Синдром паники в городе огней

Я сам приучился молчать с тех пор, как вижу слова. Фавиолу я тоже прошу молчать, когда мы вместе, и, уже разжав объятия, мы лежим иногда рядом лицом кверху и смотрим на слова, которые разворошили, пока занимались любовью, и которые еще долго левитируют над нами.

52

Жорж практически исцелился от новостной лихоманки. Его больше не тянуло включить ни телевизор, ни радио. Когда на пути ему попадался газетный киоск, он либо отворачивался, либо переходил на другую сторону улицы, чтобы быть как можно дальше от соблазна.

Одно желание все же в нем еще трепыхалось: посетить то место, где измышлялись новости. Мсье Камбреленг обещал ему экспедицию в запретную зону Дома радио, то есть в башню посреди комплекса, где, по его расчетам, находились отделы, в чью задачу входило измышление фактов и правдоподобных историй, которые можно было обернуть новостями.

Мсье Камбреленга несколько раз приглашали давать интервью на разные радиостанции, гнездившиеся в знаменитом здании на правом берегу Сены. В 80-е годы здание прославилось новаторской архитектурой: оно стояло кругом и имело десять этажей, вместивших студии абсолютно всех французских радиостанций. Посередине возвышалась таинственная башня, отведенная под звуковой архив. Так вот, там, в башне, вход в которую затруднялся всевозможными препятствиями, и находились, как подозревал мсье Камбреленг, секторы фикции.

Доказательств у мсье Камбреленга, разумеется, не было. Он не мог бы поклясться положа руку на сердце, что там втайне трудится целая армия писателей и газетчиков, в чью обязанность входит единственно фабрикация новостей. Однако время от времени он подступался с этими разговорами к людям, которые работали в Доме радио. Так вот, никто не знал точно, что происходит в башне посреди комплекса, в башне этажей на сорок вверх и, по некоторым сведениям, этажей на десять в землю. Даже те знакомые мсье Камбреленга, которые работали в Доме радио по десять-пятнадцать лет, не могли похвастаться, что имеют какую бы то ни было точную информацию о башне. По официальной версии, там располагались архивы. Но всякий раз как кто-то обращался туда за записью архивного характера, комнатушка с окошечком, к которому его подпускали, оказывалась крохотной по сравнению с потенциалом башни.

Из другого источника мсье Камбреленг получил информацию, что там же, в башне, находится и Музей радио. Жорж с мсье Камбреленгом специально посетили его, чтобы понять, какую часть башни он занимает. В результате посещения они пришли к тому же выводу, что и в случае с архивами: музей занимал совсем малую, незначительную площадь.

Мсье Камбреленг и Жорж назначили свою экспедицию на воскресенье, на вторую половину дня. В это время из Дома радио все расходятся, объяснил мсье Камбреленг Жоржу. Потом мсье Камбреленг научил его, как проходить мимо охранника: решительным шагом и с приветственным, но без излишней любезности, взмахом — как если бы ты был весь в мыслях о том, чем тебе придется заняться через три-четыре минуты в своем кабинете.

— С охраной надо обращаться, как с насекомыми, — говорил мсье Камбреленг. — Если обратить на них внимание или, не дай бог, попросить у них информации, они тут же надуются, как начальники, заставят предъявить документы, даже станут расспрашивать, с какой целью ты явился в их учреждение. Охранники на всей планете одинаковы: чтобы они тебя уважали, надо их давить.

Мсье Камбреленг и Жорж пришли в Дом радио незадолго до сумерек. Мсье Камбреленг решил все же идти не через центральный вход, не через дверь А, выходящую прямо на Сену. Дверь А была слишком на виду — огромная дверь из стекла, в котором отражалась Сена. У Дома радио были и другие входы, поскромнее, обозначенные следующими буквами алфавита — В, С, D, Е, F…

Первую попытку незаконного проникновения в Дом радио они предприняли через дверь В. Но войдя в небольшой вестибюль за дверью В и бросив взгляд на охранника, мсье Камбреленг сразу понял, что этого так просто не проведешь. Охранником был мулат, полный решимости исполнять свой долг и использовать свои полномочия по полной программе. У мсье Камбреленга был опыт общения с охраной из цветных или мулатов: они делали свое дело рьяно, как никто, и были способны крутить и так и эдак твой национальный паспорт, без всякого стеснения сравнивать фотографию в документе с живым подлинником, задавать подробные вопросы, применять a la lettre все правила процедуры, связанные с их службой. Мсье Камбреленгу нужен был французский охранник, этакий старичок, дремлющий в своем окошечке, за тридцать лет монотонной работы дошедший до почти полного безразличия к тому, что творится вокруг.

От мулата мсье Камбреленг отделался очень ловко. Он пулей устремился к нему, бросил «добрый вечер» и сказал, что ему надо позвонить на «Франс-Культур», узнать, приехал ли уже мсье Эспель. Охранник без слов повиновался и пододвинул телефон мсье Камбреленгу. Тот набрал номер, послушал длинные гудки на другом конце провода, выказал признаки нетерпения, взглянул на часы, сделал знак Жоржу присесть на стул, кашлянул, нахмурил брови и положил трубку ровно через тридцать секунд.

— Да, значит, он еще на парковке, — сказал мсье Камбреленг, делая налево кругом и не прощаясь с охранником. Жорж поплелся за ним, а мсье Камбреленг, выходя, несколько раз повторил рефрен, под который у французов, во всех ситуациях, идет и плохое, и хорошее, когда ничто другое не может выразить их чувства: merde.

Только у двери F мсье Камбреленг нашел нужного ему человека. Тут охранником был тип француза, скучающего при исполнении долга: человек предпенсионного возраста, который сидел, тупо уставясь в телевизор (Жоржу стоило большого труда сдержать рвоту). Мсье Камбреленг пересек вестибюль, снисходительно помахав рукой, как будто он был начальник, который застал подчиненного за посторонними занятиями, но решил его простить с высоты своего положения. Все-таки было воскресенье и вечер.

Жорж прошел следом за мсье Камбреленгом к лифтам. Они вместе вошли в один из трех подошедших, и мсье Камбреленг нажал на кнопку шестого этажа.

— Первый этап преодолен, — со смехом сказал мсье Камбреленг, похлопывая Жоржа по плечу. — Этап второй: найти кофейный автомат.

Доехав до шестого этажа и выйдя из лифта, мсье Камбреленг решительно пошел вправо, хотя отнюдь не был уверен, что именно в этом направлении надо искать кофейный автомат. Дом радио определенно напоминал лабиринт. Идя по круговым коридорам, можно было сделать оборот на триста шестьдесят градусов, что и произошло с мсье Камбреленгом и Жоржем: через десять минут ходьбы между двумя рядами закрытых дверей и студий они оказались снова перед лифтом, который доставил их на шестой этаж.

На сей раз мсье Камбреленг с большим вниманием осмотрел окрестности и обнаружил прямо перед лифтом что-то вроде ширмы, за которой скрывалось четыре автомата: с кофе, чаем, сластями и сэндвичами.

— С сахаром или без? — спросил Жоржа мсье Камбреленг.

— С, — ответил тот.

— А я — без, — сказал мсье Камбреленг.

Получив в руки пластиковый стакан с кофе, мсье Камбреленг позволил себе расслабиться.

— Этим ключом открываются все двери, — сказал он, снова хохотнув.

Довольный недоумевающим взглядом Жоржа, мсье Камбреленг разъяснил ему поподробнее свою стратегию: если у тебя в руке стаканчик кофе, ты можешь расхаживать по Дому радио часами напролет, а хочешь, и целые дни напролет, и никто тебя не спросит, кто ты такой и что ты там, в общем-то, делаешь. С кофе в левой руке и, желательно, с мобильником у уха, любой человек беспрепятственно дефилирует по Дому радио, то есть, иными словами, уподобляется сотням журналистов, которые топчут его коридоры с утра до вечера, а некоторые — даже и по ночам, имея в руках два знака своей принадлежности к клану. Конечно, мобильник не на все сто процентов входил в реквизит журналиста — не то что кофе. На месте телефона могли быть наушники, которые употребляют в студиях записи, рукопись или ручка. Когда-то, когда курение было разрешено в общественных местах, таким телефонозаменяющим элементом была сигарета. Кофе и сигарета были униформой журналиста, перемещающегося по сотням коридоров Дома радио. Теперь униформу наполовину урезали, оставив в ее основе кофе.

Жорж искренне оценил интуицию мсье Камбреленга. Сделав пару глотков кофе, он остановил себя, чтобы не дискредитировать ключ, обеспечивающий им доступ в башню. Итак, он последовал за мсье Камбреленгом, который вышагивал не спеша, даже с несколько усталым видом, как журналист, которому приходится курсировать между редакцией и студией звукозаписи. Пока они шли вот так, им встретилось несколько настоящих журналистов, но, впрочем, ни у одного из них не было в руках никаких стаканчиков с кофе. Встретился им еще пожарный, который, вероятно, обходил здание с ночным дозором, и агент внутренней охраны здания. Последний проверял двери, хорошо ли заперты. Никто не обращал никакого внимания на Жоржа и мсье Камбреленга. В какой-то момент они поравнялись с концертным залом, где репетировал оркестр. Мсье Камбреленг внимательно прослушал несколько пассажей и вздохнул:

— Моцарт. «Cosi fan tutte».

Доступ к башне может быть только через один из радиальных коридоров первого или второго этажа, констатировал, поразмыслив, мсье Камбреленг. Они спустились по лестнице на второй этаж и снова попытали счастья в движении по кругу. Круговой коридор ничем не отличался от того, что на шестом этаже, только на дверях были другие надписи, у студий — другие номера и названия. Жорж и мсье Камбреленг нашли четыре радиальных коридора, которые вели в башню, и испробовали их все. Увы, каждый раз, дойдя до входа в башню, они утыкались в запертую дверь.

— Может, через подвал? — высказал мнение Жорж.

Мсье Камбреленг не был в восторге от перспективы прогулки по кишкам Дома радио, но ему не хотелось разочаровывать Жоржа. Поэтому они спустились в подвал здания и принялись инспектировать узкие коридоры, напоминающие внутренность субмарины: десятки труб и цилиндров разных конфигураций занимали львиную долю пространства, а свет был тусклее и запах не слишком приятный. Их следопытство увенчалось успехом, один из коридоров вывел их во внутренний дворик, где были сложены разные строительные материалы. Несколько рабочих в защитных касках возились тут, перетаскивая куда-то внутрь башни огромные бобины с электрическим кабелем.

Мсье Камбреленг бестрепетно проследовал по маршруту строителей, держа на виду стаканчик кофе, как магический объект, предназначенный объяснить всем смысл его присутствия здесь.

Однако никто не задал никаких вопросов ни Жоржу, ни мсье Камбреленгу. Рабочие по-прежнему переносили электрический кабель внутрь башни, а тем временем Жорж и мсье Камбреленг убедились, что башня-то внутри — пустая.

Пусто, голо, оголено, повывезено. Мсье Камбреленг не мог скрыть разочарования.

— Смылись, — сказал он наконец.

Жорж безусловно принял это объяснение. Конечно, все сбежали из страха, как бы их не раскрыли… может быть, как раз в эту минуту тысячи журналистов, ангажированных, чтобы измышлять последние известия, работали в каком-то сверхтайном укрытии, в бог знает какой современной подземной редакции, недосягаемой, оснащенной новейшими системами защиты.

Жоржа просто залихорадило, когда он понял, что башня, по сути дела, находится в его распоряжении, что он может ходить по всем ее этажам и заглядывать во все помещения — вернее, в то, что от них осталось. Все, что составляло обстановку башни (мебель, архивы, компьютеры и пр.), было переправлено неизвестно куда. Эту операцию предприняли, однако, недавно, может быть, день-два тому назад.

Для Жоржа по крайней мере это было ясно. Внутренность башни сохранила признаки разделения на секции. На каждом этаже виднелись следы как убранных внутренних перегородок, так и тысяч увезенных шкафов, столов, магнитофонов и стульев, которые обслуживали целую армию трудившихся там журналистов.

— Тут было как минимум четыре этажа секретных отделов, — сказал Жорж, счастливый, что нашел неоспоримые доводы в пользу их теории.

Повсюду валялись папки и листки, выпавшие, вероятно, в ходе переезда. Жорж подбирал отпечатанные на принтерах страницы и внимательно их рассматривал. На всех были так называемые новости под грифом разных информагентств, и на всех стоял один и тот же штемпель: в проекте.

Когда Жорж прочел это в проекте 3,4,19,30 раз на рассыпанных по полу страницах, у него перехватило дыхание. Вся информация была вымышленная. Жорж показал несколько листков мсье Камбреленгу.

— Нет, вы только взгляните, проекты на будущую неделю, проекты на будущий месяц, проекты на следующий триместр, проекты на будущий год! Вот проходимцы!

Вся Жоржева теория подтверждалась. Средства массовой информации создают новости на потребу публике. Большинство журналистов ничем другим не занимаются, кроме как написанием правдоподобных известий для заполнения выпусков новостей. И наверняка кто-то, в кабине пилотажа этой огромной машины по сотворению новостей, кроил будущее по правилам информации, как зрелища, то есть чуть ли не на манер того, как писались сценарии в Голливуде.

Жорж был так взволнован, что выпил кофе залпом. Ведь он годами анализировал событийную кривую информации.

Конечно, при анализе маленькими сегментами показ текущего момента в новостях не вызывал подозрений. Но большие сегменты, особенно при внимательном взгляде, выдавали стоящую за ними работу. Те, кто кормил население земли новостями, работали большими сегментами, то есть брали сразу год, два, три года, десятилетие. Беря, например, десятилетие, они старались прочертить кривую информации по восходящей, другими словами, поддерживать саспенс через введение остродраматических событий. Каждые три-четыре года была предусмотрена война, каждые два-три года какой-нибудь крупный природный катаклизм, каждые год-два — катаклизм общественный…

— Нет, вы только подумайте, — кричал Жорж, размахивая кипой страниц. — Эти молодчики принуждают нас к жизни по законам Голливуда. То, что они нам подсовывают как новости, на самом деле есть медийное шоу, рассчитанное на приток зрителей.

Жорж скупил в американском книжном магазине неподалеку от Плас Конкорд все до одного пособия по написанию сценариев, которые нашел на полке, отведенной под седьмой вид искусства. Поскольку все они брали за образец голливудские сценарии, то и правила приводили почти одинаковые:

— Действие должно начинаться сразу, как пойдут титры.

— Главные герои должны быть очерчены в первые три минуты.

— На четвертой минуте должен быть заявлен конфликт, иначе зритель начнет скучать.

— На минуту номер восемь должно быть поставлено первое опасное действие.

— С десятой минуты запускается механизм нагнетания саспенса.

— На пятнадцатой минуте зритель получает первый масштабный сюрприз.

— На двадцать пятой минуте мы присутствуем при развороте ситуации на сто восемьдесят градусов…

«Вот точно так они пишут для нас последние известия, — заключил Жорж. — Проходимцы, одно слово…»

Точно так, с той только разницей, что зрелище текущего момента писалось СМИ в других масштабах. И по мере того как мондиализация нарастала, а язык ее технологий унифицировался, зрелище принимало действительно планетарные масштабы.

В эту самую минуту, к примеру, для нас пишут сценарий на сотню лет вперед, размышлял Жорж. Да, конфликт, намеченный 11 сентября 2001 года, положил начало зрелищу длиной в сто лет. Стороны конфликта уже обозначены: с одной стороны, терроризм, с другой — цивилизованный мир. В сценарии самое главное — закрутить конфликт. Как только конфликт закручен, все остальное — это уже детские игрушки: и создание персонажей, и сочинение всего ряда эпизодов…

Какой-то шум привлек внимание мсье Камбреленга. На другом конце огромного пустого бюро, которое они только что прошли, шебуршилось какое-то привидение. Кто-то, по всей вероятности, уснул под ворохом газет, а теперь зашевелился, потревоженный шумом шагов.

Мсье Камбреленг и Жорж подошли к человеку, который пытался скинуть с себя газеты и подняться на ноги.

— Простите, — сказал тот, смущаясь, с сильным иностранным акцентом.

У человека была чрезмерно пышная борода, заплывшие глаза и опухшая от спиртного физиономия.

— Вы из какого отдела? — спросил его мсье Камбреленг.

— Из латинского, — с улыбкой ответил проснувшийся и закашлялся.

Мсье Камбреленг протянул ему свой кофе. Человек принял его с глубочайшей признательностью, отпил глоток-другой, потом тоже задал вопрос мсье Камбреленгу.

— Мы знакомы?

Мсье Камбреленг усмехнулся с таинственным видом.

— Я думаю, да. Вы ведь мсье Z.?

53

С тех пор как я начал писать этот роман, может быть, нетипичный для данного литературного жанра, со мной происходят удивительные вещи: меня осаждают разные незнакомые люди, которые хотят рассказать мне свою жизнь.

Сначала я не придавал слишком большого значения этим покушениям на мою персону со стороны желающих стать персонажами. Впрочем, поначалу их попытки завязать со мной диалог были относительно деликатными.

— Вы итальянец? — спросил меня как-то булочник, у которого я обычно покупал хлеб.

— Нет, — отвечал я. — Румын.

— А! Вот почему у вас выговор, как у итальянца, — обрадовался он.

И, пользуясь тем, что в булочной, кроме нас, никого не было, одним духом выпалил мне свою историю: что его жена итальянка, откуда у него и чутье на латинские акценты. Что он пожил в Италии, но потом уговорил жену все-таки переехать в Париж. Что у него уже два года как куплена эта булочная и дела идут хорошо, особенно хорошо продается его итальянский багет. Может, французам поднадоел их чисто французский багет, хочется разнообразия… впрочем, и я покупаю у него изо дня в день итальянский багет, не французский, значит, мне тоже нравится итальянский хлеб. Итальянцы кладут в хлеб чуть больше сахара, чем французы, но это секрет, и он приберегал его для меня лично…

— Как знать, может, он вам когда-нибудь пригодится…

Разговор, который я здесь привел, не вызвал у меня в тот момент каких бы то ни было подозрений. Я ни на секунду не задумался, где бы мне мог пригодиться тот секрет, который мне выдал булочник… Откуда ему было знать, что я пишу роман и что все места и все люди, которые попадаются на моем пути, так или иначе превращаются в ингредиенты романа?

Однако на рю Муфтар мне случилось столкнуться с вопросом прямой наводки. Когда я покупал помидоры у молодого зеленщика с арабской внешностью, он без экивоков спросил меня, не собираюсь ли я ввести в свою книгу такого персонажа, как магребин.

У меня глаза на лоб полезли, и я переспросил:

— Что-что?

Зеленщику-арабу некогда было мной заниматься. Торговый день был в разгаре, и он не хотел терять покупателей. Однако он шепнул мне с фамильярностью, попахивающей либидо: знаю, знаю, вы пишете про нас роман. Мы все тут, на рю Муфтар, это знаем… Вы не стесняйтесь, если понадобится — так вы прямиком к нам…

На террасе кафе «Сен-Медар», куда я заходил почти каждый день то посидеть за кофе или пивом, то пообедать, взгляды, которыми меряли меня другие посетители, со временем стали крайне назойливыми. Некоторые, взглянув на меня с любопытством, начинали шушукаться. Я просто не смел поднять глаза и оглядеться по сторонам, потому что рисковал в любую минуту встретить физиономию, которая приветствовала меня с медовой улыбкой или посылала мне воздушный поцелуй. Чьи-то жесты были сластолюбивы, чьи-то провокационны, а чьи-то просто грубы и бесцеремонны. Однажды какой-то крайне сомнительный тип подошел ко мне и категорически потребовал вымарать его из книги, если я уже успел ввести его под видом персонажа.

Раз, вернувшись домой около часу ночи, я различил в темноте чей-то силуэт, расположившийся в единственном кресле моей единственной комнаты.

— Я — мадам Фуасси, — представилась она.

И, не дав мне раскрыть рот, мадам Фуасси попросила меня присесть рядом с ней на табурет и внимательно ее выслушать. Она сразу же предупредила меня, чтобы я не пугался и сохранял спокойствие. Да, может быть, идея явиться ко мне домой и поджидать меня там — не самая удачная. Но по-другому она не могла. Она не могла по-другому, потому что я поступил с ней не по справедливости. Разумеется, я, в качестве писателя, имею в некотором роде сходство с Господом Богом. Я могу делать что хочу с моими персонажами. Я могу либо развить их линию, либо нет, придать им статус главного героя или оставить на заднем плане, даже убить их, убрать со сцены в любой момент чисто физически или просто перестав упоминать. Она не собирается вмешиваться в мою писательскую кухню. Но поскольку я все-таки преподнес ей дар и ввел в роман — она хочет попросить меня прояснить ее судьбу.

— Вы ввели меня, — сказала она, — надеюсь, вы помните, в первую треть книги, в ту главу с Франсуа, где он возвращается домой и видит, что его вещи выброшены в окно. Помните или нет?

Автор не может лгать своим персонажам, так что я признался в том, что мадам Фуасси уже знала: я помнил о ней смутно и уж во всяком случае не собирался развивать ее книжную судьбу.

— Вы уделили мне одну-единственную строчку, — сказала, на сей раз со всплеском укоризны, мадам Фуасси. — О дну-единственную…

И эта укоризна сопровождалась пристальным взглядом, который принудил меня наконец-то тоже вглядеться в свою гостью. Мадам Фуасси оказалась изящным существом с ладной фигуркой и совершенно кошачьей повадкой. А в том, как она свернулась в клубок на моем кресле, да еще сбросив туфли, было нечто вызывающее (я сразу отметил эту деталь: женщина, которая сбрасывает туфельки и уютно устраивается в кресле у мужчины, не собирается скоро уходить).

— Мадам, — сказал я, — вы ставите меня в такое положение…

Тут я осекся, потому что мадам Фуасси положила свою левую руку на мою левую руку, а правую руку на мою правую руку и приблизила ко мне лицо. От нее пахло духами «Герлен», а на шее у нее было колье с изящными критскими мотивами.

— Я хочу побыть с автором, — сказала она. — Раз уж на то пошло.

54

Среди множества прочих вещей, общих у нас с мсье Камбреленгом, было удовольствие от встреч с писателями, мнящими себя великими. Как минимум раз в месяц мсье Камбреленг брал меня с собой на званый ужин, устраиваемый тем или иным французским писателем-мегаломаном. Взамен он просил меня знакомить его с писателями-мегаломанами из Восточной Европы, которых называл не иначе как «прелесть что за типы». Мсье Камбреленг был того мнения, что французская мания величия не идет ни в какое сравнение с восточноевропейской. Претензии французов имеют удобный исторический цоколь. Мания же величия по-восточноевропейски — это что-то утробное, нутряное, что-то вроде сведения счетов с историей, и отсюда она куда как более живописна.

— Посмотрите на русских, — восклицал мсье Камбреленг. — Как хороши русские мегаломаны! Стоит им прибыть на Запад, им тут же начинает чего-то не хватать. Чего же им не хватает? У себя дома они несчастны, потому что им не хватает свободы, потому что их довел до ручки коммунизм, потому что, по их ощущениям, они отрезаны от цивилизации и так далее. А приедут сюда — начинают задыхаться.

«На Западе нет жизни…» Эту фразу я и правда часто слышал из уст многих своих собратьев-писателей из Восточной Европы. Для них, и вообще для всех выходцев с Востока, жизнь означает в первую очередь некоторое право на импровизацию. По крайней мере до падения коммунизма ты, если чувствовал себя одиноким, в Бухаресте, в Белграде или в Софии, шел к друзьям без звонка и без предупреждений. Для многих восточноевропейцев, осевших на Западе, главная перемена состояла не в географическом перемещении в другое пространство, где говорят на другом языке, а в потере этой возможности. Как это — нельзя прийти к кому-то просто так, когда тебе грустно, тошно, мерзко, когда надо пропустить стакан вина-пива или когда ты, наоборот, так счастлив, что тебе дозарезу надо разделить с кем-то свою переполненность? Несмотря на все перипетии, через которые прошел Восток, это был мир гуляк. Гуляками были все и, значит, все уважали неписаное правило: люди могли заявиться в гости друг к другу без предварительной договоренности. На Западе же, если ты хочешь с кем-то повидаться, особенно с западным человеком, первое, что он сделает, это сверится со своим ежедневником: «Да, мы сможем встретиться, скажем… через две недели, в четверг 26 мая, в 18.30… Вас это устроит?» Нет, никакого восточноевропейца никогда не устроит, чтобы ему назначили излить душу через две недели в 18.30 ровно. Восточноевропейцу нужно повидаться с кем-то прямо сейчас, ему нужно знать, что в любой момент его примут в доме ближнего, в доме друга…

В тот вечер ужин имел место в квартире, расположенной вблизи церкви Сен-Сюльпис, в одном из тех старых парижских домов, которые насчитывают несколько веков истории. Кстати, тот, кто приезжает в Париж, но не имеет доступ в дома, за стены и фасады, в салоны, где разворачивается ритуал парижской жизни, — тот лишь скользит по тонкой корочке монументов и музеев, которые покрывают город. В какой-то степени Париж есть город-блиндаж, он защищается своим блеском, по видимости открытым для всех. Кафе, рестораны, бары, книжные и антикварные лавки, театры, синематографы, концертные залы, джазовые клубы, галереи искусств, магазины, бульвары, площади, мосты, набережные Сены, парки, пешеходные зоны, церкви и соборы, кварталы публичных домов и секс-коммерции, сотни музеев, размещенных во дворцах, — все это невероятное изобилие дает прибывшему в Париж ощущение, что он имеет доступ к городу. Однако на самом деле нужны иногда годы, чтобы обнаружить скрытый Париж, частный Париж, тайный Париж, тот Париж, который показывается, только когда ты заводишь связи, когда тебя начинают приглашать на званые ужины, когда ты проникаешь за стены.

— Как он все-таки хорош, Париж! — воскликнул мсье Камбреленг.

Мы прошли вверх всю рю Муфтар и теперь шли мимо Пантеона. Холм Святой Женевьевы кишел народом, студенты выходили из библиотек Сорбонны и Юридического факультета. Был тот час, когда вечер выводил на улицы совсем другой люд — веселее, развязнее, люд, ищущий, где бы расслабиться, где бы отхватить свою порцию удовольствия. Парочками и стайками они шли от ресторана к ресторану, изучая меню, выставленные снаружи, или образовывали очереди у синематографов.

Пока мы направлялись к Люксембургскому саду, на горизонте показалась верхушка Эйфелевой башни, искрящаяся, как рождественская елка.

Я спросил мсье Камбреленга, поднимался ли он когда-нибудь на Эйфелеву башню.

— Нет, — отвечал он.