Синдром паники в городе огней

Франсуа почувствовал вдруг крайнее любопытство от того, что хотел показать человек с плешью другому, менее сведущему. Место, где фабрикуются фикции? В час ночи? «А то, что со мной происходит, разве это не фикция?» — подумал Франсуа.

Он даже не уловил тот момент, когда перешел границу, хлипкую грань между реальностью и фикцией, между сном и бодрствованием, а теперь, конечно, ему любопытно, потому что все непредсказуемое любопытно.

Человек с плешью проехал бульвар Адмирала Брюи, потом бульвар Ланна, въехал в гущу шикарных улиц 16-го округа и направился к Сене. В ту секунду, когда перед ними встало круглое здание с торчащей из него высоченной башней архитектуры 70-х годов, более сведущий сбавил ход и с удовлетворением объявил:

— Видите? Вот оно.

Однако он, Франсуа, ничего не увидел. А лучше сказать, ничего, кроме здания Дома радио, построенного лет тридцать с лишним назад по приказу президента Помпиду, который хотел свести под одну крышу все радиостанции Парижа. Из этого Дома радио, расположенного на правом берегу Сены, рядом с мостом Гренель и в непосредственной близости от статуи Свободы в миниатюре, так вот, из этого Дома радио день и ночь вещали в эфир почти все главные радиостанции страны: «Франс-Инфо», «Франс-Интер», «Франс-Культур», «Радио Франс-Интернациональ»… Франсуа никак не мог взять в толк, как это почтенное учреждение, распространяющее информацию, может быть фабрикой фикции.

Человек с претензией на всезнайство еще больше сбросил скорость, чтобы сидящий справа от него пассажир смог как следует рассмотреть Дом радио. Франсуа восхищало, как он водит машину, с какой точностью вписывается в улицы с односторонним движением вокруг здания. Машина сделала первый полный его объезд, и у Франсуа было ощущение, что он участвует в фильме про гангстеров, которые примеряются к входам в банк.

— Какое оно спокойное на вид, правда? То тут, то там освещенное окошко, и входы тоже, разумеется… Никогда не скажешь, что в тайных кабинетах центральной башни несколько сотен человек, не меньше, набивают сейчас на машинке завтрашний день.

— Что вы хотите этим сказать, мсье Камбреленг? — спросил человек с бородой. — Зачем им сидеть в тайных кабинетах?

Заданный человеком с бородой вопрос просился и на язык Франсуа. Как удачно, что ему не пришлось раскрыть рта и вопрос был сформулирован без него.

— Я хочу этим сказать, — начал объяснять человек с претензией на всезнайство, — что наши представления о мире, так примерно на сорок процентов, проистекают из этого здания. Все, что мы слышим о мире, пишется здесь… В тайных ячейках этого здания сочиняются истории, которые потом станут главными новостями дня…

Франсуа был доволен донельзя. С одной стороны, объяснением, которое дал человек за рулем, потому что объяснение показалось ему интересным, а с другой — потому что теперь он знал, как зовут его спасителя. Человек, у которого есть имя, ни в коем случае не способен причинить ему зло, такова была дедукция Франсуа.

Мсье Камбреленг еще раз прокрутился вокруг Дома радио, на сей раз осматривая с зорким вниманием вестибюль, огромный и залитый светом. Было почти два ночи, но в вестибюле еще не совсем прекратилось движение. Портье в униформе вышел ненадолго подышать воздухом. «Его, видно, в сон клонит, — подумал Франсуа, — а ночной воздух бодрит». Перед главным входом ждали два такси, вероятно, заказанные журналистами, которые кончали свои передачи в этот ночной час.

— Если бы нам удалось в один прекрасный день проникнуть в эту башню, тогда мы узнали бы все, — сказал мсье Камбреленг, прежде чем резко нажать на газ и вернуться в лабиринт улиц квартала Пасси.

Франсуа уже понял, что у мсье Камбреленга и у его спутника не было никакой точной цели. Они просто разъезжали по Парижу, слонялись на машине по улицам — два полуночника, болтающие о том о сем. На Франсуа опять накатила усталость, ему бы подремать, но он стеснялся. Как тут задремлешь — в машине с двумя незнакомыми людьми, при абсолютно неясных обстоятельствах? «Может, попросить их меня высадить?» — гадал трусоватый мозг Франсуа, но не мог пойти дальше в рассуждениях и прийти к какому-то выводу.

Мсье Камбреленг рассуждал теперь о границах. Людям следует почаще говорить друг с другом о границах, так он считал. Не только о физических границах, которые приходится переходить каждому, но и о границах ментальных. Каждый из нас берет десятки барьеров одновременно, изрекал он. Язык состоит из ряда барьеров, идущих один за другим, общество разгорожено барьерами. Социальные классы, социальные слои, касты и кланы — все разгорожено… Есть границы, встроенные в нас с рождения, и есть другой, человек рядом с нами, и он тоже — граница.

19

Магазин медицинской техники на Госпитальном бульваре придерживается того же расписания, что и многие другие французские магазины, которые соблюдают обеденный час и благословенный принцип сиесты, то есть открываются в 9, в 12.30 закрываются на два часа, снова открываются в 14.30 и остаются в распоряжении публики до 19 часов.

В сентябре 2001 года, 11-го числа, в 14 часов 30 минут мсье Камбреленг вошел в магазин медтехники, чтобы забрать кресло на колесиках, которое он заказал с утра по телефону. Кресло предназначалось для мадемуазель Фавиолы, которая, спускаясь в 9 утра по лестнице из салона второго этажа кафе «Сен-Медар», оступилась. В глубине души мсье Камбреленг был в восторге от этого инцидента и рисовал в своем воображении долгие прогулки по Саду растений с мадемуазель Фавиолой: она в кресле с загипсованной ногой, он — толкает кресло и разглагольствует об эволюции приемов эротического романа. Мадемуазель Фавиола уже сколько-то лет писала смелые эротические романы, увлекаясь до одержимости тем, как взрывались границы между словом целомудренным и словом порочным, между тем, что слыло вульгарным, и тем, что слыло высоким.

Мсье Камбреленг вышел из магазина медтехники в 14.56 по французскому времени, то есть точно в ту минуту, когда в Нью-Йорке, где было 8.56, разворачивалась первая часть самой зрелищной террористической атаки новейшего времени. Когда самолет марки «Боинг-737», захваченный группой террористов, которой руководил Мухаммед Атта, врезался в северную башню комплекса Всемирного торгового центра, мсье Камбреленг в Париже как раз принял решение пройтись пешком до «Сен-Медар», чтобы не возиться со складыванием кресла и не связываться с автобусом или такси. Какое-то тайное сластолюбие внезапно защекотало его чувства при виде кресла на колесиках, и теперь он хотел его толкать, даже пустым, воображая физическое присутствие в нем мадемуазель Фавиолы.

Но когда он ждал у светофора на переходе через Госпитальный бульвар, его внимание привлек чей-то крик. Крик донесся из кафе, расположенного напротив и носящего довольно-таки странное (для парижского кафе) название — «Манхэттен». Мсье Камбреленг перешел через дорогу, не слишком заинтригованный этим криком, но крик повторился. К тому же в кафе происходило какое-то коллективное движение, те десять-пятнадцать клиентов, которые уже кончили обедать, но еще медлили за кофе или сигаретой, так вот, все эти клиенты вдруг поднялись и сгрудились у бара. Мсье Камбреленг услышал громкие голоса, комментарии, даже истерические вскрики — явно реакцию на то, что происходило за стойкой. Кто-то вышел из кафе, чтобы вызвать по мобильнику «скорую помощь».

Мсье Камбреленг прибавил шагу и вошел в кафе прямо с креслом на колесиках. Несколько недоуменных взглядов обратилось на него, как будто его появление было как-то связано с тем, что происходило в телевизоре: все посетители кафе столпились у бара, оказывается, для того, чтобы лучше видеть, что происходит в телевизоре.

Оставив кресло на колесиках у входа, мсье Камбреленг тоже приблизился к бару и увидел изображение, которое вызвало столько волнений: одна из башен Всемирного торгового центра дымилась.

— Эх-ма, достали-таки их, — пробормотал себе под нос хозяин кафе.

Фраза тут же рассеялась в воздухе, но не ускользнула от мсье Камбреленга. Он подошел к хозяину, вид у которого был потрясенный, и спросил:

— Что случилось?

— Самолет врезался в башню, — сказал хозяин, и в ту же секунду все, кто загипнотизированно смотрел телевизор, увидели второй самолет, который, как в компьютерной игре, вонзался во вторую башню знаменитого Всемирного торгового центра.

— Нет, нет, нет! — крикнул кто-то, как будто хотел повернуть время вспять или отменить изображение.

— Эх-ма, не промазали-таки, — проронил со слезами на глазах хозяин, и ему подтявкнул старый бульдог — вероятно, хозяйский пес, который тоже смотрел телевизор.

Следя вместе со всеми посетителями кафе за тем, как разворачивается драма в прямом эфире, мсье Камбреленг тем не менее приглядывался и к хозяину. Вид у того был настолько виноватый, как будто это все из-за него и вышло. «Что ж, — подумал мсье Камбреленг, — в конце концов он виноват, что держит телевизор включенным».

Словно бы прочтя мысли чудаковатого клиента, который появился в кафе с инвалидным креслом на колесиках, хозяин склонился к нему и сказал тихо, чтобы не слышали другие:

— Вы мне не поверите, но я знал. — Хозяин отер бумажной салфеткой обильно заструившиеся слезы и добавил: — Чего мы хотели, то и получили…

Мсье Камбреленг был единственным человеком в кафе, который услышал эти слова, и единственным, кто мог понять их истинный смысл. Поэтому он, с улыбкой сообщника, ответил хозяину:

— Вы не единственный, кто знает правду… вы не единственный, кто знает, что все — неправда… Теперь нас двое…

20

На протяжении тридцати лет Жорж следил, с вниманием детектива, за эволюцией журналистского языка. Он помнил период, когда, например, по радио дикторы излагали новости так: «Белфаст. В Северной Ирландии вчера вечером снова произошли беспорядки, повлекшие за собой гибель восьми человек». В те поры дикторы называли сначала географическую зону происшествия, потом время происшествия, а саму его суть ставили только на третье место.

Со временем что-то, однако, сместилось в мозгах у дикторов, потому что тот же тип информации с той же суммой слов стал звучать так: «Восемь человек убито, таков результат беспорядков, которые произошли вчера вечером в Белфасте, Северная Ирландия». То есть за двадцать лет вперед выпятила смерть.

В 50-е и 60-е годы известия передавались без эмоциональной атаки. Но мало-помалу средства массовой информации, которые бесперечь множились, вступили в жестокую конкуренцию за внимание публики. Отсюда и смена информационного акцента в самых элементарных фразах. Постепенно новости стали как пули, которыми стреляли прямой наводкой в мозг слушателя или телезрителя. Публику надо было сражать наповал, сокрушать ударными формулировками.

Как можно сегодня передать по радио, что «в Афганистане, в городе Кабуле, террорист-смертник взорвал себя, и при этом погибло тридцать человек»? Такая фраза самоубийственна с точки зрения газетчика, это не фраза, а размазня.

Только дилетанты изъясняются сегодня таким образом. Информация, содержащаяся в известии об убийстве (золотая жила для СМИ), должна быть оркестрована, отрежиссирована… Информационник-профи нашего времени превратит известие в пулеметную очередь: «Бойня в Кабуле! Тридцать человек убито, среди них женщины и дети!»

В одну из своих бессонных ночей, когда Жорж, разумеется, слушал радио, он попал на дискуссию о стиле радиопередач начала века. Так он узнал, что иногда дикторы разделывались с выпуском новостей за считанные секунды, сообщая: «Сегодня никаких новостей не было». То есть в те времена считалось приличным сказать людям: «Сегодня новостей нет, ничто из происходящего в мире не стоит того, чтобы загружать вашу память, перейдемте лучше к чему-нибудь другому: к музыке, к радиотеатру, к путевым заметкам и т. п.».

Какие времена, какие времена, восклицал, бывало, Жорж, оставшись один в кафе с Мадоксом, самым умным из псов. Это ж надо, чтобы язык повернулся сказать «сегодня никаких новостей не было», это ж надо иметь такую смелость. День без новостей… Как подумаешь, что было время, когда новости не фабриковали, а просто передавали…

У Мадокса, который тоже часами не отрывался от телевизора и до бесконечности слушал радио, обычно на морде отражалось такое омерзение, когда речь заходила о бредовости нынешних СМИ, что Жорж был уверен: его пес все понимает.

— Мы — потребители смерти, — начинал тогда рассуждать Жорж. — Понял? Мы потребляем вести о смерти, а когда их нет, нам чего-то не хватает. День, когда нам не дают список мертвецов, — считай, пропащий день, нас как будто чем-то обделяют. Без перечня ужасов с утра мы не люди, нам кажется, что время лодырничает…

Гамма звуков, издаваемых Мадоксом, была чрезвычайно широкой, он мог поскулить, как будто вздыхал, или одобрительно тявкнуть, как будто хотел поставить точку во фразе. Он был способен прослезиться или завыть, в зависимости от серьезности хозяевых комментариев.

— Так-то вот, — разглагольствовал Жорж, — наши мозги уже подчинены, уже зависимы. Реальность — это теперь только то, что происходит в прямом эфире. И только то, у чего есть картинка. Когда человек слушает радио в машине, он вдрызг расстроен, что у него нет картинки, и стоит ему добраться до дому или до своей конторы, он первым делом включает телевизор, чтобы посмотреть картинку к тем известиям, которые он всего-навсего услышал. Новости без картинки постепенно сходят на нет, их уже почти не воспринимают. Как верить в то, у чего нет картинки? Люди думают: дурят нашего брата. Все перевернулось вверх тормашками, реальным стало только то, что идет в прямом эфире. События без телевизуальной крыши больше никому не интересны, их все равно что нет. И те, кто занят фабрикацией новостей, это прекрасно знают, потому что они же сфабриковали и нас, потребителей… И еще они знают, что для нас ежедневная доза насилия стала жизненной необходимостью.

Мадокс с большим вниманием, не мигая, выслушивал длинные тирады хозяина. А на слове «насилие» он кратко гавкал, как если бы хотел пригрозить потенциальному неприятелю.

У Мадокса были свои телевизионные предпочтения, особенно он любил итоговую сводку новостей, которую передавали в 20.00 по первому (частному) французскому каналу. Если случайно Жорж в этот момент стоял спиной к экрану, Мадокс два раза отрывисто тявкал, чтобы привлечь его внимание.

— Мы — потребители ужасов, вот мы кто! — восклицал иногда Жорж в самый разгар выпуска последних известий. — Нам подавай в день столько-то убитых и столько-то самоубийц, раз в несколько дней — террористический акт, раз в месяц — авиакатастрофу, два-три раза в год — природный катаклизм… И все так хорошо устроено, что мы получаем ежедневный паек ужасов без задержки, тут уж нас голодом не морят.

По совершенно непонятным причинам Мадокс был крайне чувствителен к картинкам с Африканского континента, особенно когда показывали, как цветные люди кричат, плачут, стреляют из ружей или устраивают уличные манифестации. Он вострил уши, когда слышал названия африканских стран, переживающих острый кризис: Чад, Руанда, Судан, Либерия, Кения, Сомали… Жорж гладил Мадокса всякий раз, как замечал его перевозбуждение, и приговаривал:

— Хочешь, чтобы папочка выключил телевизор, а? Хочешь, чтобы папочка его выключил? Папочке лучше выключить телевизор, а? Чтобы мальчик не видел бяку?

От этих слов Мадокс успокаивался и ложился, уткнув морду в лапы, как будто ему было стыдно, что он так наивно выдал свои слабости.

Жорж никогда не пытался познакомиться ни с кем из газетчиков, хотя иногда среди его клиентов появлялись люди, которых можно было заподозрить в причастности к этому ремеслу. Он даже всерьез думал, что ответственны за новости вовсе не газетчики, не эти маленькие звенья в медийной цепи, которым поручено распространять образы и информации, а какой-то мозговой центр, который делал свое дело в тени. Где-то, в бог знает каких таинственных местах, недоступных для рядового человека, сидели какие-то люди и сочиняли все, что потом выдавалось за новости.

— Быть того не может, чтобы все, что нам преподносится как последние известия, было правдой, — говорил Жорж Мадоксу. — Слишком уж регулярно они идут, эти истории, слишком уж похожи на подстроенные все эти убийства и покушения, слишком уж все шито белыми нитками…

Жорж любил примерять на себя шкуру звездных дикторов с самых главных телеканалов. Как могла такая публичная фигура сказать: «Сегодня, знаете ли, у нас нет мертвецов, сегодня мы выдаем вам только новости-софт»? Если публика, эта свора, выдрессированная, чтобы потреблять телевизионное насилие, день-два-три не получит любимый наркотик, она впадет в панику, скажет, что ею манипулируют или даже что ее насилуют.

— Падальщики, вот мы кто, — размышлял Жорж. — Нам нужен привкус смерти. И если бы мы могли каждый день видеть убийства в прямом эфире, мы бросили бы все и только и глазели бы на них.

21

— Я покажу вам дом Бальзака, — сказал мсье Камбреленг после второго тура вокруг Дома радио.

Однако тон его изменился, теперь он обращался как бы сразу и к человеку с бородой, и к Франсуа.

«После Дома радио почему бы не дом Бальзака?» — подумал Франсуа, который больше уже ничему не удивлялся.

— Это единственный дом, оставшийся от бывшего пригорода Пасси, — сказал мсье Камбреленг. — Только подумайте: из своего сада Бальзак видел Сену!

Оказалось, что дом Бальзака располагался в двух минутах езды от Дома радио, но был затерт между буржуазными зданиями 16-го округа.

Дом Бальзака остался оазисом в этой зоне, поскольку при нем сохранился сад.

— Бальзак видел Сену, — мечтательно повторил мсье Камбреленг и резко затормозил у дома, превращенного в музей великого романиста.

Но тут же снова тронулся с места, чтобы показать спутникам крохотную улочку с древней, в несколько веков, мостовой, прямо за домом Бальзака, улочку, которая выглядела до дрожи провинциально, на ней даже сохранился межевой столб, отмечающий границу между бывшим пригородом Пасси и бывшим пригородом Отей. Узкая, освещенная рядом фонарей, змеящаяся между увитыми плющом стен и каменных фасадов, она пахла тайной, и если бы Бальзак собственной персоной вышел им навстречу в цилиндре и сюртуке, никто не удивился бы.

— Это самая красивая улочка в Париже, — заверил нас мсье Камбреленг. — Стоит пройтись по ней пешком…

Но его спутники не проявили расположения выйти из машины, так что мсье Камбреленг снова нажал на газ и выехал на скоростную трассу Жоржа Помпиду на правом берегу Сены, единственную трассу, которая позволяла пересечь Париж, не торча у семафоров на перекрестках.

— Ладно, давайте вернемся, — сказал он.

Франсуа было крайне любопытно узнать, что означает для мсье Камбреленга возвращение. Неужели им придется возвращаться в лес, где безусловно еще продолжался эротический торг между проститутками и моторизованными клиентами?

Но мсье Камбреленг повернул в центр Парижа, к Лувру. Когда проехали под мостом Бир-Хакейм, он не преминул заметить:

— Видите вон то здание слева, с круглым балконом на третьем этаже? Там снимали «Последнее танго в Париже».

Франсуа и человек с бородой дружно повернули головы в направлении, указанном мсье Камбреленгом. Не то чтобы они что-то увидели, но в первый раз с тех пор, как Франсуа сел в машину, их взгляды встретились, и человек с бородой даже произнес фразу с явным доброжелательством:

— Хорошо ездить с гидом, правда?

И в ту же секунду прожекторы, которые освещали Эйфелеву башню, все разом погасли. Франсуа был застигнут врасплох, он никогда не присутствовал при этой церемонии. В принципе он знал, что Эйфелева башня не стоит с огнями всю ночь, что через час или два после полуночи муниципалитет по соображениям экономии гасит освещение. Из грациозного, в феерической подсветке, силуэта, создающего даже ощущение, что он построен из стекла, а не из металла, Эйфелева башня вдруг превратилась в гигантскую тень с двумя-тремя красными огоньками на верхушке, как леса вокруг какой-то высотки, бесполезные, если не опасные в темноте.

Грусть и тоска накатили на Франсуа. Он не знал, куда направляется мсье Камбреленг, не знал, где ему сегодня ночевать, ничего, по сути, не знал про этих двух человек, с которыми сидел в машине, да и не сказать, чтобы ему очень уж нравился Бальзак… Так что он просто смотрел на дорогу, на мосты, под которыми они проезжали, отмечая, что перед Аустерлицким мостом мсье Камбреленг свернул со скоростной магистрали к Итальянской площади и потом — к кварталу Муфтар.

Когда мсье Камбреленг остановился у кафе «Сен-Медар», Франсуа это показалось почти нормальным. Они все втроем вышли из машины и вошли в кафе, которое было еще открыто (нон-стоп, что ли? Не исключено. Франсуа знал одно такое кафе, «Сен-Мишель», рядом с собором Парижской Богоматери).

— Поднимайтесь наверх, я сейчас подойду, — сказал мсье Камбреленг Франсуа и человеку с бородой.

У Франсуа не было никаких причин ослушаться того, кто его спас, поэтому он без малейших колебаний поднялся в салон на втором этаже.

Салон был полон людей всех возрастов и обоего пола, и у всех был такой вид, будто они у себя дома. Кто-то шепотком беседовал, кто-то дремал в одиночестве за отдельным столиком. В одном углу две тени играли в кости, но старались не стучать и бросали кости на сложенное вчетверо полотенце. Наискосок, в кресле на колесиках, сидела женщина с рукой в гипсе. Человек в темных очках — вероятно, слепой — делал вырезки из газет, наваленных перед ним на столе… Помещение было освещено очень слабенько, над дверью горела одна анемичная лампочка и на столиках — несколько свечей. Франсуа глядел во все глаза на это сборище, силясь понять, что тут происходит. От изумления он даже не заметил, как черный таракан, появившийся невесть откуда, зашевелился у него на левом плече.

22

День, когда Жорж превратился в персонажа, начался как всякий другой. В шесть утра Жорж проснулся, протянул руку — потрепать Мадокса по холке, и включил транзистор на прикроватной тумбочке — послушать новости.

Ничего такого особенного не привлекло его внимания: ну, убиты еще несколько человек в Ираке, в Колумбии повстанцы-марксисты похитили еще одного депутата и группу из четырех туристов, в секторе Газа похоронили палестинцев, погибших в стычке между умеренными и радикалами, в Кении была отбита атака повстанцев на столицу, президент одной европейской страны совершил визит в Китай, в Риме имела место большая манифестация антиглобалистов против съезда семи высокоиндустриализованных стран, в Мексике обвалился мост через реку, и множество народа утонуло, генеральный секретарь ООН слетал на вертолете на Северный полюс посмотреть, как происходит таяние льдов, несколько автомобилей было подожжено ночью в Сен-Дени, на севере Парижа…

Все эти известия относились, с точки зрения Жоржа, к категории беспроигрышной информации. Такие «вести» были вполне допустимы в любой день недели, их можно было выдавать и в понедельник, и во вторник, и в четверг, повторять через три-четыре дня точно в такой же форме и в том же порядке, и никто бы не заметил неладного. Короче, новостная жвачка. Жорж чувствовал, что ему, как и всему остальному миру, мягко выражаясь, плевать на все эти псевдоновости, монотонные и бездарные. Их единственная роль заключалась в том, чтобы не дать установиться на земле молчанию. Люди нуждались, особенно по утрам, в этом новостном жужжании, как в подтверждении, что планета все еще вертится.

В 6.15, оставив транзистор на прикроватной тумбочке включенным, Жорж пошел в ванную, где включил другой приемник, забитый на волне для автомобилистов. Чистя зубы, он слушал информацию о трафике вокруг Парижа и на крупных магистралях Франции. Жорж любил начинать день, позиционируя себя в пространстве, другими словами, пытаясь создать ясную картину того, с какой скоростью циркулируют машины по кольцевой дороге вокруг Парижа и где образовались сужения или пробки из-за автокатастроф.

Стоя под душем, Жорж прослушал новости о трафике в долине Роны, о забастовке таксистов в Тулузе и о трудностях из-за тумана на дорогах Нормандии. В какой-то мере новости, связанные с автомобильным движением на карте Франции, были достовернее, чем те, что относились к политическому моменту, они были честнее и в любом случае они были полезны людям за рулем.

Выйдя из ванной, освеженный душем и свежевыбритый, Жорж включил телевизор, чтобы увидеть первые картинки дня. Мадокс кратко тявкнул — но выражая отнюдь не раздражение этим источником шума и света, а, напротив, одобрение инициативы своего хозяина.

Одеваясь под телевизор, где почти все сюжеты были взяты из вечерних и ночных выпусков, Жорж уловил какой-то странный запах. Запах китайской кухни, имбиря и жареного риса… Жорж в сопровождении Мадокса сначала пошел на кухню, проверить, не там ли источник этого запаха, хотя он никогда не готовил у себя наверху и его холодильник обычно пустовал. А внизу, в кафе, его повар готовил на завтрак только французские блюда, и уж никак не с имбирем…

Принюхавшись, на манер Мадокса, к явно экзотическим кухонным веяниям (среди которых он различил и запах бамбуковых ростков), Жорж подумал, что это, наверное, кто-то из соседей решил полакомиться чем-то китайским, хотя ему показалось странным, что в семь часов утра кто-то занялся стряпней с такой уймой восточных ингредиентов (Жорж различил и нотку карри). Но поскольку Мадокс стал проявлять признаки нетерпения, напоминая про свое утреннее право на первую прогулку по нужде, Жорж обулся, бросил взгляд в окно, посмотреть, что за погода, и объявил Мадоксу, что надо надеть поводок. Послушный, хотя вовсе не уверенный в необходимости этого предмета, Мадокс, поворчав, подставил ему шею.

— Что-то они перехлестывают, — сказал Жорж, выйдя на лестничную клетку, где запах китайской кухни заметно усилился. Жорж уловил теперь и другие ингредиенты, такие как соевый соус и рисовый уксус. Когда он сошел вниз по лестнице, в ноздри ударил поток кулинарных эманаций, шедший от целой стаи лакированных уток.

Мадокс был вне себя от этого обонятельного наплыва и бросился к выходу, шерсть дыбом, как будто ему грозила опасность. А в ту минуту, когда Жорж открыл дверь и занес ногу над порогом, Мадокс залился яростным лаем.

В первые секунды Жорж не приметил того, что приметил Мадокс у входа в «Манхэттен». По утрам он не занимался кафе, его открывал и убирал один из наемных работников в ожидании повара, который делал закупки оптом на целый день в зависимости от меню, утвержденного на неделю. Но Жорж тут же понял, что Мадокса растревожило что-то находящееся за порогом бистро, и это что-то оказалось китайским драконом из пластика высотой сантиметров сорок. Приглядевшись, Жорж увидел, что вход украшен двумя китайскими драконами, слева и справа от двери, — по его понятиям, верх китча.

В оторопи, отступив на пару шагов от своего кафе, Жорж обнаружил, что кафе больше нет, потому что оно превратилось в китайский ресторан.

Может, я сплю, подумал Жорж и инстинктивно взглянул на номер над дверью, из которой только что вышел. Адрес был правильный, Госпитальный бульвар, № 175. У его квартиры, как и у его кафе, был именно этот адрес, Госпитальный бульвар, № 175. Как могло вот так, за одну ночь, его кафе, место, где он провел последние двадцать лет жизни, обернуться китайским рестораном? Бред какой-то, подумал Жорж и отступил еще на шаг-другой, чтобы на расстоянии объять взглядом весь дом. Однако взгляд на целое подтвердил ему то же, что он увидел за десяток-другой секунд до этого: его кафе «Манхэттен» больше не существовало, на его месте был ресторан с китайской и вьетнамской спецификой под вывеской «Мандарин-экспресс Лам Ли».

Долгие минуты Жорж простоял неподвижно, тараща глаза на фасад, который он узнавал и не узнавал. Окна были те же, но в красках преобладали красная и желтая. Внутри сменили всю мебель, вместо квадратных столиков со скатертями в клетку появились столы побольше, некоторые круглые, некоторые прямоугольные, все черные и лакированные. У входа было вывешено меню, и Жорж не удержался — подошел посмотреть. Ясное дело, в меню фигурировала лакированная утка, что объясняло и происхождение запахов на лестнице вплоть до площадки второго этажа.

Жорж, конечно, еще долго простоял бы вот так у ресторана, который он в одночасье потерял, если бы Мадокс не потянул его к ряду каштанов в конце бульвара, точнее к скверу Карела Уреника (название, которое ничего не говорило Жоржу), где сходились местные собаки, чтобы справлять нужду. Жорж отдался на волю Мадокса. Что происходит, не укладывалось в его голове, на месте мозга было пусто. Он почти час прошатался следом за Мадоксом, давая тому выбирать направление и обнюхивать каждый телеграфный столб и каждое дерево, на которых отметилась другая собачья живность. Но часов в восемь он сказал себе «хватит» и решил вернуться домой, чтобы проверить, не стал ли он жертвой галлюцинации.

Однако Жорж не успел вернуться к дому № 175 по Госпитальному бульвару. У Аустерлицкого вокзала рядом с ним остановился автомобиль, и водитель (полный господин с начатками лысины и в очках) окликнул его по имени, открыл дверцу и пригласил сесть рядом с ним.

— А собаку взять можно? — только и спросил Жорж.

Водитель, похоже, был в то утро настроен великодушно. Он сделал Жоржу знак устроить Мадокса на заднем сиденье.

23

Миллион сапог приближался к городу. Это сапоги на толстой, солидной подошве. Черные, они намазаны ваксой и начищены до блеска. Если сапоги хорошо содержать, они дают приятный запах кожи и нафталина.

Все сапоги подкованы. Соприкасаясь с асфальтовым покрытием или с каменными плитами, подковы издают холодный и властный звук. Усиленный в миллион раз, этот звук становится оглушительным. Когда миллион сапог приходит в движение, от них происходит сотрясение воздуха, которое распространяется на сотни километров вширь.