Синдром паники в городе огней

Как всякий уважающий себя парижанин, мсье Камбреленг никогда не поднимался ни на одно из мегаломанских сооружений Парижа. Он не поднимался на Эйфелеву башню, он не поднимался на Монпарнасскую башню, он не поднимался на Триумфальную арку.

— А на крышу Нотр-Дама?

— На крышу Нотр-Дама да, это да…

Париж по сути своей есть город-мегаломан. Мсье Камбреленг в этом нисколько не сомневался. Бывают люди-мегаломаны и города-мегаломаны.

— Вам никогда не приходило на ум, что вы на пути к мегаломании? — спросил меня мсье Камбреленг. — Вы никогда не говорили себе, хотя бы втайне, такую фразу: «Пусть я еще и не мегаломан, но скоро им стану»?

Ответа от меня мсье Камбреленг не ждал.

Мегаломания под стать безумию, стал разглагольствовать он, это такие вторичные состояния, к которым приближаются постепенно, незаметно. Ни один сумасшедший не признается, что он сумасшедший. Напротив, сумасшедшие считают, что им удалось подняться на определенную ступень внутренней свободы и они могут сверху вниз смотреть на мир, все еще находящийся в оболочке условностей и абсурдных социальных законов.

Мсье Камбреленга понесло — как всегда, когда он увлекался темой, которая соседствовала или шла по касательной с мегаломанией. Ему всегда нравились мегаломаны. Уже в детстве он заметил одну вещь: что некоторые люди говорят больше, чем другие, и хотят, чтобы их слушали больше, чем других. Мегаломания поражает, кстати, людей вне зависимости от их культурного уровня или от положения в обществе… Мсье Камбреленг встречал на своем веку продавцов с манией величия, дворников с манией величия, трактирщиков с манией величия, политических деятелей с манией величия, учителей с манией величия, врачей с манией величия…

— Когда же я начал склоняться к мысли, что страстью моей жизни станет литература, меня инстинктивно потянуло к писателям с манией величия, — продолжал мсье Камбреленг. — Я посвятил им многие часы моей жизни, вникая как в их творчество, так и в их жизнь…

Так вот, писатели-мегаломаны тоже бывают двух родов: великие писатели-мегаломаны и малые писатели-мегаломаны. С точки зрения мегаломании они, конечно, одинаково великие, вот только их наследие различается по степени важности. Первым мировым рассадником писателей-мегаломанов была, бесспорно, Франция. Разве Виктор Гюго, например, о котором все до одного литературоведы говорят, что он страдал манией величия, не был народным писателем Франции? Жан Кокто (другой мегаломан) говорил об авторе «Отверженных»: «Виктор Гюго был сумасшедшим, который считал себя Виктором Гюго». Девизом Гюго было: «Ego Hugo», а своим легендарным тщеславием он прославился еще с юношеских лет. Даже и некоторые из его названий — явно мегаломанские, как, например, «Легенда всех веков». С какой помпой сказано! Франция вообще — такое место, которое поощряет мегаломанию по преимуществу. Разве Париж — не Город огней? Эйфелеву башню строили как самое высокое сооружение в мире, разве не так? Елисейские поля — самый красивый бульвар в мире, не так ли? А Версальский дворец разве не самый блистательный в мире? Взять Людовика XIV — ведь он король-солнце! А Лувр — самый большой музей мира! В той же Франции зародился и литературный гигантизм. Энциклопедисты (Дидро, Вольтер, Руссо и прочие) хотели собрать воедино, в одно издание, весь багаж знаний о мире. Универсализм — тоже французское изобретение. Разве это не мегаломания — установка на такие литературные и философские сочинения, в которых было бы схвачено то, что есть в человеке универсального? Какой вкус надо иметь к мегаломании, чтобы назвать свои сочинения «Человеческой комедией»!

— Присядем где-нибудь, я что-то устал…

Всякий раз, как мсье Камбреленг с пылом разражался десятиминутной или четвертьчасовой тирадой, он уставал. Мы сели на террасе кафе у театра «Одеон», где было очень людно. Какой-то юноша отделился от толпы, которая кишела на ступенях театра, и подошел к нам спросить, нет ли лишнего билетика.

— А что играют? — спросил мсье Камбреленг.

— Одну пьесу Матея Вишнека, — отвечал юноша.

— У вас случайно не найдется лишнего билетика? — спросил меня мсье Камбреленг.

Я покачал головой.

— Нет, к сожалению, — ответил мсье Камбреленг юноше, который спрашивал лишний билетик.

Тот отскочил от нас и вернулся на ступени театра в надежде, что в конце концов кто-то продаст ему лишний билетик. Впрочем, он был не один такой, многие тоже ловили удачу, а у некоторых на картонках или на листках бумаги было так прямо и написано: «ищу лишний билетик». Кельнер принес нам два стакана пива, даже не спросив «чего изволите». А прежде чем отойти от столика, протянул мне блокнотик и попросил, смущаясь, дать ему автограф…

Когда мегаломания начинает просачиваться в душу писателя? Трудно сказать. Вообще говоря, человек, который хочет писать, который считает, что ему есть что сказать человечеству, уже по самой этой установке — немного мегаломан. Как иначе вообразить, что твой голос еще что-то значит после того, как столько всего было сказано на земле?

Или как осмелиться писать, не прочтя всего, что было написано до тебя? Вот вкратце определение для мегаломана (или грандомана): персона, которая имеет преувеличенное мнение о своих достоинствах. А от мегаломании один шаг до мании преследования.

Я рассказал мсье Камбреленгу там, вблизи театра «Одеон», пока внутри звучал гонг, возвещающий начало спектакля (примерно сотня человек осталась снаружи без билета), о своих первых контактах с мегаломанией. Потому что и меня завораживали мегаломаны, но не великие писатели-мегаломаны, а малые писатели-мегаломаны, маргиналы, затерянные на задворках Европы…

Все началось весной 1977-го, когда в моей жизни произошел знаменательный поворот: я был студентом, учился в Бухаресте и начал захаживать в ресторан Союза писателей. Там я и встретил первых своих мегаломанов: какие персонажи, какие карикатуры, какие клинические случаи! Абсолютные нули как писатели, но какие живописные типы!

У писателя-мегаломана никогда не уложится в голове, что история литературы обойдется без него. Он именно считает, что история литературы кончится вместе с его кончиной, увенчавшись его «творчеством». Писатель-мегаломан — это тот, кто пишет последнюю из возможных книг, книгу-итог для человечества, самую важную книгу, которой предначертано стать краеугольным камнем мирового литературного здания. Соответственно все его жесты отмечены сознанием той важности для мира, которую он приписывает себе. Он шагу не ступит, не съест куска, не оденется, как собратья. Если он смотрит на тебя, значит, он делает тебе одолжение. А если он слушает тебя, то только лишь с тем, чтобы перехватить вопрос, с ответа на который начнется его монолог на час, на два, на четыре, на двадцать четыре часа…

На сколько таких фигур я нагляделся! И как они были мне милы! Я терпеливо выслушивал их всех, придавая лицу такое скромное, какое только мог, выражение, изображая экстаз от их высказываний, все время кивая в знак одобрения, следя, чтобы стакан у них не был пустым, предлагая огонь, стоило им только вынуть новую сигарету…

Конечно, мегаломания писателей из Восточной Европы была явлением крайне печальным. Позже, когда я узнал, в Париже, сербских, польских, русских, болгарских, албанских, чешских и т. п. писателей, я понял, до какой степени их мегаломания диктовалась связью с Западом и особенно с Парижем. Поскольку все они понимали, что их никогда не напечатают и не признают на Западе, писатели из Восточной Европы попадали в ситуацию выбора: самоубийство или мания величия. Последнее было всегда бесконечно удобнее.

Я помню ряд эпизодов, сопутствовавших моему прибытию в Париж. Я был уже два дня в Городе огней и начал встречаться с первыми соотечественниками. С некоторыми — в очереди, в префектуре парижской полиции, куда мы сдавали документы на получение либо политического убежища, либо вида на жительство. Как-то, стоя в очереди с сотнями других приезжих из Восточной Европы, но больше — с магребинами, с неграми и со шриланкийцами, — я встретил господина Z. Господина г. я знал по Бухаресту, мы были знакомы добрых десять лет. Был он лет на пятнадцать старше меня и играл в Бухаресте комедию «заслуженного писателя», потому что опубликовал один роман и целых два сборника рассказов. Как только ему представлялся случай поговорить об этих трех своих книжках, он специально останавливался на том, как боролся с цензурой и как не сделал ни одной уступки. Господин Z. был писатель так себе, никто его толком не читал, но он был персоной присутствующей, работал в литературном журнале и имел какую-никакую власть. В ресторане Союза писателей для него был зарезервирован столик, манеры у него были, как у лорда, и когда он своим баритоном подзывал официантку (по имени Мици), она сначала замирала, а потом со всех ног бросалась его обслуживать. Господин Z. был всегда превосходно информирован, знал все сплетни из мира политики, литературы и издательского дела, всегда имел про запас свежий политический анекдот, хотя ни разу и не выступил с каким-нибудь радикальным жестом против режима. Он, разумеется, носил бороду, курил трубку и одевался в темное, что придавало его внешности определенный вес. Когда мы столкнулись в очереди в префектуре, то оба совершенно искренне рассмеялись. Я ни на секунду не мог себе представить, чтобы человек, у которого было в Румынии все (хорошая должность, обожаемая жена, к тому же еще докторша, дом с садом в центре, у Пожарной башни, множество всяких привилегий), вдруг взял и поддался на авантюру переехать на Запад. А он никоим образом не ожидал встретить в Париже меня, типа, у которого в Бухаресте ничего не было, кроме молвы, что он хороший поэт и закрытый цензурой драматург. Мы, разумеется, обнялись, осмотрели друг друга, я чисто механически спросил «ну, ты как тут?» (мы были на «ты» несмотря на разницу в возрасте, потому что такова была мода среди собратьев по цеху), а он ответил мне своим баритоном, вынув изо рта трубку, чтобы фраза прозвучала как можно яснее и четче: «Я нашел издателя». Эта фраза засела во мне навсегда. Зачем понадобилось ему, господину Z., сказать мне, в очереди в префектуру полиции города Парижа, в сентябре 1987-го, «я нашел издателя»? Чувствовал ли он, что тонет в анонимности среди толпы «простых» людей, 99, 99 % из которых даже не помышляли о том, чтобы публиковаться во Франции? Зачем ему понадобилось объявить мне, что вот он только несколько дней во Франции, а уже нашел издателя? Или он так изголодался по разговору, а точнее по монологу перед тем, перед кем он мог бы продемонстрировать свое превосходство? В общем, фразу, которую выдал мне тогда господин Z., я мысленно вывесил над своей жизнью как основополагающую, как магический знак в изголовье кровати, как вечно готовую взвыть сирену. Потому что господину Z. так и не удалось напечататься во Франции. Двадцать лет спустя я встретил его в ЮНЕСКО, где он устроился портье и где экспонировал то же фатовство и высокомерие, потому что работал в ЮНЕСКО. Отказался ли он от борьбы за свои книги? Бывает ли трезвомыслящий мегаломан? Может быть, в глубине души он по-прежнему считал себя высшей личностью, личностью, которая могла бы дать Франции несколько великих книг, да только Франция не сумела их взять. Господин Z. носил теперь с помпой эполеты изгоя. Чего ждать от мира? Нечего. Мир упустил случай встречи с ним. Кто оказался в проигрыше? Мир, разумеется.

Время близилось к девяти вечера, а мсье Камбреленг как будто бы забыл о нашем званом ужине, хотя от театра «Одеон» до церкви Сен-Сюльпис было каких-то несколько шагов. Когда я напомнил ему, что мы рискуем опоздать, мсье Камбреленг небрежно махнул рукой и сказал:

— Ничего, пусть тоже привыкают.

К чему привыкают? Может, мсье Камбреленг хотел ввести восточноевропейскую нотку поотчетливее в предстоящий ужин и для начала опоздать? Кельнер, который попросил у меня автограф, принес нам еще два стакана пива, хотя и на сей раз мы его ни о чем не просили.

Со стороны «Одеона» время от времени доносился какой-то странный шум, он шел изнутри и был похож на мычание. Сначала я решил, что это шум аплодисментов, потом — что это крики и свист… С бульвара Сен-Мишель послышалась сирена полицейской машины, а может, «скорой», я никогда не умел различить эти два пронзительных сигнала. Звук сирены приближался и явно надвигался на нас. Это оказалась «скорая», и она остановилась прямо перед кафе. Мы повернули головы, и я, и мсье Камбреленг, посмотреть, в чем дело. Одной японской туристке стало плохо в кафе, и ее вынесли на носилках.

Когда машина «скорой помощи» с японкой скрылась из виду, мсье Камбреленг увидел, что мимо проходит Эмиль Чоран. Я знал, что Эмиль Чоран живет на рю Одеон, в доме номер пять или шесть, в мансарде, откуда наверняка видна крыша театра «Одеон». Поскольку Чоран шел с таким видом, как если бы у него не было определенной цели, мсье Камбреленг пригласил его к нам за столик.

Чоран сел без излишних формальностей, хотя ни пить, ни есть не хотел. Все же он подозвал кельнера и попросил минеральной воды. Кельнер показал ему карту напитков. Что выберет мсье — «Перье», «Пеллегрино» или «Бадуа»? Чоран не смог ответить сразу. Он попросил кельнера подождать, пока он подумает. Потом, переводя взгляд с мсье Камбреленга на меня, начал рассуждать о минеральных водах и о чаях. В конце концов он выбрал «Бадуа», потому что эта вода была не такой агрессивной.

Пока кельнер ходил за бутылкой «Бадуа» для Чорана, вестибюль театра «Одеон» снова наполнился публикой. Это наверняка был антракт между двумя действиями пьесы. Кое-кто из зрителей вышел на ступени выкурить сигарету. Человек пятнадцать-шестнадцать ушли совсем, явно раздраженные тем, что увидели, и не желающие продлевать эту пытку.

В какой-то момент мне показалось, что один возмущенный зритель нашел меня взглядом со ступеней театра и погрозил мне кулаком.

Чоран тоже увидел возмущенного зрителя и сделал следующее замечание:

— Единственное, чего мы можем ждать от книги или от пьесы, — это удовольствие, которое она нам доставила, когда мы ее писали.

Чоран поднялся, чтобы продолжить свою прогулку без цели. Мсье Камбреленг спросил, не хочет ли он пойти с нами на ужин к мадам Детамбель, но Чоран сказал, что нет. Он страдал бессонницей, а сегодня не выспался даже и днем.

Мы проследили взглядом, как удаляется Эмиль Чоран, после чего тоже поднялись и пошли к Сен-Сюльпис. Мадам Детамбель жила в средневековом доме XVII века с толстыми стенами, куда был вход через огромные деревянные ворота. За воротами, выкрашенными в голубой цвет, открывался прекрасный внутренний двор, мощенный каменными плитами, весь в деревьях и цветах.

Мы поднялись на третий этаж по винтовой лестнице. Из квартиры мадам Детамбель слышались голоса, музыка, смех. Я ожидал, что ужин будет скучный и чинный, — но ничего подобного. Мадам Детамбель устроила скорее китайский вечер, потому что его героем был Хун Бао. Он приготовил десятки настоящих китайских блюд, а в тот момент, когда мы вошли (почти незамеченные), Хун Бао еще и расписывал присутствующим что-то весьма забавное, за что его награждали хохотом.

Десятки кастрюлек и тарелочек размещались на длинном столе на манер буфета, а приглашенные делали что хотели, разгуливали по квартире мадам Детамбель, сами себе накладывали и подкладывали, разговаривали или просто слушали музыку.

Стены квартиры были увешаны картинами, по большей части выполненными одной и той же рукой. Мадам Детамбель рассмеялась, когда увидела, с каким изумлением я рассматриваю серию полотен, представляющих веселых единорогов и кошек с завязанными глазами.

— Хотите, я познакомлю вас с художницей? — предложила она и представила мне мадам Фуасси.

— Очень приятно, — сказала мадам Фуасси с таким выражением, будто видела меня в первый раз.

Человек шесть-семь расхаживали по гостиной мадам Детамбель, без стеснения уминая китайские блюда, приготовленные Хун Бао. Он сам, снуя между кухней и гостиной, по-дружески помахал мне рукой. Мсье Камбреленг обещал мне встречу с французским писателем-мегаломаном, но среди присутствующих я не заметил ни одной совершенно новой фигуры.

— Что вы будете пить? — спросила мадам Фуасси, усаживаясь на кушетку так близко, что коснулась меня локтем.

Откуда-то из соседнего помещения доносились экзерсисы на скрипке. Сегодня мадам Фуасси надушилась духами «Кензо». Я глядел на нее, и меня вдруг накрыло волной настоящего, невыразимого счастья и острого чувства признательности. Все эти нюансы, однако, была в состоянии понять одна-единственная особа в мире.

55

Воздух все больше и больше терял проницаемость от сигаретного дыма. Невидимая рука прошлась по комнатам, гася лампы и оставляя только свечи. Гости витали и скользили, отбрасывая на стены огромные тени с веерами из пальцев и с причудливыми профилями. Кто-то читал стихи на каком-то из славянских языков, похоже, что на болгарском, с другой стороны доносился польский говор.

— Пойдемте, поздороваетесь с папочкой, — шепнула мне на ухо мадам Детамбель и потянула меня за собой по узкой лестнице куда-то на мансарду.

Я смешал шампанское с красным вином, и голова у меня была тяжелая. Мне казалось, что я не касаюсь пола, что законы гравитации не имеют надо мной власти. Но еще страннее было то, что и слова уже не повиновались никаким физическим законам, они доносились снизу, сверху, справа, слева, отовсюду.

Как попал господин Z. на этот «ужин», не знаю, но я слышал, как он рассуждает о Париже, о том, какой Париж грязный, о том, как часто в Париже идут дожди. Слушавший его был, по-видимому, человек очень молодой, чуть ли не подросток, явившийся сюда прямо с Восточного вокзала, с чемоданом. Не стройте себе иллюзий, говорил ему господин Z., раз уж вы прибыли в Париж, смотрите, не стройте себе иллюзий. Город огней, о котором вы грезили, это на самом деле клоака, пристанище иммигрантов, пристанище негров и арабов, прямо-таки магребинский город, глядите под ноги, когда ходите по улицам, улицы в Париже — все в собачьих какашках, тут у собак — королевские привилегии, они могут какать где хотят, все улицы в Париже покрыты коркой засохшего собачьего кала…

Я шел вслед за мадам Детамбель по узкой лестнице, ступень за ступенью, ступень за ступенью, до бесконечности, и мне очень хотелось спросить у нее, как господин Z. попал к ней в дом, откуда она знает господина Z. Но мне просто-напросто не удавалась эмиссия собственных слов — я никак не мог скоординировать мозг и рот. Меня заполонили слова, которые слышались снизу, сверху, со всех сторон… Две тени шли нам навстречу вниз по лестнице, пока мы шли вверх, и одна из них говорила про Китай, что Китай-де в ближайшие годы поставит нам миллион писателей. А что вы удивляетесь, спрашивала одна тень другую, при населении в миллиард триста миллионов миллион писателей — это немного, это нормальная пропорция. Да, да, продолжала тень, поравнявшись со мной и мадам Детамбель, пока мы шли и шли вверх… это все Интернет, молодые китайцы освоили блоги, они пишут романы, которые сами же и публикуют в блогах… почему бы и китайцам не писать романов, что, разве только англосаксам писать романы, англосаксонским юношам, студентам американских университетов? Вы знаете, сколько романов пишется в год в Соединенных Штатах? Из десяти студентов один — писатель, и почему бы ему не быть писателем, если он знает, что вся планета потребляет англо-саксонскую литературу? Однако теперь пришел черед Китая, да, Китай выпустит на литературный рынок миллион писателей…

— Папочка, хочу представить тебе мсье Вишнека. Это он написал стихотворение «Корабль»…

Мадам Детамбель протараторила мне на ухо без пауз, как ее отец бежал в Ниццу в разгар гражданской войны, в 1922-м. Ему повезло — удалось морем выбраться из Крыма. Ее отец был русский, белогвардеец. Потом десять лет он прослужил портье в отеле «Негреско», в Ницце. У белогвардейцев была выправка, ив отелях на Лазурном берегу пошла такая мода — нанимать в портье бывших русских офицеров. Поскольку они были аристократы — пусть потерявшие все, но аристократами оставшиеся, — это добавляло шику отелям люкс, да и второразрядным тоже, в Каннах, в Ницце и в Ментоне.

— Вы говорите по-русски? — спросил меня старик.

Нет, я не говорил по-русски, хотя немного понимал по-русски, в городе, где я родился, на самой границе с бывшим Советским Союзом, звучала русская речь, я все время видел русских, когда был маленьким, русских, которые приезжали с мелочной торговлей, продавали кофе и золотые кольца и покупали бархат и румынскую водку.

— Папочка работает над книгой, — шепнула мне, снова на ухо, мадам Детамбель, как будто я был ученик, которого вызвали к доске и который глухо замолчал после первых же фраз.

— О чем вы пишете? — спросил я старика.

Тот посмотрел на меня с веселым любопытством, как будто увидел во мне что-то, чего я не замечал.

— Он пишет биографию Саввы Морозова, — ответила мадам Детамбель за отца. — Вы знаете, кто такой Савва Морозов?

Нет, я никогда не слыхал про Савву Морозова.

— Папочка пишет ненужную книгу, какую-то ерунду… — снова перешла на шепот мадам Детамбель. — У него рак, ему осталось жить три-четыре месяца, и вместо того чтобы гулять и радоваться каждому денечку, он пишет дурацкую книгу, которая никому не нужна и которую никто никогда читать не будет.

Савва Морозов был русским фабрикантом, он родился в конце XIX века и стал в некотором роде меценатом. Семейство Морозовых время от времени давало приют Чехову, приглашало и других писателей к себе в деревню… В революцию 1917-го они потеряли все.

— Пожалуйста, скажите папочке, что вы слышали про Савву Морозова.

— Я слыхал про Савву Морозова, — гаркнул я. — Я слыхал, да, я о нем слыхал, это очень важно — то, что вы делаете, на Западе никто ничего не знает об этом русском меценате конца XIX — начала XX века… Если бы не большевистская революция, Россия стала бы экономическим локомотивом Европы, а может быть, и культурным… Между 1922 и 1926 годами авангард был в России, не в Париже…

Старик кивал, глядя на меня по-прежнему с живым любопытством. Мне показалось, что он не понял ни слова из моей тирады. Да и сама мадам Детамбель, посмотрев на меня пристально, сказала, снова мне на ухо:

— По-моему, вы говорили на своем родном языке.

Я рассмеялся. Мы рассмеялись все трое, я, мадам Детамбель и старик, больной раком и пишущий ненужную книгу. Да, когда я был усталый или с дурной головой, мой мозг выбирал самый легкий путь — говорить на родном языке…

Мадам Детамбель громким голосом принялась объяснять что-то на ухо отцу, а тот, как водится у глухих, смотрел на нее во все глаза.

Тем временем голос господина Z. снова зазвучал у меня в мозгу. Господин Z. говорил про те кварталы Парижа, куда он больше ни ногой. На Елисейских полях, например, он не был уже десять лет, Елисейские поля превратились в пустыню, синематографы там закрываются один за другим, даже аптеки закрылись на Елисейских полях… Что там хорошего, на Елисейских полях? Только туристы толкутся днем на Елисейских полях, а по вечерам на Елисейские поля выходят шикарные проститутки, зазывать клиентов… Был самый красивый бульвар в мире, а теперь самый красивый бульвар в мире потихоньку умирает, десять лет как умирает потихоньку-полегоньку… жаль, ах как жаль…

Время близилось к двум часам ночи, а в квартире кипела жизнь, кто-то уходил, кто-то приходил. Мсье Камбреленг был целиком поглощен беседой с каким-то человеком без возраста, лицом похожим на клоуна. Болгарский поэт перестал читать стихи, но теперь предлагал всем, не хочет ли кто быть переведен на болгарский язык. Он принес к тому же несколько номеров болгарского журнала и уверял всех, Пантелиса, Хун Бао, Ярославу, что речь идет об очень серьезном журнале, о самом важном болгарском литературном журнале. В Восточной Европе все спятили, говорил он, мы больше друг с другом не разговариваем, мы больше не ездим друг к другу в гости, мы друг друга не переводим. Мы все смотрим, как загипнотизированные, на Запад, на Париж, на Берлин, на Америку… Ни одному поляку не придет в голову выучить венгерский, ни одному румыну не придет в голову выучить болгарский и ни одному болгарину — выучить сербский… Вся молодежь хочет выучить английский, и точка.

Мадам Детамбель оставила меня рядом с Фавиолой и Франсуа, а сама пошла представить папочке господина Z.

Фавиола с мягкой настойчивостью усадила меня рядом и попросила потрогать Франсуа между лопаток.

— Вы чувствуете? — спросила она, проведя моей рукой по спине Франсуа, от правого плеча к левому и от затылка вниз по позвоночнику.

Что я должен был почувствовать? Я не почувствовал ничего. Хотя… хотя…

Франсуа ждал вердикта с усталым взглядом, как бы уже смирившись со своей судьбой. Три дня он провел один на один со словами в книжной лавке. Три дня прожил с ними в состоянии левитации, комы, его мозг был для них домом свиданий, слова всем скопом прошли через его мозг, потому что после оккупации книжной лавки словам страсть как захотелось совокупляться. А чтобы перейти к делу, им нужен был чей-то мозг. И его мозг стал как бы борделем для высвободившихся^ лучше сказать, для разнуздавшихся слов.

Я слушал, что мне говорят, но не знал, кто рассказчик, Фавиола или Франсуа. На самом деле я уже ничего не знал, все границы полностью стерлись, полностью улетучились. Может, это я сам и рассказывал себе то, что слышал, может, бред был только в моей голове. Но нет, и другие гости принялись щупать Франсуа между лопаток, и каждый высказывал свое мнение о том, что делается там, между лопатками человека, который прожил три дня посреди взбунтовавшихся слов, осаждаемый ими, протоптанный ими вдоль и поперек. Ни у кого не осталось сомнений: у Франсуа между лопатками рос горб.

Мой взгляд, отяжелев от слов, скользил по персонажам — по лицу Жоржа, которому не лезла в рот китайская еда, по лицу Ярославы, приведшей свою двенадцатилетнюю девочку (девочка вела себя уже как барышня — когда успел вырасти этот ребенок?)… Мсье Камбреленг шепотом продолжал беседу с человеком, лицом похожим на клоуна — мне казалось, я его уже где-то видел… Кто-то, какой-то невидимый персонаж, заботился о том, чтобы все стаканы были полные, а пепельницы пустые. Польский говор смолк, но зато зазвучала рождественская колядка на сербохорватском. Какой-то субъект с арабским лицом рассказывал Хун Бао, как он был актером в Алжирском национальном театре и как бежал в Париж десять лет назад из-за интегристов. Сейчас он торговал зеленью и фруктами на Муфтарском базаре, а по вечерам репетировал монолог, который сам написал и с которым ему предстояло скоро выступить в Международном франкоязычном театре. Произнося эту последнюю фразу, субъект с арабским лицом пристально смотрел на меня — то ли удостовериться, что я слышу, то ли, может быть, ожидая реакции. Потом принялся объяснять Хун Бао одну очень важную вещь, а именно — что он не араб, а бербер. Очень немногие знают, кто такие берберы, что собой представляет их культура, их язык, который не имеет ничего общего с арабским. Мы, говорил субъект с арабским лицом, но на самом деле никакой не араб, были там до прихода арабов. Нас никому никогда не удавалось арабизировать, несмотря на преследования, несмотря на…

Я подошел к нему и сказал:

— Простите меня… Простите меня, пожалуйста…

Я не знал, почему прошу у него прощения, но в ту минуту я испытывал острую необходимость просить прощения у всех. У всех своих персонажей, которых я, может быть, недостаточно хорошо понял, чьи истории не удосужился выслушать до конца. Пока я перемалывал эту мысль, пока я был наводнен этим чувством, несколько голов, одна за другой, обернулись на меня.

Даже старик-белогвардеец, который писал ненужную книгу, спустился, и уж наверное с невероятными усилиями, со своей мансарды и из-за двери поманил меня пальцем. Когда я подошел, он спросил меня на французском, безупречном в грамматическом плане, но напоенном музыкой русского языка, о чем идет речь в моем стихотворении «Корабль». Я вкратце пересказал ему стихотворение «Корабль», и старик отплатил мне хохотом. Потом увлек меня в маленькую комнатку, набитую книгами, закрыл за собой дверь и попросил учесть нижеследующую историю, которую он никогда никому не рассказывал: Люси Детамбель на самом деле не была его дочерью.

— Я был бесплоден, понимаете? Я был бесплоден, но жена все же одарила меня ребенком…

Люси ничего не знает. Но, может быть, она имеет право знать… Люси, конечно, его законная дочь, но не биологическая. Люси — биологическая дочь одного грека с острова Гидра. Он сам узнал обо всем этом, то есть, скажем так, этот нюанс от своей жены, шесть месяцев назад. Перед смертью жена открыла ему эту страшную тайну… И вот теперь он просит меня, чтобы после его смерти я осведомил об этом Люси. Чтобы она поехала на остров Гидру, у Пелопоннеса, и остановилась в определенном отеле, в отеле, расположенном недалеко от порта, там еще на первом этаже ресторан. Отель или пансионат Анастасиоса Севасти… Кто знает, может, этот Анастасиос Севасти еще жив…

Я слишком устал, и в мозгу у меня все перепуталось, так что я хорошенько не понял, что говорил мне отец мадам Детамбель. Однако я кивал на каждое его слово и поклялся ему, что сам свожу Люси на остров Гидру.

— Пусть это будет сразу же после моей смерти, — настойчиво повторил старик.

— Сразу же после вашей смерти, — поддакнул я.

Старик стал с натугой подниматься вверх по лестнице, ретируясь в свою мансарду. Я хотел было ему помочь, но он сказал, что справится сам. Так что я попал в когти господина Z., который обнял меня, поцеловал в обе щеки, долго жал мне руку, а потом спросил:

— У тебя нет издателя?

Но тут же со смехом заговорил о мсье Камбреленге и стал меня выспрашивать. Что я знаю об этом человеке? Он правда издатель или самозванец? Давно ли я знаком с мсье Камбреленгом? И каких авторов уже опубликовал этот мсье Камбреленг, у которого нет ни визитной карточки, ни офиса, ни адреса, ни… единственная книга, которую он видел с маркой «Издательство Камбреленг», представляла собой какое-то месиво из белиберды, и называлась она «Слова нашей жизни». Нечитабельная книга, на обложке — ни имени автора, ничего, и никто ее не покупал. Да и как можно купить книгу, которая есть бессвязная смесь из пятисот тысяч слов, списанных с этикеток и рекламных щитов?

Квартира мадам Люси Детамбель оказалась больше, чем представлялось мне сначала. За множеством неприметных дверей были маленькие комнатки, обставленные со вкусом, по большей части старинными вещами, вероятно, купленными в разное время у антикваров. К четырем утра я так обессилел, что зашел в одно такое крохотное помещеньице и сел в кресло, чтобы вздремнуть. Я проспал с четверть часа, и мне приснилось, что я в Бухаресте, на Северном вокзале, только что сошел с поезда и хочу поехать домой. Но где мой дом в Бухаресте, я уже не знал, потому что своего дома в этом городе у меня никогда не было, я жил в разных мансардах и подвалах и сменил, может быть, десять домов за десять лет. Причем в кармане у себя я нащупал ключ, явно ключ от одной из мансард, я еще как бы не съехал с квартиры, там оставались мои вещи, я точно знал, что ничего не изменилось в этой каморке, вот только никак не мог вспомнить, где ее искать — у Пожарной башни, на Пьяца Росетти, у Военной академии?

Я проснулся посреди этих раздумий и вдруг заметил, что рядом со мной, в другом кресле, тоже кто-то есть. В кресле спал человек с лицом клоуна, тот, что долго беседовал с мсье Камбреленгом, и на сей раз я его узнал. Это был Эжен Ионеско. Как Эжен Ионеско попал на эту бестолковую и беспорядочную вечеринку, я не знал, и никто не предупредил меня, что великий драматург будет среди приглашенных… Мне хотелось с ним заговорить, но разбудить его я не посмел. Он тоже устал, Ионеско, может быть, выпил не один стакан, и потом он был уже в возрасте…

Однако его круглое лицо клоуна выражало беспокойство, Ионеско спал, но его мозг не отдыхал. Что он видит в этот момент во сне, Эжен Ионеско, подумал я. Посмотрел на часы, но часы, похоже, встали. Во всяком случае, секундная стрелка не двигалась.

Ионеско заснул с недопитым стаканом шампанского в руке. Я осторожно вынул стакан у него из сжатых пальцев, потому что при первом же движении он мог пролить его себе на колени. Поставил стакан на низенький столик между нашими креслами и стал ждать. Нет, Ионеско был не похож на того, кто спит поверхностным сном. Он был в самой его пучине и на время прервал все свои связи с миром.

В решимости терпеливо ждать, пока Ионеско сам не зашевелится^ нечаянно снова уснул, а в тот момент, когда проснулся, от какого-то неприятного запаха, Ионеско уже исчез. Меня обнюхивала собачья морда. Это чей-то мопс переходил из комнаты в комнату, проведывая последних гостей, полегших кто где на кушетках, в креслах, на стульях.

Было семь утра, когда я вышел, в одиночестве, на улицу. Я направился к Люксембургскому саду, который уже был открыт. По-моему, я был первым посетителем, и один из сторожей сердечно приветствовал меня взмахом руки. Этот сад всегда казался мне немного сюрреалистическим, особенно из-за того, что деревья там стояли с математической строгостью, как солдаты в строю на огромном дворе казармы. Я пошел в сторону бульвара Пор-Рояль и Обсерватории. Мсье Камбреленг когда-то показал мне одну из аллей, он утверждал, что там любил гулять Беккет. Я поискал ее и нашел, но не был уверен, что нашел правильную. Хотя у призраков нет адреса, иногда надо точно знать, где их можно найти. Но мне лично грех было жаловаться. За двадцать с лишним лет, что я жил в Городе огней, я собрал несметное число адресов разных призраков. Среди моих знакомых было даже больше призраков, чем живых людей, меня вообще всегда тянуло к призракам. Самые занятные разговоры были у меня с ними, и с ними я совершал самые прекрасные прогулки по Парижу.