишо и Луи Фердинанд Селин, Борхес и Джойс…
Небо Парижа было облачным, с розоватой подсветкой. По Сене проходили время от времени баржи, груженные песком, а со стороны бульварного кольца доносился приглушенный гул машин. Казалось, что кладбище накрыто стеклянным куполом, защищающим от ветра, грязи и шума. Я увидел, как Борхес с силой вдыхал воздух, как будто попал в деревню и хотел запастись кислородом.
А может, поскольку он был слепой, воздух имел для него большее значение, чем для всех остальных,
Все были одновременно живые и мертвые, фантомы того Парижа, который был живым в моей голове и мертвым в реальности, что не помешало ему присутствовать там вместе со мной, с Жоржем, с Фавиолой и Ярославой, с мсье Камбреленгом и Пантелисом, с Хун Бао и Франсуа, как и с моим горбатым персонажем, которому я пока что не нашел подходящего имени.
Все пришли преклониться перед могилой, куда мы вместе с мсье Камбреленгом и Жоржем опустили гробик с литературными останками Мадокса. На могильной плите было выбито одно слово: МАДОКС. А Джакометти предложил нам в качестве надгробия одну из своих знаменитых статуй с нитевидными собаками, сработанными в металле.
Никакой специальной церемонией похороны Мадокса отмечены не были. У Хун Бао, правда, вдруг возникла мысль включить транзистор (который он принес с собой), чтобы сопроводить засыпание могилы выпуском последних известий. Но по какой-то совершенно ничтожной причине он на это не осмелился. Фотографий не делали, речей не произносили. Те тридцать-сорок мертвых писателей, что присутствовали на похоронах Мадокса, потом подходили ко мне по очереди — пожать руку. Сначала меня удивила такая их реакция. Если уж на то пошло, Мадокс был не моей собакой, а Жоржа. Я опять поискал взгляд мсье Камбреленга, чтобы попросить у него объяснения. Но объяснение пришло из уст тех, кто протягивал мне руку, дабы выразить соболезнование.
— Отличный персонаж, — сказал Хемингуэй.
— Beautiful character, — сказала Зельда.
— Тонкая штучка этот Мадокс, браво, — сказал Ален Роб-Грийе.
Примерно в том же духе высказались почти все, хотя некоторым не понадобилось слов, чтобы выразить то, что они думали. Чоран пожал мне руку и примерно секунду смотрел в глаза. Камю похлопал меня по плечу, деликатно покашливая. А Превер проявил свои чувства, закурив прямо передо мной новую сигарету. Кокто предпочел крепко обнять меня и поцеловать в обе щеки, а Сен-Джон Перс, повинуясь рефлексу дипломата, полез было во внутренний карман пиджака за визитной карточкой, но в последнюю минуту спохватился, что это совершенно неуместно. Андре Бретон единственный произнес все же вслух фразу, как бы обращенную ко всему собранию:
— Собаки пересекают воздух внутри бриллианта…
Фраза осталась подвешенной, похоже, это была первая строфа какого-то сюрреалистического стиха. Но никто как будто бы не ждал продолжения. Я-то знал, что Андре Бретон на самом деле цитирует однострочное стихотворение Тристана Тцары, но Тцара, я видел, стоял и улыбался, когда услышал свою строку. Произнесенное Бретоном, это стихотворение из одной строфы было больше, чем подношение Мадоксу. Но знали ли другие то, что знал я? Трудно сказать.
Один за другим призраки, которые пожимали мне руку и к семье которых я хотел бы принадлежать, покидали кладбище. В глубине души мне хотелось уйти с ними, но для этого я должен был быть мертв… Может, мне оставалась еще одна, последняя граница — после того как я столько их пересек, то сам, то с помощью мсье Камбреленга! Да, все эти люди, которых я любил и книги которых читал до последнего слова, обогнали меня на одну границу. И все же у меня за спиной тоже остались десятки границ! Я перешел самую травматичную на земле границу — между Востоком и Западом^ перешел границу между родным языком и французским, я перешел границу между реальностью и фикцией, я перешел границу между явью и сном, я перешел все границы между литературными жанрами… Границы малые и большие, видимые и невидимые, внутренние и внешние, психологические и физические, социальные и домашние, эротические и фантазийные… Когда я подходил вплотную к очередному барьеру, примерялся к нему, пробовал на крепость, он, взятый или только намеченный, был границей. Но этого оказалось недостаточно…
Последними пожали мне руку именно самые свежие мои персонажи, главные и второстепенные: мсье Камбреленг, Жорж, Фавиола, слепой мсье Лажурнад (поразительно похожий на Борхеса), несколько зеленщиков с рю Муфтар, хозяйка ресторана «У Марти», пара-тройка жителей дома по рю дю Паршан в Отейе, которые до сих пор копались в пожитках Франсуа… Самым последним покинул кладбище (в сопровождении кошки) ветеринар китайского происхождения, тот, что консультировал Мадокса.
Почему все считали, что меня необходимо оставить одного у могилы Мадокса? Чтобы я мог вернуть себе душевное равновесие? Но никакой особой боли я не ощущал, мне нечего было глушить, перебарывать… Я не пытался найти ответ на этот вопрос. Литература — вещь загадочная. Пока ты пишешь и находишься в прямой, почти мистической связи с белым листом бумаги, ты отдаешь себе отчет в том, что ты во власти каких-то сил, которые не поддаются определению. Слова, стоит их освободить, имеют право на определенные
Я очнулся от этих размышлений, только когда заметил, что солнце клонится к закату. Стайка неопознаваемых птиц закружила над кладбищем (откуда они прилетели — из Китая или из главы, где я говорил о встрече Хун Бао со старым рыбаком?)
Я стряхнул с себя фантазмы и фантомы и тоже направился к выходу с кладбища. Я и молоденькая японская туристка уходили оттуда последними. Впрочем, уже прозвонили час закрытия. Когда я вышел из-под портала в стиле ар нуво, за мной в тот же момент с металлическим лязгом захлопнулись железные ворота. Я резко обернулся, так любопытно мне было увидеть кладбищенского сторожа, но увидел только силуэт, быстро уходящий прочь среди собачьих могил. Может быть, он не хотел превращаться в персонаж моего романа.
Я направился к мосту, чтобы пешком вернуться в Париж, но вдруг увидел, что японской туристке стало плохо. Я подошел и спросил по-английски: «Are you ОК?» Юная японка вся дрожала, была бледна и еле держалась на ногах. Я помог ей сесть и почувствовал, как ее всю передернуло, когда я коснулся ее плеч.
— I am tired but it's OK, — сказала она мне.
45
Вы велели написать Вам длинное любовное письмо, чтобы заслужить право на новое свидание. Что ж, вот я пишу в лихорадке, которая все еще сотрясает меня от вычур нашей последней встречи. Что может лихорадить больше, чем мысль о той ночи, когда Вы позволили мне дрессировать на Вашем теле маленький батальон из десяти улиток. Две горсти улиток, столько их было… Меня изумило, как терпеливо Вы восприняли эти манипуляции, не такие уж безобидные. Вы не просто отнеслись к ним с пониманием — Вы отдали свое тело под эксперимент, к которому могут быть расположены не иначе как существа с богатым воображением.
Что касается меня, то я должен признаться, что никогда не заходил так далеко в дрессировке улиток. Даже тот десяток, который я выбрал для этой редкой муштры, впали, как мне теперь кажется, в глубокое смятение. Да, как для корриды с самыми искусными тореадорами приводят самых отборных быков, так и я, для наших игр прошлой ночи, отобрал десяток самых крупных и самых смышленых улиток из моего рассадника.
Вы могли сами заметить, сколько энергии понадобилось мне для их дрессировки. Вы видели, как долго пришлось мне натаскивать первую улитку, чтобы она смогла наконец самостоятельно, три раза подряд, преодолеть дистанцию от соска Вашей правой груди до соска Вашей левой груди. Вы заметили, сколько мне пришлось поработать с остальными улитками, чтобы они научились проходить гуськом осевую дистанцию между Вашими губами и Вашим лобком.
Сегодня Вы были так любезны (когда выставляли меня за дверь в пять утра), что похвалили мои достоинства хореографа. Слова, которые Вы сказали мне, Фавиола, значат для меня невообразимо много. Не стану отрицать, что в последние годы, постоянно муштруя улиток на женском теле, я приобрел некоторые навыки в обучении их хореографическим па: кружению, касанию, проходу от шеи до бедер и так далее. Однако Вы стали, с позволения сказать, ареной невиданного накала, живой ареной. Много раз мои улитки теряли голову, кружа по нежнейшей и горячей текстуре Вашей кожи. Когда они обползали Вашу левую грудь, биение Вашего сердца приобрело прямо-таки гипнотический ритм, так что одна из улиток даже оцепенела на целых полминуты.
Я уверен сейчас, когда пишу эти строки, что мог бы зайти и дальше с этими опытами. По крайней мере три из улиток научились следовать по трассе, прочерченной по Вашему телу одними моими глазами. А самая дошлая даже всползла под утро по Вашему лицу и отразилась в Вашем левом глазу.
Вы могли также видеть, какие затейливые узоры способны прочертить на Вашем теле мои улитки. Вы заметили, что каждая из них специализируется на какой-то одной геометрической фигуре: одна рисует только квадратики, другая — только кружочки, третья — только треугольнички. Та улитка, что чуть не утонула в Вашем взгляде, умеет чертить звезду Давида!
Прошу Вас поверить мне, Фавиола, прошлая ночь значила для меня больше, чем воплощение моих самых смелых фантазий: по сути дела, я спровоцировал встречу и стычку между двумя эротическими энергиями. А кульминация наступила в час ночи, когда Вы заснули, распятая улитками. В тот момент одна улитка сидела на Вашей левой ладони, одна — на правой, одна — на стопе левой ноги, одна — на стопе правой, одна улитка на левом плече, одна на правом, одна на лбу, одна на лобке и по одной на каждой груди. Ваш сон был делом святым, и клянусь, весь тот час ни единая из десяти улиток не посмела пошевельнуться. Когда Вы проснулись, Вам показалось, я знаю, что они задвигались в полном беспорядке. Но на самом деле они просто выполняли довольно сложную рекогносцировку. Улитки с груди начали долгое путешествие к стопам, а те, что на стопах, стали передвигаться к ладоням. Улитки с ладоней вскарабкались на плечи, встретились там, где в горле у Адама застряло яблоко, приветственно пошевелили рожками и пустились в разные стороны, одна — на лоб, другая — на лобок. Улитка со лба переместилась на Вашу левую грудь, а улитка с лобка — на правую… Да, я признаю, что в тактильном смысле Ваши ощущения говорили скорее о беспорядке. И все же, и все же не могу выразить, с какой точностью мои десять улиток сходились и расходились, вытанцовывая весь этот менуэт на Вашем гармонично-неподвижном теле…
Сейчас, когда я пишу вам эти строки, мои улитки, усталые, погрузились в сон. Они спят и видят сны, а их рожки подрагивают, и я вижу, как от них исходят тонкие струйки дыма. Может, они и вправду видят сны, почему бы улиткам не иметь такого права? Может, сны улиток, когда они яркие и им тесно, выбиваются наружу и тают в атмосфере.
Нет, Фавиола, не пытайтесь склонить меня к показу этого номера на публике. Нет, даже мысль позвать для начала нескольких друзей, нескольких посвященных в
Поскольку я знаю, что Вы обожаете любовные письма, но не слишком затянутые, я закругляюсь. С одной только просьбой: я только что обнаружил, что одна из моих десяти улиток заблудилась где-то на Вашем теле, и я прошу Вас вернуть мне ее. Сегодня утром, в пять, когда Вы вдруг велели мне уйти, я был так ошеломлен, что без единого слова протеста сгреб своих улиток, как игрушки, и ушел, не пересчитав их как следует. Так что я прошу Вас вернуть мне недостающую улитку.
С бесконечной неспешностью и нежностью,
М.
46
Безотходная переработка 100 %, не засоряем планету. ZARA CASUAL LINEN SINCE 1975 XL. Внимание: двустороннее движение, смотрите налево, потом направо. G. Lalo Boutique Made in France. Овощ — 100 %, консерванты — 0 %. Вкусовые качества плюс олигоэлементы. ABIV1988-2,50. Перевозка денег. Мужская сила по более низким ценам. Не храните сбережения в кубышке, берем под пять процентов. Станция Пон-Мари закрыта с 3 по 25 мая 2009. Diesel for successful living. Для детей до 10 лет бесплатно. OR CAVALIERI ORIGINAL VERA PELLE MADE IN ITALY. 6 дней модные бренды по сниженным ценам. Viva Cuba. Верьте детям: ультра-комфорт. Сигнал тревоги. Проездные, единые предъявляйте. Омега-3, кальций, витамины, гарантия качества. Равнодушие ранит хуже, чем цепи. Правила пользования и безопасности. Хочется стать суперменом? Починка SOS. France Scooter. Средиземноморье при финикийцах, как выглядела цивилизация, которая дала нам алфавит? CRUMBLE THE SHIRT FOR MEN. При покупке одной вещи вторая — бесплатно. Расклейка объявлений запрещена. План квартала. Le plan du quartier. Между войной и миром, Триумфальная арка — свидетель истории. Все, чтобы найти счастье. Arch Contour Isotoner Secret Sole. Март 2008 — концерты live на всех этажах. Поиграйте в торгаша: продавайте, покупайте, перепродавайте. Speak Wall Street English. MIDAS без rendez-vous. Северный дом, креативные шкафы. В целях вашей безопасности не стойте, пожалуйста, между заграждением и перроном. FREE LINK. Printed in Germany. Assembled in China. Частная собственность, играть в мяч запрещено. Останки перенесены с Троицкого кладбища. Внимание пешеходов! Переход в 2 потока! Бдительность и чистота. Я люблю мой квартал и убираю экскременты за моей собакой. RENT A CAR 29,29 euro в день. Leader price доставляем на дом. Платная стоянка MONEO. Pizzeria Ristorante Delfino. Новое и б/у. Курсы магии, удивите своих друзей. Для мужчин и для женщин, по четвергам также и ночью. Оптовик, все для электрики и вентиляции. Кибер-кафе, игры в Интернете. Clean pressing кожа и кожа навыворот. La Halte des Taxis. Салон Среди цветов. ZARA CASUAL LINEN SINCE 1975 XL. Во время движения держитесь за поручень. Курить воспрещается. No smoking. Vietato fumare. Rauchen verboten. Обновление одежды. Свадебные платья. Профсоюз собственников жилья, самоуправление. Остановка Аэропорт Пасси, 1002–1909. Билеты. Проход для пожарных. Музей вина, ул. Водники. Газон на реставрации с 15 октября 2008 до 15 мая 2009. ВЫЕЗД. Стоянка запрещена (кроме инвалидных машин). КЕНКЛУБ, бассейн, фитнес. ПЕЛ ФОРТ, попробуйте светлое, не пожалеете… Не ходите по путям, опасно для жизни. На период реставрации открыто. Двуязычные портативки. Сдается в аренду. Соленое, сладкое, жирное — в меру и без вреда для здоровья. Я сплю на МАТЕЛСОНЕ, а ты? JET TOURS. Удачные путешествия — те, что остаются в памяти. WHO DARES THE RIDE? Входа нет. Passaggio vietato. Prohibido el passo. Откройте закулисье «Ролана Гарроса». Франция богата… бедняками. Экзотические продукты WASENG. Король кускуса. Вход только для персонала. Чтобы открыть ворота, нажмите на кнопку. Кнопка прекращения подачи электричества в случае падения пассажира на рельсы. CRUMBLE THE SHIRT FOR MEN. Салон старых книг и печатной продукции. Радиология, маммография, эхография. Места для пожилых, инвалидов, ветеранов войны, беременных женщин и пассажиров с детьми. FORCE G POWER МАХ. Торговые площади в аренду.
День открытых дверей 29 марта. Брассерия Вивальди. Несравненное Лидо. Сберкасса. Бальтазар, свободолюбивый характер. THIMBERLAND MANMADE OUTSOLE U.S. Pat. No D475,834. Салон студента: выбираем профессию. Замки, затворы, охранная сигнализация. Супермаркет БИО. Ковры шерсть и плюш, линолеум. Установка любого оборудования. Лицензия. KIKKOMAN SOY SAUCE naturally brewed… FREE LINK PANTA SHOP 98 % COTON 2 % ELASTHANNE.
Поначалу слова из зеленого блокнота показались Ярославе совершенно бессмысленными. Впрочем, Ярослава вообще осилила целиком только две первые страницы. Поскольку на остальных девяноста восьми текст продолжался в том же духе, Ярослава стала перескакивать, пропуская большие куски. Ну и ну, думала Ярослава, такое скопище слов на сотню страниц… не иначе как творчество сумасшедшего. Ни одна фраза не связана с другой… впрочем, не это ли было целью того, кто тщательно вывел их на бумаге при помощи ручки с черными чернилами?
Так какова же была цель автора? Кому доставляло удовольствие до бесконечности копировать в блокнот банальные словосочетания с рекламных щитов, с дверей и ворот, из метро, с витрин и с ярлыков всякого вида и сорта?
Читая и перечитывая слова, обороты и фразы из блокнота, Ярослава уловила все-таки, что логика тут присутствует. Они не были сгруппированы по темам, но все же тот, кто их записал, постарался
К двум часам ночи, одолев еще несколько десятков страниц со словесным конденсатом, выжатым из всего чего угодно, Ярослава вспомнила, что на тротуаре, где она подобрала этот блокнот с зеленой корочкой, валялась еще примерно дюжина таких же блокнотов. Ни минуты не колеблясь, Ярослава обулась, накинула плащ и бегом бросилась к тому месту, где она выловила блокнот.
Оказавшись у дома на рю дю Паршан, она увидела, что вещевой курган стоит целехонек. Может быть, кто-то из прохожих слегка и порылся в нагромождении мебели, кухонной утвари, книг и шмоток, выкинутых из окна, но конфигурация кургана радикальным образом не изменилась по сравнению с той минутой, когда она подошла к нему в первый раз вместе с тремя детьми семейства Лажурнад, которых она забрала из школы и провожала до дому.
Ярослава сразу узнала ящик, откуда четыре часа назад она извлекла, абсолютно наугад, один блокнот в зеленой обложке из целой груды других таких же. Первым ее импульсом было немедленно перелистать все блокноты — проверить, не исписаны ли они все таким же манером, что и тот. Но боясь, что вдруг ее кто-то застукает, да хоть бы и сам владелец имущества, Ярослава сгребла в охапку сразу все и быстро ушла, прижимая их к груди.
Да, интуиция ее не подвела. Все тринадцать блокнотов были исписаны
Поделиться книгой: