Синдром паники в городе огней

В ответ на все эти упреки, которые и я тоже делал ему время от времени, мсье Пантелис рассказывал нам один свой сон. В возрасте шестнадцати лет он предпринял что-то вроде попытки самоубийства. К тому времени он исписал словами уже тысячу страниц, и его вдруг осенило, что его миссия на земле выполнена. Тысячи страниц слов было достаточно. Даже если их еще никто не читал, это был его дар будущим поколениям. Оставалось только, чтобы будущие поколения занялись его словами, накинулись на них и с жадностью проглотили, опубликовали их тысячными тиражами и перевели на все языки земли. Но как, скажите на милость, привлечь внимание будущих поколений, как запустить в ход эту тяжелую и ленивую машину под названием потомки? Пантелис видел одно-единственное решение — самоубийство.

Он составил список всех знаменитых самоубийц: Ван Гог, Маяковский, Есенин, Цвейг, Хемингуэй, Мисима, Чезаре Павезе, Стиг Дагерман, Артур Кёстлер, Паул Целан, Герасим Лука, Урмуз… Он изучил их биографии, пытаясь разобраться в мотивациях поступка, во влиянии этого финального жеста на их творческое наследие. Он пришел к выводу, что в каждом случае самоубийство имело колоссальный благотворный эффект на творческое наследие, просто-напросто вдвигая его в международное обращение. Так что он решил совершить этот высший акт добровольного ухода со сцены, но не в Палермо, а в Риме, с тем чтобы общенациональные газеты смогли на месте прокомментировать событие. Он еще не придумал самой процедуры, но уже знал, где он хотел бы это сделать: на эспланаде перед Колизеем. Итак, он сбежал из дому. Нашел судно, которое шло в Бари, а оттуда сел на ночной поезд до Рима.

Но когда он добрался до Рима, вмешалось нечто непредвиденное: стояло прекрасное утро, в голубизне неба было что-то возвышающее, оживление на улицах вечного города понравилось ему до безумия, а желание умереть испарилось полностью. Напротив, он ощутил внезапный порыв броситься в борьбу за самоутверждение в этом кипящем жизнью городе, где все казалось ему возможным.

Сон, который был связан с этим эпизодом из его юности или который он считал связанным с этим эпизодом, он начал видеть позже, когда уже осел в Париже, отучился и даже защитил диссертацию. Видел он во сне, что потерял год жизни. Сон повторялся не реже, чем раз в полгода, иногда чаще, всякий раз один и тот же и с потрясающей отчетливостью, так что Пантелис стал относиться к нему со всей серьезностью. Сон всегда включал разговор с матерью, которой Пантелис неизменно задавал один и тот же вопрос: где я потерял год жизни, примерно между семнадцатью и девятнадцатью годами? Сон сформировался, бесспорно, на руинах страшной тревоги, которая жила у него в подсознании. Пантелис применил к себе психоанализ и заключил, что только панический страх быть выгнанным из лицея после побега в Рим мог спровоцировать такую огромную временную трещину в его существе.

Сон, повторяясь все снова и снова, превратился в кошмар, хотя Пантелис каждые шесть месяцев поджидал его с некоторой надеждой, потому что всякий раз сон, хоть и репродуцировался, но приносил с собой и какой-нибудь новый нюанс. Может быть, именно в этих-то нюансах, по видимости незначительных, и находились начала ответа на вопрос по существу: куда провалился один год из жизни Пантелиса?

29

Из записок Пантелиса Вассиликиоти

Меня преследует горбун. Или мне это чудится?.. Нет, мне это не чудится. Уже три дня, когда бы я ни вышел купить газету и багет, я встречаю горбуна. В первый раз я не придал этому значения, разве что воскликнул про себя: «Глядите-ка, горбун, это к удаче». Если я правильно помню, первый раз я заметил горбуна перед булочной, у меня даже создалось впечатление, что он идет из булочной, хотя он был с пустыми руками… Сейчас, когда я пишу эти строки, я отдаю себе отчет, что на самом деле он шел не из булочной, потому что из булочной не выходят с пустыми руками.

На другой день я увидел его у газетного киоска. Я купил «Либерасьон», а он, горбун, стоял за мной. Это я точно помню, потому что про себя воскликнул, и даже весело: «Глядите-ка, у меня горб!» Я подумал тогда, что горбун стоит в очереди, чтобы тоже купить газету. Сейчас я жалею, что не подождал немного, посмотреть, купил ли он газету. Я более чем уверен вот сейчас, когда я пишу эти строки, что на самом деле никакой газеты он себе не купил.

Вчера я встретил его в подъезде. Когда я выходил из дома, он присматривался к почтовым ящикам жильцов. Возможно, искал мое имя. Сейчас я почти уверен, что, разглядывая почтовые ящики в подъезде, он пытался отгадать мое имя. Но вот странная вещь: он даже не пытается скрываться. Когда я вернулся домой с газетой, багетом и банкой кофе, горбун был все еще в подъезде моего дома, сидел на ступеньке, курил. Проходя мимо, я разглядел его получше. У него печальное лицо, я бы сказал, что он человек без возраста, он носит длинные волосы (может, пытается таким образом слегка прикрыть горб), одет аккуратно и хорошо пахнет. Проходя мимо него, я даже сказал себе: «Глядите-ка, горбун надушился».

Сегодня горбун целый день ходил за мной по городу. Когда в восемь утра я вышел из дому, он уже стоял столбом напротив, не двигаясь, просто как врос в тротуар. Дал мне отойти немного, шагов на двадцать, снялся с места и двинулся за мной. Пришел со мной на рынок и таскался следом от лотка к лотку. Даже кое-что купил. Я купил килограмм яблок, он — одно яблоко и съел его, пока ходил за мной. Я купил триста граммов маслин с прованскими травами, он сделал вид, что тоже хочет маслин, и попробовал два-три сорта. Когда я покупал рыбу, он присматривался к устрицам. У овощного лотка, где я купил по килограмму помидоров и моркови, он купил себе три баклажана. Несколько странное зрелище: горбун с тремя баклажанами, так мне показалось. Но может, он любит баклажаны. Разве горбуны не имеют права покупать себе баклажаны?

В полдесятого, когда я зашел в кафе и сел на террасе выпить кофе, он встал у стойки и выпил кофе прямо там. Не для того ли, чтобы можно было быстрее расплатиться и снова пойти за мной?

Совершенно очевидно: этому человеку что-то от меня надо. Не спросить ли его, зачем он меня преследует?

Я по-прежнему мучаюсь со всеми языками, которые сидят у меня в голове. Языки бьются промеж себя, как дикие звери, когда я пишу. Слова нельзя написать, чтобы эти бестии не набросились друг на друга. Семь языков — семь бестий. Интересно, что армянский и арабский оказались самыми свирепыми, хотя это — единственные языки, на которых у меня меньше всего охоты писать. Когда я начинаю предложение и обдумываю его по-армянски, глагол или череда глаголов приходят в голову из греческого, прилагательные — из турецкого, а наречия — из французского. Удивительно, до чего пластичны французские наречия, например habituellement… по-гречески мне надо три слова, чтобы сказать «в порядке вещей».

Одно время я пытался примирить языки, установив для каждого свой день недели. Я систематически писал каждый день на другом языке. По понедельникам я писал по-армянски, потому что это язык моего отца. По вторникам писал по-гречески, потому что это язык моей матери. По средам писал по-арабски, потому что это язык моего детства. По четвергам писал по-турецки, потому что это язык, при котором я жил без забот. По пятницам писал по-итальянски, потому что это язык, на котором я хотел покончить с собой. По субботам писал по-французски, потому что это язык, на котором я получил образование. А по воскресеньям писал по-английски, чтобы отдохнуть. Вот только языки, эти бестии, не хотят мириться. Им не нравится, чтобы их разводили строго по дням недели. Они не любят порядок, они не любят дисциплину. Они не хотят сидеть в голове по своим местам и ждать своего часа. Мы тебе не гарем, так они сказали мне хором, мы тебе не наложницы, которых ты зовешь, когда захочешь, и на свой выбор. Не пытайся держать нас по клеткам, этот номер не пройдет. И правда, этот номер не прошел. Им нравятся перепалки. Им нравится жить в куче, браниться, вопить, таскать друг друга за волосы, так чтобы клочья летели, и все это в моей голове.

Только когда я пью, они притихают. Когда я пью, они начинают приятельствовать. После трех-четырех стаканов вина, когда мозг окутывает теплое облако, бестии расслабляются, иногда даже ластятся друг к другу, щебечут.

Вообще же эти семь бестий — свирепые эгоистки, каждая — за себя. Я редко чувствовал, чтобы они заключали между собой альянс или делились на соперничающие группы. Самое интересное, что бестия-английский никогда не водится с бестией-французским. Английскому, я бы сказал, легче водиться с турецким, чем с арабским, в то время как французский очень часто водится с арабским. Итальянский относительно гибок, он способен сходиться со многими языками, но только не с греческим. Интересно это соперничество между греческим и итальянским. Интересна и настроенность других языков против армянского, который они иногда третируют, как незаконнорожденного ребенка. Однажды я подслушал, как греческая бестия говорила армянской: «Ты не язык, ты иранский диалект». Высшее оскорбление для армянского. А французский упрекает армянский в том, что тот потерял сослагательное наклонение.

Язык без сослагательного наклонения — это ноль, говорит французская бестия, главная задавала. Но и турецкая тоже задается, потому что считает себя имперским языком. Как бы я хотел знать один-единственный язык, один и точка, уйти с головой в один-единственный словарь. Но уже слишком поздно. Я богач, меня семь. Только вот эти семь языков дали мне не семь жизней, но семь личностей.

Горбун проник ко мне в дом! Верьте-не верьте, но горбун живет теперь у меня. Неделю назад выхожу из квартиры и вижу: горбун спит на коврике под дверью. При скрипе двери он немедленно проснулся, встал, одернул пиджак и сказал:

— Прошу меня простить.

Я пошел вниз по лестнице, не ответив ему. Что я мог ему сказать? Он увязался за мной, но на сей раз не отставал на двадцать шагов, а шел по пятам. На рыночной площади он перехватил у меня сумки с помидорами, огурцами и яблоками.

— Я поднесу…

И я позволил ему поднести мне сумки. Когда мы вместе вернулись домой, у меня, естественно, духу не хватило дать ему от ворот поворот. Мы вместе вошли в квартиру, он пошел на кухню ставить сумки, а я ушел к себе в кабинет и сел за пишущую машинку.

Через три минуты горбун принес мне в кабинет чашечку кофе. Я не перестал стучать на машинке, попивая кофе. Должен признаться, мне понравилось, что мне прислуживают. А кофе был отличным. Я писал примерно с час, не обращая на горбуна никакого внимания. Я хотел его испытать, посмотреть, что у него на уме. Он не пошевельнулся ни разу, пока я писал. Я его не чувствовал. Он ни разу не заговорил со мной до того момента, когда я перестал стучать на машинке и взглянул на него. Тогда он подошел и стал массировать мне плечи.

— Я знаю, что я второстепенный персонаж, — сказал он. — Потому-то я здесь.

Я так и прыснул со смеху. Не впервой в моих писаниях разгорался конфликт между главными и второстепенными персонажами. Не впервой второстепенный персонаж приходил, чтобы выклянчить чуточку больше внимания, дать ему развернуться, дать надежду стать главным героем.

Причина, по которой мне годами не удается закончить ни один очерк, ни один рассказ, ни одну повесть, ни один роман и ни одно эссе, — в том, что по ночам мои бестии воюют друг с другом на написанных мной страницах и перетасовывают все слова. Каждый написанный днем текст за ночь меняется. Даже если я использую в одном тексте слова равно из всех семи языков, бестиям всегда есть что делить. Тут важно не количество слов, говорят они мне. Тот факт, что в тексте из семиста слов ты использовал по сотне слов каждого из семи языков, еще ничего не значит. В сообществе слов не количество их творит справедливость. В каждом тексте, говорят мне бестии, есть слова существенные и несущественные. Вот в чем суть, на каком языке представлены в тексте его два-три существенных слова.

Греческая бестия утверждает, что есть слова, которые лишаются метафизического смысла, если они написаны не по-гречески. На этом основании она орудует по ночам и переписывает на греческий все, что считает нормальнее писать по-гречески. Скажем, я употребляю в рассказе слово «люди» («Люди во множестве высыпали из дому смотреть, как распространяется пожар»). Так вот, если я совершаю промах и пишу слово «люди» по-французски (gens) или по-английски (people), на другой день я нахожу на бумаге греческий вариант, anthropoi. Единственный вариант, говорит греческая бестия, который имеет законную силу. И у меня получается такая фраза: «Anthropoi во множестве высыпали из дому смотреть, как распространяется пожар». Так или иначе, другие бестии часто ревнуют к греческому языку из-за его необычайной виртуозности по части словосочетаний. В то же время французский, итальянский и турецкий относятся к греческому, как к вору: ты украл у нас все, что мог, говорят они ему, ты крал у нас слова тысячами, а теперь возвращаешь, как свои. Этот пунктик, реституция украденных слов, тоже провоцирует кошмарные беспорядки в моих рукописях. Потому что каждая бестия имеет свой комитет по надзору и устраивает скандал всякий раз, как я использую во французском тексте слово греческого происхождения, в греческом — слово французского происхождения^ английском — слово итальянского происхождения^ армянском — слово турецкого происхождения и так далее и тому подобное. Я не в состоянии учитывать все эти нюансы, поскольку мои семь бестий живут во мне, как в яблоке — его семена, как в луковице — ее слои… Я не могу рассудить их, а они систематически, каждую ночь, лопатят мои тексты и превращают их в вавилонское столпотворение, в семиязычье…Как следствие, никто не может прочесть то, что я пишу, ни один издатель, ни один читатель, ни даже лингвисты и те немногие полиглоты, знающие столько же языков, сколько я. Конечно, мсье Камбреленга иногда тешат мои тексты, потому что для него важен не смысл, а взрывчатая смесь, от которой могут взлететь на воздух границы… Но я-то несчастлив^ очень несчастлив… Кто, кто возьмется издать книгу, где по ночам слова переходят с языка на язык?

А еще серьезнее — это когда бестии решают заключить перемирие и расщедриться на семь вариантов какого-то одного выражения, которое почудится им фундаментальным. Когда кто-то из моих персонажей в простоте душевной произносит «добрый день», наутро эта синтагма усемеряется в тексте: по-армянски (barev), по-гречески (lcalimera), по-турецки (gunaydin), по-арабски (sabah el lcheir), по-итальянски (buongiorno), по-английски (hello) и по-французски (bonjour).

— Я могу быть сторожем при языках, — сказал мне горбун через несколько недель нашего совместного проживания.

Все это время он ко мне присматривался, жил фактически у меня за плечом, пытаясь разобраться, что происходит с моими словами. Целыми часами он стоял на ногах у меня за спиной, следя, как я пишу, читая все, что я пишу, и то приходил в экстаз, то выражал крайнее недоумение, когда видел, что вытворяют бестии.

Когда он сказал мне, что может быть сторожем при языках, я сразу не понял, какого рода службу он имеет в виду. Не мог же он с дубинкой сторожить мои рукописи по ночам, не давая бестиям базарить и переводить с языка на язык мои слова. Но ему этот образ понравился.

— Именно это я и имею в виду. Сторожить ваши слова по ночам. Я буду пугалом для бестий. Хоть так и у моего горба будет смысл.

— Господин горбун, — сказал я ему, — это уж слишком. Не могу же я поставить вас в качестве пугала посреди моих слов, где это видано — литературное пугало… Написанные мной страницы выглядят как пейзаж после битвы, в баталиях между языками сражаются наповал мои мысли, увечится грамматика, иссушается речь… Поле боя — вот что такое мои новеллы и романы, поле боя, где идет сеча, где летят обрубки спряжений и склонений, где сминается латиница и кириллица, история и память… Вы не выстоите посреди этих бестий, в конце концов они вас проткнут насквозь, выколют глаза, свернут вам горб… Лучше не встревать, ей-богу, господин горбун…

— Нет-нет, — настаивал он. — Не так уж много персонажей с должностью пугала для языков. Даже если я так и останусь второстепенным персонажем до конца этого романа, я по крайней мере буду доволен, что я персонаж хоть и второстепенный, но занятный.

30

Франсуа уснул, положив голову на стол, когда уже начало всходить солнце. Уснул с засевшей в голове фразой, которую ему бросил походя мсье Камбреленг, «начнем с завтрашнего утра».

Когда он проснулся, в салоне уже никого не было. Все другие персонажи исчезли. Их выставили вон или они разошлись по своим делам? Франсуа услышал звуки жизни в кафе и на улице. Подошел к окну и окинул взглядом всю эспланаду перед церковью Сен-Медар. Жители квартала и туристы толклись вокруг лотков с фруктами и овощами. Кое-кто из торговцев во весь голос нахваливал свой товар и объявлял всему миру, что отдает два ананаса всего за три евро. К церкви прилепился скверик, где для детей была устроена площадка: горка, качели, песочница… Несколько мамаш, нагрузивших детские коляски покупками, присматривали за своими чадами, которые визжали от счастья, съезжая с горки или носясь между скамейками.

Рю Муфтар, которая терялась вдалеке среди домов со средневековой патиной, была запружена народом. Магазины, шедшие сплошняком, с дверьми нараспашку, чего только не предлагали и походили на разверстые в алчном ожидании пасти, которых вытошнило избытком товаров на улицу. Лавочка итальянских продуктов соперничала с рыбной, а эта последняя — с магазинчиком продуктов из Прованса. По виду сверху рю Муфтар была эталоном изобилия: все земные плоды сошлись здесь со всевозможными сырами, со всем разнообразием мяса, сырого и приготовленного, со всеми мыслимыми и немыслимыми колбасами и с маслинами всех сортов и видов. Не обойдена была и океанская живность (за исключением, может быть, кита, запрещенного к продаже), и все вина родом из Франции, Италии и Греции, и все разновидности пирожных и хлебопекарных изделий, производимых прямо на месте искусниками, кое-кто из которых начинал работать в четыре утра, чтобы к восьми публика уже получила свежие круассаны, теплые багеты и еще сотни и сотни кондитерских изысков в сахарной пудре или с прибамбасами из ягод.

Прямо как на открытке, подумал Франсуа. Он никогда не видел сверху эту площадь, украшенную двумя артезианскими фонтанами, откуда отходила рю Муфтар, взбираясь потом на холм до Пантеона, он же — церковь Святой Женевьевы. Какой-то спусковой механизм самопроизвольно сработал в голове Франсуа, и он вспомнил, что Святая Женевьева была покровительницей города Парижа.

Франсуа услышал на лестнице шаги и обернулся посмотреть, кто сейчас появится в дверях. Человек, который заговорил с ним, имел довольно-таки заметный горб на спине, но на лице его выражалась такая ублаготворенность, как будто его жизнь была плавным полетом над бесконечными блаженствами повседневности.

— Проснулись? — спросил горбун.

Однако он вовсе не ждал ответа на свой вопрос. Горбун, сама любезность, приблизился к Франсуа с протянутой рукой. Франсуа подумал было, что тот хочет пожать ему руку, и инстинктивно протянул навстречу свою. Но нет, горбун имел в виду совсем другое: он принес Франсуа что-то вроде телескопа, какую-то трубу, которая раздвигалась на большую длину.

— Нате, — сказал горбун. — Теперь я буду пользоваться этой штукой ночью, а вы — днем.

Франсуа спустился по лестнице вслед за горбуном, который, судя по всему, был кельнер или даже, может быть, хозяин кафе. Во всяком случае, он обслуживал столики, принимал деньги, крутился волчком, разнося кофе и бутылки с минеральной водой, чай и соки, блюдечки с маслинами и круассаны посетителям, пришедшим позавтракать.

— Сюда, Франсуа… сюда, присаживайся…

Ослепленный ярким светом из окон, Франсуа не сразу понял, откуда доносится голос мсье Камбреленга. Но он скоро нашел его за столиком поодаль — с рукописью в одной руке и с чашечкой кофе в другой, мсье Камбреленг читал и в то же время говорил что-то Жоржу.

Франсуа подсел к столику мсье Камбреленга и обнаружил, что тут для него уже полностью готов завтрак: стакан апельсинового сока, круассан, большая чашка черного кофе без сахара, четверть багета, разрезанная вдоль и намазанная маслом.

Мсье Камбреленг, не прерывая разговор с Жоржем, сделал Франсуа знак приступать к завтраку.

— Почему вы думаете, что не готовы?

— Да как-то…

— У группы номер пять — огромный прогресс в последнее время. За какие-то две недели каждый член группы написал по тридцать-сорок заготовок для романа. Некоторые согласились из авторов перейти в персонажи. Кое-кто решил перевести своих персонажей в реальность. Всем удалось одолеть психологические границы, которые раньше были их блокираторами. Практически вся группа подошла к созданию пространства свободной циркуляции между вымыслом и явью… Шенгенское пространство в литературе, если угодно… вот, к примеру, текст мадемуазель Фавиолы об эротике слов… великолепно! А посмотрите на Франсуа, какой прогресс за какие-то сорок восемь часов… Он не задал ни одного вопроса…

Франсуа счел долгом слегка кивнуть, чтобы подтвердить слова мсье Камбреленга, хотя и не вполне понял, это похвала или ирония.

Мсье Камбреленг вдруг положил одну руку на плечо Франсуа, а другую — на плечо Жоржа и произнес с полнейшей непререкаемостью:

— У вас все получится, не сдавайтесь… Получится увидеть невидимую часть айсберга в каждом жесте, в каждом слове, в каждой ситуации. Этой ночью у нас свидание с Хемингуэем, субботней ночью мы пойдем в Дом радио, чтобы Жорж увидел, как готовятся новости на завтрашний день, в понедельник снимаем гипс у мадемуазель Фавиолы, здесь будет весь квартал, мы устроим процессию, мы устроим тур по кафе Монпарнаса… На будущей неделе у нас крестины, католические крестины, Ярослава крестит свою девочку, мы все пойдем в чешскую церковь… Призываю вас, проникнитесь этой мыслью: никто из группы больше не хочет, чтобы его напечатали, никто больше не подписывает то, что сочинил… Мы договорились сочинять вместе! Это единственная форма коллективизма, форма коммунизма, которая работает… Мы переживаем грандиозные минуты, слово чести…

Тут зазвонили колокола на колокольне Сен-Медар, и мсье Камбреленг стал лихорадочно рыться в карманах, как будто искал часы. Но он не нашел, что искал, а может быть, и не искал ничего. Допив кофе до капли, он сказал Жоржу:

— Пора браться за дело.

Франсуа понял, что эта фраза имеет непосредственное отношение к нему, поэтому он проглотил кусок хлеба, который был у него во рту, тоже допил последнюю каплю кофе и поднялся из-за стола в готовности последовать за мсье Камбреленгом. Тот сделал ему знак не забыть телескопическую трубу и пошел к выходу. Франсуа думал, что речь идет о долгом путешествии, возможно, о еще одном круизе на машине, но мсье Камбреленг всего лишь пересек маленькую площадь перед кафе и вошел в книжную лавку, наполовину загороженную лотками по рю Муфтар.

Франсуа последовал за мсье Камбреленгом и обнаружил в книжной лавке эфирное создание, юную женщину с чрезвычайно длинными ресницами и с ногой в гипсе. Мсье Камбреленг поцеловал ее в обе щечки, слегка коснулся ее плеч и волос, а потом принялся оглаживать гипсовую повязку на ноге.

— Это Франсуа, — сказал мсье Камбреленг.

— Фавиола, — сказала женщина с ногой в гипсе, протягивая Франсуа руку.

— Я вас оставляю, — сказал мсье Камбреленг, поспешно выходя из комнаты и прихватывая со стеллажа у двери первую попавшуюся книгу.

Франсуа, довольно-таки удивленный этим жестом, еле сдержал свою реакцию, а хотелось ему крикнуть «держи вора!».

Фавиола объяснила Франсуа в двух словах, что он должен делать. Поскольку она сама была прикована к креслу на колесиках и не могла с достаточной быстротой передвигаться по магазину, Франсуа предстояло брать, по ее указке, ту или иную книгу с полки, обтирать от пыли, гладить и прочитывать из нее наугад одну страничку, после чего ставить на место.

— Начинаем, это срочно, — объявила Фавиола и показала рукой на полку под самым потолком, в углу.

Франсуа понял, на что ему телескопическая труба. С ее помощью он мог достать до книг из зоны, которую определяла Фавиола. Он касался книг концом трубы и спрашивал Фавиолу: «Эта? Эта? Эта?» Фавиола направляла его движения: «На две книги правее, нет, еще на две левее, полкой ниже, на пять книг левее» — и т. д. После того как книга была с точностью определена (для Франсуа оставалось тайной, по какому критерию Фавиола принимала решение), остальные действия больших хлопот ему не доставляли.

Франсуа понравилась эта новая роль. Весь день он летал по стульям или по приставной лесенке, извлекая с полок книги по указке Фавиолы. Ритм доходил иногда до инфернального, если Фавиола вдруг просила его извлечь сразу две книги, чтобы самой тоже прочесть страничку, пока Франсуа читал свою. Когда в магазин входили покупатели, Фавиоле приходилось исполнять двойную работу: не переставая гонять Франсуа из угла в угол, она в то же время принимала деньги, улыбалась и говорила с покупателями, а иногда и делала подарочную упаковку.

Когда, ближе к вечеру, Фавиола объявила, что пора закрываться, Франсуа, хотя и был измотан полностью, ощутил огромное душевное удовлетворение. Он как бы поучаствовал в чем-то важном, в каком-то таинственном ритуале из тех, что способны повлиять на будущее человечества, он как бы выполнил святую миссию и не ждал ни вознаграждения, ни даже чтобы ему объяснили смысл.

31

— Что мы сделаем для Ярославы?

Мсье Камбреленг задал нам этот вопрос, собрав на обед-баланс в ресторане не из дешевых, «У Марти», на бульваре Гоблен, буквально в двух шагах от кафе «Сен-Медар». «У Марти» сохранился великолепный декор белльэпок, а хозяйка, курившая длинные сигареты в янтарном мундштуке, казалась вынутой из рисунка Тулуз-Лотрека.

Нас собралось четверо вокруг мсье Камбреленга: я, мадемуазель Фавиола, Пантелис и горбун (который по-прежнему был без имени). Мсье Камбреленг уведомил нас, что подойдут и другие, вероятно, к кофе. Что касается меня, то я не слишком отчетливо представлял, чего хочет от нас или по крайней мере от меня мсье Камбреленг. Впрочем, я вообще не вполне понимал, почему я не перестаю встречаться с мсье Камбреленгом и зачем мне надо показывать ему, каждые две-три недели, написанные мной страницы. Страницы, которые он никогда мне не возвращал, а передавал другим, прося закончить истории, начатые мной, точно так же как передавал мне странички других, прося найти продолжение для того, что казалось мне полной белибердой.

Но разве другие члены нашей группы имели более четкое представление о том, что с нами творят? Мы не затрагивали эту тему ни с мадемуазель Фавиолой, ни с Пантелисом, ни с горбатым кельнером, ни с Ярославой, ни с Франсуа и Жоржем. В верхнем салоне по-прежнему появлялись незнакомые персонажи, мужчины и женщины, у которых были какие-то дела с мсье Камбреленгом. Некоторые приходили регулярно, другие — только время от времени, кто-то, после единственного визита, больше не появлялся. Соответственно мсье Камбреленг имел ежедневно по два-три рандеву, собирал рукописи, которые читал день и ночь, функционировал практически двадцать четыре часа в сутки. При этом никто не знал о нем никаких подробностей — где он жил, например. Любопытно, однако, что, несмотря на бессонные ночи, когда он брал нас на долгие прогулки, пешие или автомобильные, по Парижу, мсье Камбреленг не подавал признаков усталости: каждое утро он появлялся свежевыбритый, в свежей крахмальной рубашке, в начищенных ботинках и с колоссальной охотой к переходу новых границ.

— Жизнь в Париже у Ярославы была нелегкая, — сообщил нам мсье Камбреленг. — А скоро будет дата — сорок лет ее пребывания в этом городе. Нужно что-нибудь для нее придумать. Что-нибудь эдакое.

Никто из нас не читал роман «Сапоги», написанный Ярославой через три-четыре года после переезда в Париж в 1968-м. Те первые годы были для Ярославы самыми светлыми. К чехам, бежавшим от советского вторжения, относились с чрезвычайной симпатией. Ярослава без волокиты получила политическое убежище и стипендию для продолжения начатой в Праге учебы. Три года Ярослава прожила в прекрасном месте, в Международном университетском городке на юге Парижа, в одном из самых красивых корпусов комплекса, выдержанном в англо-саксонском стиле. С из ряда вон выходящей энергией Ярослава нырнула во французский язык и попыталась лавировать между склонениями и спряжениями, тонкостями сослагательного наклонения и устойчивых выражений (которые труднее всего запомнить и употребить в конкретных ситуациях). В романе «Сапоги» Ярославе удалось совершить чудо, которое мсье Камбреленг трактовал как наивность по неведению.

Ярослава фактически написала роман с бесшабашностью человека, который только-только начал учить язык, и это сказалось на стиле, объяснял нам мсье Камбреленг.

— Представьте себе, — говорил нам мсье Камбреленг, — что вы смотрите фильм про того, кто не умеет плавать, кто как раз учится плавать. Фильм схватывает все волнение новичка, когда он в первый раз бросается в бассейн, неловкость его первых движений и отчаянные попытки удержаться на плаву. Короче, фильм будет отличать абсолютная подлинность инициатического события. А уже научившись плавать, тот же самый человек никоим образом не сможет стать убедительным героем нового фильма о том, как учатся плавать.

В общем, как мы поняли (я во всяком случае), с Ярославой произошло именно это. Она писала роман в то время, как учила французский, и впечатления от нового языка прорывались в слоге, в стиле — все было свежо, хрупко, трепетно. Одно крупное издательство схватилось за ее рукопись и опубликовало роман под знаком именно этой раритетности, под знаком уникальности такой формы. Роман политический и поэтический, о советском вторжении в Чехословакию, но в то же время и роман чрезвычайной тонкости — картина усвоения нового языка.

Так вот, когда Ярослава написала второй роман, третий, четвертый, таинство усвоения французского языка улетучилось. Первоначальные свежесть и трепет исчезли. Она выдавала теперь правильные книги, как человек, который достаточно усвоил язык, чтобы писать приемлемо, но в ее книгах была утрачена колоритность начала, утрачен, по сути дела, гений. Так что больше никто не печатал книги Ярославы, их считали наивными в плохом смысле слова, в то время как первую ее книгу сочли наивной в хорошем смысле слова.

Ярослава так и не пришла в себя от шока. Она так и не смогла понять, почему ее первый роман, молниеносно переведенный на тридцать языков, не смог создать платформу для последующих ее книг. Чтобы на что-то жить, когда гонорары за роман иссякли, Ярослава занялась беби-ситтингом. В квартале Отей, где она купила себе маленькую студию, было достаточно богатых семейств, которые нуждались в нянях для детей. Конечно, Ярославе все время тыкали в глаза, что она говорит по-французски с выраженным чешским акцентом, так что ее не допускали к работе в яслях. Зато она могла забирать одного-двух детей домой из школы и сидеть с ними, пока родители не приходили со службы. Она могла также по вечерам и даже ночью оставаться с грудными детьми, отпуская родителей в театр, в ресторан или на разные светские приемы. В беби-ситтинге Ярослава стала надежной персоной, и буржуа Отея рекомендовали ее друг другу. Ее единственным чудачеством были желтые шляпы, но этого ей в укор никто не ставил и никто не считал это признаком недопустимой эксцентричности.

Сорок лет пролетели, как одна минута. За это время сотни детей выросли под присмотром Ярославы. Благодаря этим выросшим детям Ярослава никогда не чувствовала одиночества. На улице с ней часто здоровались как подростки, так и совсем взрослые люди:

— Bonjour, Ярослава.

— Bonjour…

Ярослава не могла, конечно, наложить образ этих подростков или взрослых людей на их детское обличье. Но теплый обмен приветствиями хорошо на нее влиял. Это помогало ей легче переносить незаживающую рану, источник которой она не понимала — как и степень ее тяжести.

32

Из эротического дневника мадемуазель Фавиолы

Слова, которые ложатся с кем попало, иначе как потаскухами не назовешь. Да, они потаскухи, потаскухи — эти слова, которые ложатся на белую страницу ради денег, они потаскухи — эти слова, которые ждут, чтобы их купили за деньги, чтобы потом лечь с читателем, с его глазами, с его языком, с его самыми потаенными страстями.

Вы меня слышите? Я с вами говорю, слова-паршивицы, слова, без спроса лезущие из моего мозга, слова, хохочущие надо всем, что есть во мне самого сокровенного. Посмотрите на себя: вы переходите изо рта в рот, как потаскухи переходят из постели в постель. Не существует верных и преданных слов, разве что те, которые придумали люди, не выносящие склонность слов к предательству. Для вас нет ничего святого и даже на верность друг другу вы не способны.

Я долгое время думала, что иногда вы все-таки образуете хоть сколько-то прочные пары. Слово «жизнь», к примеру… Я долгое время думала, что оно тесно и нераздельно связано со словом «смерть». Но нет, любовь между ними — пустой звук. Вместо того чтобы держаться вместе, как того хотел бы наш разум, жизнь и смерть ненавидят друг друга, плюются на улице, как два вора, которые не знают, как им разделить украденную сообща крупную банкноту.

Да, я считала, что и между другими словами есть прочные отношения, близость, способная облегчить нам понимание некоторых вещей. Взять хотя бы день и ночь — на первый взгляд они живут, перетекая друг в друга в гармонии, от которой по всему миру распространяется бесконечная нежность. Но нет, взаимный интерес у них почти на нуле, как у супругов, которые всю жизнь спят в одной постели, но уже много лет не прикасаются друг к другу. Нет, не существует счастливых словесных пар, а если и есть, по видимости, они все равно говорят на разных языках. «Уродливое» и «прекрасное» соблюдают между собой ту же дистанцию, что добро и зло. Слово «да» не знает, где живет слово «нет», а слово «разум» предпочитает перейти на другую сторону улицы, завидев идущее навстречу слово «чувство».

Между словами «никогда» и «навсегда» отношения вообще извращенные. Каждый день они обмениваются письмами, назначают свидания и расписывают на бумаге такие свои прихоти, которые я просто не могу здесь воспроизвести. Они сулят друг другу эротические изыски, от которых и меня пробирает дрожь, но им не случается перейти к делу.

Интересно, что люди, когда говорят, даже не подозревают о том, что слова способны на любовь и ненависть, не знают, какие драмы переживают слова, вынужденные на долю секунды войти в одну и ту же фразу. Слово «правда», например, будучи произнесено, влюбляется по уши во все другие слова, произнесенные до и после него, а те на самом деле выжимают его как лимон, прежде чем выкинуть на помойку.

Каждый день слово «желание» спускается со своей мансарды (это единственное слово, имеющее жилище близко к небу) и отправляется в обход по всем домам терпимости словаря. Ему нелегко ходить по улице, нащупывая дорогу белой тростью (слово «желание», да будет вам известно, незрячее от рождения). На него часто натыкаются другие слова, у которых потеряно чувство ориентации, как, например, слово «надежда» или даже слово «уверенность». Но оно сохраняет вежливость и достоинство: слово «желание» вы можете представить себе как высокого благовидного господина, безукоризненно одетого и меланхоличного, худощавого и с некоторой робостью в манерах. Хоть оно и слепо, но тем не менее отличается недюжинной мужественностью, отчего даже самые целомудренные слова принимают его в своей постели.

Сластолюбиво и неприятно по повадкам, даже по манере шевелить губами, слово «обещание». Его импотенция вошла в поговорку, но обольщать оно умеет, как никто.

Самый главный сутенер в словесном мире — это слово «время». Нерешительное и хлипкое на вид, слово «время» имеет тем не менее у своих ног целую империю любовниц и любовников, которых оно по своей воле продает и покупает, с которыми удовлетворяет все свои прихоти, а после бросает, измаяв, выжав все соки, опустошив до дна.

Среди самых красивых историй любви — взаимная страсть четы «здесь» и «сейчас». Никто и никогда не ветречал отношений более чистых, прочных и прямых, чем между словами «здесь» и «сейчас».