Помоги проекту - поделись книгой:
— Чего желает господин самурай? — спросил хозяин, кланяясь. — Получить защитный амулет? Узнать скрытое прошлое? Предсказать будущее?
— Объяснить настоящее, — Яманами поклонился и извлек из рукава свиток.
Гадальщик дождался, пока гость опустится на татами, почтительно принял свиток и молча развернул. Яманами чувствовал себя все более неловко. Никогда он не был суеверным, не бегал по гадателям и не верил в приметы — а тут вдруг вот… Яманами попытался подбодрить себя тем, что к гадателю зашел не в силу собственного суеверия, но потому, что разыскивает суеверного преступника — однако не получалось.
— Это карта Столицы, — сказал гадальщик, — и на ней отмечены пять весьма почитаемых мест, расположенных в пяти точках силы. Я не вижу здесь особой загадки.
— Во всех этих местах были совершены убийства, — ровным голосом сказал Яманами. — То есть, почти во всех.
Гадальщик пригладил жиденькую бороденку, уже тронутую пеплом старости.
— А что, — таким же ровным голосом сказал он, — господин Яманами из отряда Синсэнгуми опасается, что его сочтут человеком невежественным, ежели он обратится к гадателю в открытую?
Яманами улыбнулся, снял шляпу-амигасу и положил ее рядом с собой.
— Возможно, эти убийства ничего не значат, — сказал он. — Возможно, это просто случайность. В Столице нынче режутся и топятся по поводу и без. Но мне показалось, что во всем этом есть какая-то… последовательность. Возможно, убийства совершает безумец — но и у безумцев есть свои, пусть и безумные, цели. Какую цель мог бы преследовать такой человек?
— В каком порядке были совершены убийства? — Гадатель опять склонился над картой. — Какое обнаружили первым?
— Вот это, — Яманами показал веером. — Бродячий монах у Конкайкомёдзи. Но труп нашли по запаху, а значит, он пролежал до того несколько дней…
— Где? — быстро спросил гадатель, глядя исподлобья на Яманами. — В каком месте храма?
— В пересохшей выгребной яме.
— Так-так… — в голосе гадателя слышался теперь неподдельный интерес. — А вот здесь? Часом не повешенный?
Ноготь, темный, как скорлупка ореха, уперся в точку возле храма Мёсиндзи.
— Да, — спокойно ответил Яманами. — Женщина.
— Женщина или девушка?
— Девушка. Молодая танцовщица.
— А третий, — палец Камбэя провел линию через реку, к деревне Кацура. — Утопленник?
— Невозможно сказать, как убит, но найден в реке, — кивнул Яманами.
— А о пожаре в храме Дайтокудзи я и сам слышал, — гадатель снова поскреб бороденку. — А не находили кого зарезанным неподалеку от Фусими-Инари Тайся?
Яманами улыбнулся. Суеверие или нет, но в проницательности гадателю нельзя было отказать.
— Нет. Пока нет.
— Ну что ж… — Ямада Камбэй приподнял брови. — Значит, он не успел замкнуть знак. Целью же этого человека является разрушение Столицы. Он оскверняет хранящие город святыни, да как еще оскверняет! Каждый труп связан с первоэлементом, превращенным в орудие убийства, порядок же смертей показывает, что сей человек желает поставить первоэлементы в состояние взаимопреодоления. Война первоначал, оскорбленных человеческой смертью, священные места, оскверненные трупами… Боги отвернутся, и город останется беззащитен.
— Перед чем? — поинтересовался Яманами.
— Не знаю. Что-то большое. Пожар, наводнение, вторжение войска… Он постарался весь город заключить в свое заклинание.
— Благодарю, — Яманами достал из рукава связку монет и обеими руками, подняв сначала до уровня бровей, протянул деньги гадателю.
— Это не все. Если я правильно прочел знаки — следующей жертвой будет ребенок. Скорее всего — девочка. И ее убьют, как я и сказал, железом, — гадальшик решительным жестом отодвинул деньги. — Остановите их, господин самурай. Если же у вас не получится… просто предупредите меня, чтоб я успел вывезти из города семью.
Яманами мысленно извинился перед Ямадой за то, что про себя считал его шарлатаном. Помощь гадателя оказалась неоценимой. Теперь Яманами знал — когда, кого, где и зачем.
Оставался вопрос «кто». Но стиль работы Синсэнгуми был таков, что этот вопрос, скорее всего, и задавать-то окажется некому.
Если господина Яманами прямо-таки преследовало ощущение того, что он провалился в эпоху Хэйан, то у Хидзикаты пытались это ощущение создать — весьма настойчиво, но безуспешно. Актеры, одетые в платье старинного покроя, изображали пылкую страсть кудесника Абэ-но Киёюки к встреченной им в лесу красотке. Киёюки не только ошибался насчет красотки, которая была миловидным воином, одетым в женское платье, но и злостно пренебрегал служебными обязанностями: ему полагалось поспешить во дворец, чтобы поскорее сотворить заклинание против ужасающей засухи… При виде жеманничающего воителя зрители попроще хохотали. Зрители из бывалых театралов покачивали головами: пьеса «Наруками» считалась несчастливой, и кроме того, была запрещена цензурой. В этот раз ее, правда, поставили под старинным названием «Четыре небесных царя и сосна у ворот». Выбор главы театра понятен: напомнить людям, что засуха и пострашней нынешней угрожала людям — и ничего, как-то справились. Но завсегдатаи помнили, что каждой постановке сопутствовали какие-то несчастья, и напряженно ждали не столько развязки, сколько подтверждения этому поверью. Что-то будет на сей раз: проломится доска на «дороге цветов»? Рукав актера затянет в поворотный механизм сцены — и хорошо, если актер успеет выскочить из платья, и дело ограничится конфузом… а то ведь старожилы до сих пор помнят, как от свечей загорелся костюм ситэ[24], как метался человек по сцене живым факелом, опрокидывая другие свечи, как зрители в панике бросились ко входу, топча друг друга и закупоривая узкие двери…
…Служанка из дома Оно спешит через лес, несет в шкатулке чудодейственную песнь-заклинание «Котовария», составленную самой великой Комати. На поляне служанку встречает злокозненный принц Хаякумо, обойденный престолом и обиженный на весь белый свет. Это он, чтобы взойти на трон, вызвал засуху в стране. Завладев же чудодейственным заклинанием, он в подходящий момент вызовет дождь, и тогда отцу-императору ничего не останется, кроме как отречься в его пользу… Само собой, слуги принца убивают бедняжку. А не в меру похотливого Абэ-но Киёюки, польстившегося на переодетого воина, и вовсе зарывают в землю живым.
— Выкопается, — уверенно сказал Сайто, прихлебывая прохладный чай. Потом подумал и добавил: — Фукутё, а что, если этот… пытается вызвать дождь? Или наоборот?
— Возможно, — кивнул Хидзиката.
Он не следил за происходящим на сцене, его больше интересовали зрители. Разглядывать ложу напротив откровенно было нельзя, и если бы Кусака Гэндзуй[25] не выделялся среди людей как пятиярусная пагода среди прочих строений Киото, можно было бы и упустить из виду компанию мятежников.
— Значит, этот длинный — Кусака?
Увы, знаменитый мятежник сидел за колонной, подпирающей галерею с ложами, и лица его разглядеть было нельзя. Впрочем, подумал Хидзиката, мысленно прикидывая ширину ссутуленных плеч рыцаря возрождения, в лицо его и не обязательно запоминать — с таким ростом он в любой толпе будет заметен.
— Кто с ним рядом? — спросил Хидзиката у гэйко-осведомительницы. Та, прикрывая рот веером, ответила:
— По левую руку — господин Миябэ из Кумамото. По правую — господин Ато Дзюнъитиро, вассал дайнагона Аоки. Тот, в накидке песочного цвета — Ёсида Тосимаро.
Господин Миябэ очень живо что-то втолковывал господину Ато, тот внимательно слушал, оба удачно развернулись боком к сцене, так что Хидзиката мог разглядеть их по меньшей мере в профиль. Ёсида же и вовсе чуть ли не лег на плечо своей гэйко[26], и, со скучающим видом отвернувшись от сцены, рассматривал зал. Хидзиката благоразумно укрылся веером, Сайто поднес к губам чашку прохладного чая, глядя поверх рукава.
— Неприятный у них разговор, — заметил он, сделав два-три глотка.
Хидзиката улыбнулся. Действительно, хоть лицо господина Ато оставалось неподвижным, стиснутые на коленях руки говорили, что собеседника слушать ему не хочется. Что бы тот ни предлагал — он возражает, он против.
— Дайнагон — это звание или должность господина Аоки Мицуёси?
Умэко покосилась на него, словно не могла прверить, что столь невежественные люди бывают в природе.
— Господин Аоки Мицуёси — третий советник императорского двора, — проговорила она.
Хидзиката кивнул. Итак, доверенный человек одного из высших дворцовых чиновников встречается в театре с мятежниками, двое из которых возглавляют разыскные списки. Блестяще. Лучше не придумаешь.
— Где они остановились? — спросил он у Умэко. Та пожала плечами.
— Не знаю. Меня вызывали к ним в Тэрада-я, но в углу там лежали дорожные плащи. Живут они где-то в другом месте.
— Кто еще был в Тэрада-я? — спросил Хидзиката.
— Некий человек из Тоса, — Умэко подлила ему чаю. — О делах они при мне не говорили. Господин Кусака посадил меня на доску для го и одной рукой поднял к потолку.
— Однако, — восхищенно качнул головой Сайто.
Тут господам Кусаке и Ёсиде окончательно надоела пьеса — или, что вероятнее, беседа — и они направились к выходу, бесцеремонно задевая мечами сидящее в ложе купечество. Купечество старательно не замечало. На сцене мятежный принц упрекал отца-государя и его министров в равнодушии к судьбам простых людей. Хидзикате отчего-то сделалось смешно. Благо народа! Вечно они говорят о благе народа, и вечно поджигают крестьянские хижины, когда нужно осветить поле сражения…
— Идем, — шепнул он Сайто.
— А может, останемся? — командир третьей десятки смущенно кивнул на сцену. — Хоть узнаем, чем дело кончилось.
— До чего бы эти господа ни договаривались, они не договорились, — сказал Хидзиката.
— Да я про пьесу. Выкопался этот колдун или нет?
Умэко деликатно хохотнула в веер.
— Я вам потом расскажу, господин Сайто. Если захотите.
Втроем они вышли из театра и пошли вдоль набережной Камогавы. Реку уже почти не видно было меж камней — но журчание создавало хотя бы иллюзию прохлады.
— А хорошо бы и в самом деле вызвать дождь, — Сайто мечтательно запрокинул голову.
Умэко остановилась, раскинула руки, потом церемонно сложила их в молитвенном жесте и, поклонившись луне, громко продекламировала:
Многочисленные ночные гуляки одобрительно засвистели. Умэко смущенно подобрала подол и догнала мужчин.
— Увы, не получилось! — прощебетала она. — Видимо, я недостаточно прекрасна.
— Нет, госпожа, вы достаточно прекрасны, — из тени веранды ближайшего чайного дома показался аккуратно одетый плотно сбитый человек. Хидзикате просто-таки бросились в глаза гербы на его хаори: гербы дома Мори из княжества Тёсю.
— Господин Кацура?[27] — Умэко превосходно, как и подобает гэйко, владела лицом, но Хидзиката почувствовал, что она не только удивлена, но и напугана. — Какими судьбами?
— Просто решил побродить вдоль реки, — чиновник неблагонадежного княжества учтиво поклонился Хидзикате. — Ужасная жара, не правда ли, господин фукутё?
— Не смею возражать, — ровно отозвался тот.
— А красота ваша, госпожа Умэко, никакому сомнению не подлежит, — словно в подтверждение своих слов Кацура обласкал гэйко взглядом. — Вам, чтобы вызвать дождь, не хватило иного.
— Чего же? — кокетливо улыбнулась Умэко.
— Веры, — серьезно ответил Кацура. — Вспомните, Оно-но Комати, прежде чем прочесть этот стих, раскрыла над собой зонт. Такова была сила ее веры, госпожа Умэко, что она ни мгновения не сомневалась: стоит ей дочитать — и пойдет дождь. Вера, господа, вера если не в небеса или добродетель — то хотя бы в свои силы. Вот чего нам не хватает.
Откланявшись, он собрался уходить. От стены отделилась еще одна тень — одетый в темное юноша. Совсем мальчик, лет семнадцать от силы.
Актер, виденный только что в роли служанки, в подметки ему не годился — а ведь то был хоть и начинающий, но уже прославленный оннагата Дайити, по которому сохла половина девушек столицы и почти все мужчины, увлекающиеся «южным ветром». Хидзиката отнюдь не считал себя уродом и не робел с женщинами, но тут он оторопел на миг, мысленно сопоставив увиденное, с тем, что мог разглядеть в маленьком бронзовом зеркале, когда брился. Да что там, рядом с этим мальчиком слегка поблекла и Умэко. Даже кошмарная варварская стрижка не могла испортить впечатления. Если парнишка обкорнался и оделся в вылинявшее старье за этим, то цели своей он не достиг: уродливая рама только подчеркивала красоту картины. Мальчика хотелось нарядить в старинные одежды и посадить на хинакадзари[28], чтоб императора изображал.
От этой мысли Хидзикате стало смешно и он улыбнулся во весь рот — напоказ, не стесняясь. Юноша ответил на эту улыбку выразительным жестом — положил левую руку на меч и коснулся гарды большим пальцем.
Хидзиката усмехнулся еще раз и протянул к юнцу руку.
— Могу я взглянуть на ваши документы?
— Может ли сей ничтожный осведомиться, какими полномочиями наделен его уважаемый собеседник?
Кантоский выговор, вычурная вежливая речь — Мито[29], подумал Хидзиката, в свою очередь кладя левую руку на меч, чтобы большим пальцем быстро вытолкнуть гарду, если начнется заваруха.
— Хидзиката Тосидзо, заместитель командующего в отряде Синсэнгуми на службе коменданта Столицы, — ровным голосом отозвался фукутё. — Наделен полномочиями преследовать мятежников по всей округе и за ее пределами.
Мальчик отвесил долгий, но не очень глубокий поклон, не убирая при том руки от меча, достал из-за пазухи свиток. От него просто-таки несло конфуцианским воспитанием в духе Кодокана[30]. От всей его манеры держаться, от бедной, но чистой, до серого застиранной одежды, от того, как непринужденно он чувствовал себя с мечом и как легко, судя по всему, готов был пустить его в ход.
— Извольте.
Хидзиката встряхнул бумагу, разворачивая.
— «Ёрумия Такэси, восемнадцать лет», — прочел он. — «Ученик Морской школы в Кобэ. Направляется в Столицу по поручению основателя школы, Морского министра Кацу Кайсю. Приметы: рост пять сяку[31], лицо чистое, вытянутое книзу яйцеобразно, кожа светлая, губы полные, уши маленькие, оттопыренные, глаза большие, цвета красного чая. Особых примет нет».
Зачитав это вслух, Хидзиката измерил юношу взглядом. Морская школа — сущий рассадник мятежных настроений, да и чего ждать от школы, где главенствует Сакамото Рёма, известный мятежник из Тоса[32]?
Правду говоря, Хидзиката не имел ничего против Рёмы лично. Рёма был из тех немногих в среде рыцарей возрождения, кто не тратил время ни на глупую болтовню, ни на бессмысленную резню, а сосредоточился на нужном для всей страны деле: создании флота. Таким образом, для очищения страны от варваров этот человек делал больше, чем любой из недоумков, резавших иноземцев почем зря. Кроме того, Хидзикате нравилось, что Сакамото не придает значения сословным различиям. Самодовольные надутые самураи, а тем паче знать, Хидзикату бесили.
Однако, при всех симпатиях к Рёме, Хидзиката не позволял себе забывать, что этот человек — выученик Дзуйдзана[33] и поддерживает связи с мятежниками из Тёсю. А Кацура так и вовсе их полномочный представитель. В прошлом году людям княжества Тёсю приказали убраться из Столицы как зачинщикам беспорядков. Кацуре и еще нескольким относительно благонадежным разрешили остаться в столичной резиденции Тёсю на законных основаниях, но эти основания в последнее время стали шаткими, как хижина бедного рыбака. Если Кацуру увидят в компании кого-то из беззаконных ронинов, хотя бы того же Ёсиды — обвинение в сговоре с мятежниками последует незамедлительно.
Но Кацуру до сих пор никто не мог схватить за руку: слишком умен. Рёма тоже далеко не дурак. И один зачем-то послал паренька с поручением к другому. Явно что-то назревало, вот знать бы, что…
— Какое поручение морского министра ученик морской школы может исполнять в Столице, где и река-то по-настоящему течь не желает? — спросил Хидзиката, придирчиво разглядывая документ. Как он ни всматривался, ничего подозрительного найти не мог: подорожную составили по всем правилам, через заставы юноша прошел законно. Конечно, можно прицепиться к возрасту — но как доказать, что парню нет еще восемнадцати?
— Когда ваш покорный слуга попал в морскую школу, неожиданно открылось, что он жестоко страдает от морской болезни и не в силах перенести даже слабейшую качку. Но господин Ава-но ками пожелал принять участие в судьбе этого бесполезного человека и отправил его в Столицу, дабы он поступил в распоряжение господина Сакумы Сёдзана и занялся изучением голландских наук под его руководством. Вот, — юноша полез за пазуху и достал еще один сложенный лист. — Это рекомендательное письмо. Соизволите взглянуть?
Хидзиката поморщился. Рекомендация, судя по тому, как уверенно протягивает ее парень, тоже настоящая.
— Не стоит, — сказал он. — Однако подорожная подписана более двух недель назад. От Кобэ до Столицы самое большее два дня пешего пути. Вы уже неделю как должны пребывать в резиденции господина Сакумы — а я нахожу вас в веселом квартале, в обществе господина Кацуры…
— Эй-эй, — примирительным тоном сказал Кацура. — Господина Сакумы нет в городе, а его слуги не пожелали пустить юношу без согласия хозяина. Я дал парню приют в резиденции хана Тёсю, а сегодня взял его проветриться в Гион. Ну же, господин Хидзиката, вы-то сами сюда разве не развлекаться пришли? Вас ждет прекрасная гэйко — давайте же не будем портить друг другу удовольствие.
Хидзиката столь же примирительно улыбнулся в ответ.
— Вы правы, господин Кацура. Кто из нас не был молод, кто не хотел бы вернуть молодость…
Кацура засмеялся:
— Полно, господин Хидзиката. Мы и сами не такие уж старики. Идем, Такэси.
Хидзиката вернул юноше подорожную и проводил взглядом две фигуры, удаляющиеся от моста.
— Не слыхал, чтобы Кацура увлекался «южным ветром», — Сайто хмыкнул. — Хотя при виде такого отрока немудрено и забыть прекрасную Икумацу…
Хидзиката протянул гэйко руку, чтоб она не споткнулась на выщербившейся кладке моста.
Поделиться книгой: