Синдром паники в городе огней

В смятении, прямо-таки потрясенная этим удивительным открытием, Ярослава попыталась установить хронологию блокнотов. Но безуспешно, потому что на этот счет не было никаких критериев. Их владелец не проставил ни одной даты, нигде. Ярослава решила прочесть все, без пропусков, очень внимательно, в надежде, что этот конгломерат слов и выражений все же скрывает историю, нарратив.

Чтение заняло у нее два месяца.

47

— Шедеврально! — воскликнул мсье Камбреленг, тоже прочтя, от корки до корки, причем всего за три дня, эти четырнадцать блокнотов в зеленой обложке. — Шедеврально! — громогласно повторил он, с жаром обнимая Ярославу, после чего поскакал через ступеньку в салон на втором этаже кафе «Сен-Медар», чтобы сообщить нам событие века: литература не умерла, некто нашел путь к живому слову.

Мсье Камбреленг заставил нас всех прочесть строчка за строчкой, слово за словом, четырнадцать найденных блокнотов. Несколько раз он организовывал читки, на которых каждый по очереди зачитывал вслух по двадцать страниц.

— Вы отдаете себе отчет, а? Отдаете ли вы себе отчет в том, что мы имеем дело с первым анонимным современным романом? Соскоб с города, а?

Мсье Камбреленг заходился от восхищения: подумать только, какой-то одиночка, анонимный автор, предпринял такой сизифов труд: собрать натуральные слова с кожного покрова города, из нутра города, со всех этажей городского инферна (мсье Камбреленг в последний момент решил, что словосочетание «городская цивилизация» слабовато).

— Что такое Париж, в сущности? Книга, разве нет? В наше время большие города превратились в самые настоящие книги, разве нет?

Никто не мог бы возразить мсье Камбреленгу. Города и вправду испещрены словами, то есть они стали самыми настоящими книгами. Улицы — все в словах, здания прикрыты словами, то же самое можно сказать и о вокзалах, подземных переходах, залах ожидания… Нет такого промышленного объекта, который остался бы ненадписанным. Анонимный автор же просто-напросто скопировал все эти надписи к себе в блокнотик, то есть экстрагировал слова из их естественной среды и перенес на бумагу.

— Какой труд, какой труд, какой труд! — прямо-таки вопил мсье Камбреленг от счастья, что наконец-то встретил автора, который по-настоящему работает.

Этот человек, эта скромная душа (он даже не подписывает свои блокноты, ни на первой, ни на последней странице), этот гениальный анонимный автор предпринял настоящую исследовательскую работу. Он извлек слова из самых неожиданных и недоступных мест города. Конечно, по большей части это были формулы, собранные с вывесок, с рекламных щитов, с указателей улиц и с табличек туристической информации. Еще он списал тысячи слов с дверей разных контор, ресторанов и бистро, с мостовой и с перекрестков, со стен метро, вокзалов и магазинов. В то же время он собрал и письмена с привкусом тайны, которые встречаются только на крышках канализационных люков, на металлических опорах мостов или в туннелях метро. Значит, этот человек спускался, в поисках слов, в городскую канализацию, в катакомбы Парижа, в подвалы разных домов, в подземелья… Анонимный автор не пропустил и десятки гостиничных холлов, вестибюлей публичных зданий и частных фирм, прочесал сотни ресторанов, от дешевых до класса люкс, посетил бассейны и гимнастические залы города. А сколько слов было извлечено из больших парков, из музеев, из галерей искусств! Ничто не ускользнуло от анонимного автора, даже катакомбы Парижа. Может быть, его труд растянулся не на один десяток лет…

Мсье Камбреленг различил в огромной массе слов и выражений, складированных автором в блокнотах, два типа вербальных сегментов: мобильные и устойчивые. В отношении устойчивых все было ясно: их списали с твердых опор. Но ведь анонимный автор зафиксировал и тысячи мобильных слов, слов, которые передвигаются по городу, будучи занесены на майки, сумки, шляпы, кепи и на другие разновидности одежды и обуви.

Зараженные энтузиазмом мсье Камбреленга, мы так и видели анонимного автора — как он сидит на террасе кафе где-нибудь на оживленном перекрестке и лихорадочно заносит в блокнот слова, которые расхаживают мимо него, имея опорой людей, машины, автобусы, мотоциклы, велосипеды, детские коляски, наручные часы, палки и трости, униформы всех видов, от тех, что носят полицейские, до тех, что носят военные.

Что правда, то правда, слова заполонили большие города, слова снуют по городу, как быстрые букашки, каждый день индустрия общества потребления выплескивает на нас свежую порцию слов, все новые и новые комбинации слов и цифр, все новые и новые символы и знаки. Мы все носим на себе слова. Чуточку терпения — и можно в любой момент сделать список слов, которые живут на нас, как паразиты.

Чтобы убедить нас в этом, мсье Камбреленг попросил меня залезть на стул и снять пиджак.

— Скажите нам, пожалуйста, что написано на вашем пиджаке, — попросил он меня.

— ZARA CASUAL LINEN SINCE 1975 XL, — ответил я.

— И все?

— Стирать при 30 градусах, — добавил я.

— Прекрасно, — продолжал мсье Камбреленг. А теперь я попрошу вас снять ремень. Что написано на вашем ремне?

— OR CAVALIERI ORIGINAL VERA PELLE MADE IN ITALY, — ответил я.

Мсье Кабреленг попросил меня снять и рубашку. Что написано на моей рубашке? На моей рубашке написано: CRUMBLE THE SHIRT FOR MEN… А на моих башмаках, что написано на моих башмаках? На моих башмаках написано: THIMBERLAND MANMADE OUTSOLE U.S. Pat. No D475,834.A на джинсах, что написано на моих джинсах? На моих джинсах написано: FREE LINK PANTA SHOP 98 % COTON 2 % ELASTHANNE…

— Видали, видали? — кричал мсье Камбреленг. — Мы окружены тайнописью, чернокнижными письменами, магическими формулами. И никто не пускает их в оборот, никто… Можно подумать, что у вас нет глаз, что у вас нет ушей. Город — весь в знаках, люди — все в знаках, ваша одежда, от галстука до трусов и от шляпы до носков, покрыта знаками… Но и писатели, и читатели проходят мимо этих слов, как если бы их не было вовсе, хотя они обитают на нас, сожительствуют с нами в наших домах… даже сами орудия письма — все в татуировке из слов и безупречных формул…

Поскольку кое-кто из нас имел при себе портативный компьютер, мсье Камбреленг призвал нас прочесть, что там написано. На моем было написано: TOSHIBA CHOOSE FREEDOM INTEL INSIDE.

Те, у кого компьютеров при себе не было, разглядывали, что написано на их ручках и карандашах.

— На моем карандаше написано: BIC MatiC 0,7 mm № 2, — объявила Фавиола.

— А на моей ручке написано: PIERRE BALMAIN ADL Partner, — сказал Пантелис.

Мсье Камбреленг был взволнован до глубины души, и ему удалось ввести и нас в такое же состояние экзальтации. Да, эти четырнадцать анонимных блокнотов представляли собой революцию в литературе, они открывали простор для исследования, предлагали новый подход к литературному акту. Перед нами был случай абсолютной оригинальности, перед нами был новый литературный язык. Тем более что анонимный автор не копировал просто так, все подряд, мобильные и устойчивые слова города. Нет. Этот человек чередовал слова мобильные со словами устойчивыми, рекламные лозунги со всякого рода информативными выражениями, названия улиц с инструкциями по уходу за товарами и так далее и тому подобное. То есть анонимный автор стремился, через затейливое соседство слов, к некоей музыкальности, он выстраивал текст, творя его внутреннюю гармонию. По этой причине архитектура его текста была безукоризненной, он был удобочитаемый.

— По крайней мере я лично, — заключил мсье Камбреленг, — не скучал ни единой секунды.

48

Мне трудно передать, сиятельнейшая мадемуазель, что я перечувствовал за нашим вчерашним ужином тет-а-тет. Когда я увидел, как накрыт стол, я вдруг понял, уловил смысл некоторых вещей. От посуды, от приборов, от салфеток, от ароматизированных свечей — в общем, от всего ансамбля с кулинарно-вкусовой коннотацией — исходил эротизм столь же тонкий, сколь отчетливый. Где, где Вы взяли, Фавиола, серебряные ложки с такими зовущими изгибами и вилки с так откровенно обнаженными зубцами? Где Вы взяли ножи с такими мужественными рукоятками и стаканы с такими алчущими губами? Никогда, клянусь Вам, никогда я не видел мелкие тарелки, распростертые с такой чувственностью, и суповые тарелки, с такой невероятной нежностью опустившиеся на мелкие. Меня потрясли эти тайно-трепетные отношения между двумя тарелками: супная тарелка налегала на мелкую стыдливо и застенчиво, а ту как будто распластывало на скатерти ожидание и предвкушение.

Все предметы на столе были как бы в легком дурмане от тепла и всполохов двух зажженных свечей. В хрустальных стаканах множились манящие формы, отливающие неясными желаниями. Ножи безоружно нежились на салфетках с розовым кружевом, напоминающих малюсенькие невинные платьица. А три цветка неизвестного мне вида так церемонно и сокровенно выгибались над вазой, где стояли, как будто это были три гейши.

Чувственной и слегка от этого жмущейся показалась мне и скатерть. Навевая смутные мысли о лавандовых полях Прованса, необыкновенно мягкая на ощупь, несмотря на некоторую свою подкрахмаленность, она, собственно, первая и возбудила меня, когда я увидел, как стыдливо старается она натянуть подол на внушительные икры четырех ножек стола. Клянусь Вам, Фавиола, стол эбенового дерева, за которым мы ужинали, имел рубенсовские формы. Всеми своими изгибами он отвечал самым нашим неизреченным фантазиям.

Корзиночка для хлеба была, как гарем, приютивший трепет и ожидание десятка маленьких грудок: молочно-белых, розовеющих, припудренных либо маковым, либо другим галлюциногенным семенем.

Ваза для фруктов, воплощенная женственность, навевала картину дионисийской оргии, где сошлись яблоки, груши, сливы, виноград, мандарины, бананы, спелая смоква и другие экзотические фрукты, — встреча Востока с Западом под градом изюма и чищеного ореха.

Как передать неизъяснимую робость момента, когда я, уже безусловный пленник, сел за стол перед этим ландшафтом, предназначенным к тому же для возбуждения всех моих пяти чувств? Я сразу понял, что съеден-то буду я — этим виртуозным натюрмортом, обонятельным, зрительным, слуховым, осязательным. Впрочем, я сдался в первую же секунду. Я обожаю попадать в плен вот так, без предупреждений. Все мои сигнальные системы смолкли, все фразы, которыми я обычно оттягиваю безоговорочное сложение оружия, испарились из мозга.

Когда Вы принесли супницу, доверху заполненную вкусовыми посулами, выходящими за грань кулинарной сферы, оживились даже обе суповые ложки. В ореоле полупрозрачных паров, словно бы предназначенных для прикрытия мыслей о наготе, супница напоминала тех беременных женщин, которые дразнят желание тем сильнее, чем больше у них растет живот. Признаюсь Вам, Фавиола, что в тот момент, когда Вы подняли крышку супницы, мое сердце забилось безумно и меня окружили фантомы ароматов-афродизиаков. В тот момент я бы не определил, был ли это луковый суп, томатный или огуречный… мои вкусовые сосочки, возбужденные до предела, тотчас же прервали всякий рациональный диалог с моим мозгом, отказавшись посылать мне информацию о том, что с ними делается. Я просто чувствовал, что они возбуждены и безвозвратно тонут в смаковании супа. Мои пальцы как бы плутали в воздухе, дирижируя томной ложкой, которая не желала ничего иного, кроме как длить до бесконечности контакт с моими губами. Прежде чем полностью отключиться и впасть в общую оргию форм, вкусов и запахов, я еще уловил взглядом последний образ: супница, медленно всплывающая над столом и увлекающая за собой в грациозный танец тарелки, ложки, хлеб, салфетки, соль и перец, флакон с оливковым маслом и флакон с уксусом, стаканы для вина и для воды…

Так что я не знаю, милая Фавиола, ни что Вы подали на второе, ни что на десерт. Моя память сохранила только обрывки дальнейшего… Я видел, как руки у меня отделились от тела и поплыли в воздух, чтобы обнять фривольную супницу, я видел, как мои пальцы лихорадочно рылись в хлебной корзиночке, ища тепло маленьких булочек, которые — я это слышал, клянусь Вам, — хихикали. Мое тело распалось, превратясь в туманность и закружившись в астральном хороводе, члены, став автономными, смешались с ароматами грибов и хрена, бусуйока и укропа… От ритуального удовольствия медлительных до изнеможения глотков я забыл себя… Под гипнозом фруктов, которые тоже поплыли по комнате, стаканов, которые ойкали всякий раз, как их наполняли вином, Ваших губ, которые в какой-то момент прилипли к ложке и опустились в супницу, — так вот, впавший в небытие от всего этого коловорота и от полного попрания законов всемирного тяготения, я дал любить себя и тут же есть себя… Прежде чем окончательно распасться на атомы и стать чистым блаженством, я еще успел заметить, как истаяли свечи, лишенные невинности двумя крохотными язычками огня. От всей их фаллической торжественности остались только два сталактита, теряющие форму и жаждущие передышки.

49

В середине ноября мсье Камбреленг взял меня с собой на первую операцию comando нашей группы.

— Теперь, — сказал он мне, — когда вы уже инициат, вы можете помочь и другим.

Как обычно, все, что говорил мсье Камбреленг, относилось к эллиптическим конструкциям. Во что, собственно, я был инициирован с тех пор, как познакомился с мсье Камбреленгом? И кому мне предстояло помогать? Но даже если у меня не было четких ответов на эти вопросы, в глубине души все же зашевелилось что-то вроде гордости. А когда мы ужинали всей группой, я понял, что все переживали то же. Мы все были инициаты и все были расположены помогать другим.

В последнее время успех нашей инициации можно было измерить тем удовольствием, которое мы получали, когда писали сообща. Уже никому больше не приходило в голову подписывать свои сочинения. Они передавались из рук в руки, их переписывали или дополняли другие члены группы. Случалось иной раз, что ко мне возвращалась история, начатая мной, переделанная Пантелисом или Хун Бао, с дополнениями, а то и в корне измененная, и я получал право снова ее переписать.

— Так остаются в живых тексты, — говорил мсье Камбреленг. — Их нужно не только все время читать, но и все время переписывать… В один прекрасный день человечеству будет это откровение, а именно — что каждая прочтенная книга должна быть обязательно переписана. Когда люди займутся только этим, мир наконец спасется.

Однако до спасения всего мира мсье Камбреленг предлагал нам спасти души-мученики на Международном салоне книги. Неделя, когда проходил Салон, в начале ноября, была, пожалуй, пиком года для мсье Камбреленга. Он получал большое, очень большое удовольствие, когда с утра до вечера гулял с нами по Салону, прежде всего с тем, чтобы отыскать писателей-мучеников. Писатель-мученик — это писатель, которого издательство обязывает сидеть у соответствующего стенда, за столиком со стопкой своих книг, чтобы давать автографы. На девяносто процентов эти писатели глядят, как побитые собаки. Никто не останавливается у их столика, перед их именем, написанным на картонке самым что ни на есть разборчивым почерком.

— Вы только посмотрите, посмотрите, какой у него взгляд, как он просит чуточку внимания, — говорил мне время от времени мсье Камбреленг, беря под руку и поворачивая в ту или иную сторону, на таком, однако, расстоянии, чтобы указуемый автор не заметил, что за ним следят.

Потом мы наблюдали, что происходит с писателем-мучеником. Обычно он отсутствующим взглядом скользил по перемещавшимся от стенда к стенду посетителям, явно осознавая нелепость своего положения. Причем нелепость усугублялась, если кто-то из посетителей приостанавливался у его столика, равнодушно смотрел на стопку книг и шел дальше. Когда проходящий мимо еще и перелистывал его книгу прежде, чем снова положить в стопку и пойти дальше, нелепость превращалась в унижение.

У мсье Камбреленга было объяснение для этой ужасной публичной пытки, которой подвергали писателей большие, да и малые тоже, издательства. Издательство, говорил мсье Камбреленг, может позволить себе потратиться на рекламу максимум десяти из ста писателей, которых издает.

— А зачем же тогда оно издает тех, кого не может поддержать? — поинтересовался я.

— Чтобы их не издали другие, — был ответ мсье Камбреленга.

Да, да, так работает издательская машина на Западе. Издательства не публикуют, а складируют авторов. Автор, напечатанный издательством для стока, то есть связанный с ним договором, печатается, только чтобы его не украли другие.

У мсье Камбреленга был наметанный глаз на этих писателей для стока.

— Поглядите, поглядите вон на ту фигуру… Уже десять лет он печатает в одном и том же издательстве по роману в год, но до сих пор отклика никакого. И вдруг в один прекрасный день, если он останется верен издательству и если будет хорошо себя вести, издательство решит его протолкнуть. При вложении в рекламу нескольких десятков тысяч евро этот писатель выстрелит. Он получит премию, попадет в поле зрения публики на два-три года… А потом его снова накроет забвение…

В той или иной степени мы все, из группы Камбреленга, прошли через опыт такого рода. Однако излеченные от амбиций и от желания передать что-то миру, мы чувствовали себя теперь на расстоянии в миллионы километров от этой суеты, суеты остального стада.

— Давайте-ка спасем вот эту душу, — решал иногда мсье Камбреленг, кивая на опухшее от ожидания лицо какого-нибудь писателя-мученика.

Временное спасение производилось по обкатанному сценарию. Для начала мсье Камбреленг подходил к столику автора, пожимал ему руку, говорил, что уже прочел его книгу, но сейчас хочет купить еще экземпляр с посвящением для знакомого. Глаза у несчастного автора вылезали на лоб, лицо багровело от счастья и волнения, грудь начинала бурно вздыматься. В полном замешательстве он вскакивал, благодарил мсье Камбреленга за добрые слова и, конечно, спрашивал, на чье имя писать посвящение. А когда писал, то делал это трепетно, прямо-таки с нежностью. Тут положено было вступить в игру двум другим членам нашей группы и направиться к столику мученика, чья душа, правда, уже вступила на путь спасения. Мы с Фавиолой по возможности натурально подходили к столику и некоторым образом вставали в очередь, как бы тоже ожидая получить автограф. Имея у своего столика трех человек, писатель был близок к счастью. Мы просто слышали, как он проговаривает про себя: «Слава Тебе Господи, значит, я пишу не зря, значит, я трудился не зря…» Во все это время мсье Камбреленг продолжал с ним умный разговор, например, показывал, на 57-й странице, один из своих любимых пассажей. Лицо писателя-мученика светлело еще больше, глаза делались лучистыми и щедрыми, спина распрямлялась, появлялась осанка, человек переводил дух, ослаблял узел галстука, предлагал мсье Камбреленгу стакан воды… На фоне беседы между мучеником и мсье Камбреленгом мы с Фавиолой начинали листать его книгу и тыкать пальцем в интересные пассажи, показывая их друг другу. За нами подходили Пантелис и Франсуа, потом — Ярослава и Жорж… Мсье Камбреленг просил у мученика позволения сфотографироваться вместе с ним, на что мученик не раздумывая соглашался. Мсье Камбреленг, конечно, никак не мог справиться со своим цифровым аппаратом, отчего мученик приходил только в еще больший восторг: лишь бы подольше кто-то стоял у его стола. Однако при шести человеках у стола дело приобретало другой оборот. Привлеченные скоплением, хоть и небольшим, народа, к столу начинали стекаться нормальные посетители. После того как мы с Фавиолой, дождавшись своей очереди, просили у несчастного автограф, оживление вокруг его стола делалось настолько очевидным, что все больше публики, проходящей поблизости, оборачивалось или замедляло шаг — посмотреть, что происходит.

Когда ажитация делалась заметной, по знаку мсье Камбреленга откуда ни возьмись появлялся безымянный горбун с кинокамерой. Таким образом мы переходили ко второй части нашей операции comando. Появление кинокамеры было эквивалентно, по мсье Камбреленгу, выдвижению тяжелой артиллерии. Один из нас, чаще всего слепой мсье Лажурнад, который замечательно исполнял роль журналиста, ослепленного личностью великого писателя и очень робеющего, начинал интервьюировать мученика. Пока слепой мсье Лажурнад возился с огромным микрофоном, горбун передвигался с кинокамерой вокруг мученика, держа его под прицелом сильного света рефлектора. Успех нашей операции по спасению был уже практически обеспечен. Инсценировка внимания со стороны СМИ мигом притягивала всякого рода зевак, включая тех любителей литературы, которые в ней не ориентировались и были готовы купить что угодно, лишь бы это был верняк, то есть отмечено СМИ. И в тот момент, когда мы уходили с места действия, мы оставляли позади человека с восстановленной самооценкой, в окружении роя мух, налетевших, чтобы не пропустить оказию познакомиться с настоящим писателем.

Мсье Камбреленг не любил возвращаться, чтобы взглянуть, через четверть часа или через полчаса, не превратился ли маленький снежок, пущенный нами с горы, в лавину. Наш подопечный оставался на широко раскрытой ладони всех возможностей, то есть забвения. И когда мы уходили с книжной ярмарки в час закрытия, мы оставляли рядом с одним из мусорных баков все книги, купленные нами в ходе наших нескольких операций comando. Иногда мы спасали таким манером с десяток душ в день и чувствовали себя такими счастливыми, такими полезными…

50

Жизнь с приключениями, в которую нас втянула близость к мсье Камбреленгу, приняла новый оборот в тот день, когда слова оккупировали книжную лавку «L’Arbre a lettres». События произошли через несколько дней после закрытия Книжной ярмарки. Мы ужинали в ресторане «У Марти» с мсье Камбреленгом, Пантелисом, слепым мсье Лажурнадом и еще с одним примкнувшим к нам, почти без плоти и без возраста типажом, которого мсье Камбреленг представил как «великого писателя без книг». Хозяйка ресторана, мадам Детамбель, как раз расписывала нам проблемы сырости в своем погребе. Весь квартал был когда-то населен кожевниками, жившими вдоль Бьевра, единственного притока Сены в пределах города Парижа. Однако в 1850 году река стала такой зловонной, что муниципалитет принял решение забрать ее в трубу.

— Представляете себе, — говорила мадам Детамбель, — каждый день, когда мы идем за покупками на рю Муфтар, мы проходим над рекой, запертой в карцер.

Фавиола распахнула дверь ресторана как раз в тот момент, когда мадам Детамбель произнесла слово «карцер». Фавиола вбежала на нетвердых ногах, запыхавшаяся и растрепанная, как будто ее преследовал вурдалак. Мсье Камбреленг поспешно встал, подвел ее к столу, усадил на стул и стал тереть ее левую руку, как будто он точно знал, что нужно сделать, чтобы привести Фавиолу в чувство.

— Что с вами, мадемуазель? — спросила мадам Детамбель, наливая Фавиоле стакан воды.

Я тоже заволновался, но не посмел проявить свои чувства, Пантелис же слегка задрожал и погладил Фавиолу по голове. Слепой мсье Лажурнад зажег сигарету и вставил ее Фавиоле в губы. Фавиола, бледная как мел, с силой вдохнула дым, будто это был чистый кислород, после чего выпалила:

— Слова повылезли…

— Повылезли слова… откуда? — спросил мсье Камбреленг.

— Вылезли и заняли всю лавку, — отвечала Фавиола.

Мы все подумали о Франсуа, в чьи обязанности входило, уже несколько месяцев, утихомиривать книги. Фавиола поняла по нашим взглядам, о чем мы думаем, и сказала:

— Я не знаю, что они с ним сделали. Мне одной удалось сбежать.

Тут уж мы все, разумеется, вскочили из-за стола и бросились к лавке. Это было в девять вечера. Оживление на рю Муфтар заметно упало. Продавцы фруктов и овощей собирали свои лотки, все магазины с местными продуктами, с винами и деликатесами были закрыты. Подметальщики еще мели эспланаду перед церковью Сен-Медар, пара детишек играла под присмотром мамы в скверике у церкви.

Приблизясь к лавке, мы поняли, что внутри на самом деле что-то стряслось. Книги на двух больших витринах тонули в каком-то молочном тумане, который источал гул, как будто лавку наводнили миллионы сверчков. Фавиола, в тот момент, когда она, обезумев, выскочила из лавки, заперла за собой дверь, видимо, боясь, что миллионы слов, прыснувшие из книг, чего доброго заполонят город.

Но слова, похоже, не собирались выходить из лавки, хотя могли бы — через замочную скважину или через вентиляционные решетки. Мсье Камбреленг, быстро проанализировав ситуацию, констатировал, что утечек не произошло. Нет, слова хотели занять только лавку, не более того.

Я спросил мсье Камбреленга, не случалось ли и раньше чего-то подобного? Он взглянул на меня с таким укором, что я тут же отказался от намерения вдаваться в детали. Однако он не перестал сверлить меня взглядом, и это был взгляд из разряда тех, что говорят: «Как это возможно, чтобы человек, который уже начал что-то соображать, задавал такие глупые вопросы?»

— Придется подождать, — произнес мсье Камбреленг, понимая, что никто другой никакого решения не предложит.

Подождать? Но чего? Слова тоже устают, проинформировал нас мсье Камбреленг. Мятежи слов похожи на человеческие, в какой-то момент они выдыхаются сами по себе.

Нас все-таки интриговала природа молочной субстанции внутри лавки. Откуда могли исходить эти пары, которые вот-вот, казалось, сгустятся в желе? Не надо ли нам ворваться в лавку без промедления и вызволить оттуда Франсуа? Нет ли опасности для человека задохнуться посреди такого загустевания слов?

Нет. Мнение на сей счет мсье Камбреленга было категорическим. Нам не следовало в данный момент входить в магазин. Это все равно что совершить насилие над чьим-то мозгом. Слова, выбившись из книг, сформировали своего рода искусственный мозг. Они перестроились по другим правилам, сгустились в режиме свободы. С точки зрения слов, сказал еще мсье Камбреленг, всякая книга есть диктатура, даже если она, книга, для человечества является шедевром. Так что иногда, и это как раз тот случай, слова выходят из-под обложек и создают республики. Да-да, уверял нас мсье Камбреленг, у слов бывает иногда такая власть, такая сила — развязать череду освободительных реакций. От больших скоплений слов, которые представляют собой библиотеки, книжные магазины и даже человеческий мозг, можно ждать чего угодно. И у нас в головах слова иногда бунтуют и создают республики, побыв взаперти, в изоляции, в мумифицированном состоянии… Но многие ли из нас думают об этом, многие ли отдают себе отчет в том, при каком режиме живут слова в их головах — при диктатуре или при республике? Очень немногие, очень… Мы все считаем себя мыслящими существами, тогда как мы — всего лишь словоприемники…

— Так или иначе, — добавил мсье Камбреленг, — мятежи такого сорта в последнее время участились. Власти об этом не говорят, все это держится в тайне, но я-то видел восстания слов. Такое восстание было даже в старом здании Национальной библиотеки, и тогда миллионы книг перевели в ее новое здание.

Пока мсье Камбреленг сообщал нам все это, а мы в возбуждении толклись перед лавкой, какой-то дымок стал просачиваться наружу из-под двери. Мимо прошла пожарная машина, но у нее явно было другое место назначения. Кто-то открыл окно этажом выше, над лавкой, высунулся и задал банальный на вид вопрос:

— Опять началось?

— Опять, — ответил мсье Камбреленг жильцу дома, господину с брюшком лет шестидесяти.

— Вот наказанье, — прокомментировал персонаж.

Как будто этот обмен репликами дал нам знак, как поступить, Пантелис потянул меня за руку к кованой двери церкви Сен-Медар и спросил:

— Вы когда-нибудь читали эту надпись?

На двери была прибита табличка, предназначенная для туристов, одна из тысяч подобных ей, рассеянных по всему Парижу. На табличке была краткая информация относительно истории места и церкви Сен-Медар.

Пантелис ткнул в один из параграфов. Из него явствовало, что между 1728 и 1732 годами вокруг церкви регулярно происходили ужасающие сцены коллективной истерии, с процессиями и чудесными исцелениями. Но в один прекрасный день на двери церкви появилась следующая надпись: «По приказу Короля, Господу Богу более не дозволяется совершать чудеса в этом месте».

51

Вот с этой-то минуты я и начал видеть слова. Я не думал, что такое возможно, не думал, что мир населен словами, которые находятся в непрерывном движении, жадные до новых встреч, до новых сочетаний. Еще одна граница позади, сказал я себе, когда вокруг прорезались первые плутающие слова. Они были большие, одни матовые, другие прозрачные. Мне трудно их описать. Ну, представьте себе медуз или такие надутые шары… в общем, они плавали, как будто весь мир стал водной средой.

Слова переходят из одного мозга в другой, как из аквариума в аквариум, с беззаботной грацией, то лениво, а то поживее. Я ощутил свой собственный мозг как огромный аквариум на миллионы слов, но аквариум без стенок, форма, масса и объем которого определялись единственно желанием какого-то количества слов жить вместе, кучковаться.

Весь город был обитаем словами. Я видел у церкви Сен-Медар слова прохожих, слова, которые выходили из открытых окон домов, из открытых дверей кафе. Стоило двум людям сойтись и начать разговор, вокруг них образовывалась туманность из слов.

Я даже смутился, когда Фавиола вдруг спросила «на что вы так смотрите?», а я смотрел как раз на слова, которые она мне адресовала — как они выходят из ее мозга и прямо-та-ки со сладострастием перетекают ко мне в мозг.

— Я вижу слова, — сказал я на ушко мадемуазель Фавиоле. — Вот, я их произношу, и в эту самую минуту они выплывают из моего мозга, как большие желеобразные медузы, и проникают в вас. Если выговаривать их тихо и нежно, у них будет форма водяных колокольчиков, прозрачных грибов или морских парашютов. Перемещаются они как бы с ленцой, пританцовывая в воздухе…

— Да-да, так, — сказала мадемуазель Фавиола на верху волнения, предвкушая, как ее пронижут, выходя из моего мозга, слова.

Но мне эта внезапно осенившая меня способность видеть слова крайне усложнила жизнь. Слово устроено наподобие айсберга. Его видимая часть минимальна. Обычно это только верхушка, она торчит, чтобы ее можно было легко подцепить, наскоро распознать и использовать в контексте общения. На самом деле, слово куда изощреннее, оно носит в своих недрах историю всех тайных встреч с другими словами. Каждое слово есть результат некоего роста, ряда последовательных изменений… Одни слова — все в рубцах, напоминающих об их стычках с коллегами, хотя бы и со своими же синонимами. Другие слова — как открытые раны, которые все время колотятся об один и тот же антагонизм («вода» и «огонь», к примеру).

Так или иначе, с этой минуты я больше не мог произнести слово «день», не вспомнив обо всех днях, накопленных миром от его сотворения. И я не мог произнести слово «человек», не подумав обо всех людях, живших с начала начал на планете. Последующие дни были печальны.

Да, это неприятно — лицезреть слова. Париж был охвачен предвыборной лихорадкой, и я видел на улицах миллионы бурливых слов, вместо людей — одни только слова, которые их населяли. Я видел слова, вышедшие на манифестацию, захлестнувшие бульвары, их вал, вздымающийся на три, на четыре, на пять метров в высоту… а не то они сбивались в тесто, которое вздувалось, подходило на площадях и проникало в дома через все двери и окна…

Каждое утро я видел у газетных киосков тесто другого вида, слова как бы в стадии разложения, слова, вызывающие брезгливость, потому что в общности своей были отравой. Нет, слова не пахнут, но когда они исходят из стопки газет или из телевизора, то неизбежно напоминают вспоротые кишки, наводя на мысль о бойне или о чумной заразе.

Есть, однако, слова, на которые я люблю смотреть. Мне нравятся, например, вокзальные слова, расторопные, лаконичные. Мне нравятся полусонные слова в поездах и сивиллические слова в парках. Иногда я вхожу в церкви, где происходит чудо встречи между словами-экстатиками и словами-молчальниками. Я большой любитель базарных слов, свежих и сочных… Слова метро кажутся мне несколько удрученными, несколько подавленными, я стараюсь их по возможности избегать.

Это удивительно, как одни и те же слова могут менять форму в зависимости от места, где они произносятся. У правительственных зданий слова надуты, упитанны, тучны… И те же слова оборачиваются грациозными и резвыми, как фейерверки, в сквериках, где играют дети.

С тех пор как я начал видеть слова, мне все больше и больше нравится, когда люди молчат. Бывает, я захожу в синематограф, но смотрю не на экран, а на слова в зале, слова в состоянии передышки. Над каждым зрителем, как застывшие воздушные шарики, висят его собственные слова и смотрят фильм, а для меня они и есть зрелище.