Помоги проекту - поделись книгой:
Александр Ян
Дело огня
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Две повести времен Бакумацу[1]
1. Повесть о хромой лисе
Цветок сливы,
даже когда он один,
все же цветок сливы.
Долгими зимними вечерами хорошо собираться всей семьей — или тем, что семью заменяет — вокруг очага-ирори[3], пить подогретое сакэ и рассказывать истории о лисах-оборотнях, длинноносых тэнгу[4] и бродячих мертвецах. Но день был еще слишком молод, чтобы считаться вечером, жара стояла такая, что сама мысль об ирори вызывала ужас, а людям, собравшимся в кружок над картой Столицы, уж никак не подобало рассказывать о ком-то страшные истории. Потому что уже несколько месяцев как к обычному набору ночных пугал добавилась новая разновидность — «мибу-ро»[5]. И были Волки Мибу куда страшнее рокуро-куби[6], тэнгу или покойников, потому что этих покойников еще поди найди, а вот людей в накидках цвета асаги с белым узором «горная стежка» — точь в точь с гравюр о Сорока семи ронинах[7] — встретить было куда как просто. А уж встретив, особенно ночью, очень трудно разойтись.
Правда, сейчас страшные волки из Мибу не имели при себе ни накидок, ни оружия и занимались чем-то на первый взгляд несерьезным — расставляли по карте Столицы фишки для игры в го.
Сидящий на энгаве[8] юноша едва ли старше двадцати лет, которому не нашлось места у карты, достал из-за пазухи темно-рыжий комок меха размером в две ладони и положил рядом с собой на теплые доски. Мех зашевелился, в нем обнаружились розовый нос и черные круглые глаза. Рядом на доски легла толстая рыжая морковка длиною со зверька. Из шерсти показались лапки с розовыми пальчиками, грызун уцепился за угощение — и захрустел. Юноша улыбнулся — повадки диковинной твари, привезенной откуда-то из-за моря, его забавляли.
Крепко сбитый парняга в спущенном до пояса кимоно с омерзением отвернулся от карты и растянулся у самого выхода на энгаву. Выглядел он как притащенный для допроса бандит, а на самом деле был командиром десятой десятки.
— Одно ясно: патрулированием не поможешь. Даже с городским ополчением нас слишком мало. Что за говно!
Грубая речь выдавала в нем уроженца провинции Иё, притом из самых низов общества — каковым, собственно, и был Харада Саноскэ[9]. На его ругательства уже привыкли не обращать внимания, а с оценкой положения нельзя было не согласиться.
Красные и белые камешки на карте молча водили хороводы вдоль реки, по окраинам и в центре, и в кварталах, где во внутренних двориках домов растут сливовые деревья, а в маленьких бассейнах плавают серебряные рыбки, и в кварталах, где в домах не найти ни единой расписной ширмы, а бумага на створках сёдзи захватана грязными руками и много раз заклеена. Пожары и убийства.
— Связь, — проговорил, постучав веером по карте, подтянутый самурай с аккуратно выбритым лбом и безупречно уложенными волосами. Он сидел прямо, сторонний человек сказал бы — «словно доску к спине привязал». Его друзья, сидящие рядом, знали, что так оно и есть: еще весной Яманами Кэйскэ[10] во время погони за злоумышленником упал с темной лестницы, сильно повредил спину и в самом деле приматывал иногда доску под кимоно. — Я не вижу связи между этими преступлениями, Сайто[11]. Поджог лавки, уличный грабеж, убийство гулящей девицы — и бродячий монах… Лавку поджег приказчик, чтобы скрыть растрату, грабеж — он и есть грабеж, девицу зарезал ревнивый любовник. Какой смысл убивать бродячего монаха? Да еще и подбрасывать его в резиденцию князя Мацудайра[12]?
— Между грабежом, поджогом и убийством монаха связи и в самом деле нет, — отозвался худой длинный парень со слегка оттопыренными ушами. — Но вот тут, — он показал пальцем на северный конец города, — и вот тут, — палец уперся в западную окраину, — я вижу нечто сходное.
Яманами покосился на сидящего по правую руку бледноватого юношу с длинным свитком-списком в руках. Тот поспешно сверился с бумагой и растерянно пожал плечами.
— Танцовщица повесилась. А в Кацурагаве нашли утопленника. Торговец, без особых долгов и врагов.
— Вот именно, — Яманами снова повел по карте веером. — Где связь, Сайто?
— Как и в убийстве монаха, — отчетливо и медленно проговорил Сайто, — в этих убийствах, на первый взгляд, нет никакого смысла.
— Монаха убили мятежники, — уверенно возразил сидящий напротив Сайто невысокий крепыш. Как и большинство плотных людей, он обильно потел, и веер использовал сугубо по назначению, причем махал им так, что у юноши со списком развевались выбившиеся из прически прядки. — А труп подкинули в храм Западного Сияния ради очередной пакости. Голову человеку отрезать и под двери подбросить — какой в этом смысл, например?
— Устрашение, Синпати, — мгновенно отозвался Сайто. — Показать, что даже царедворец не в безопасности, что сам страж сёгуна может стать жертвой. А какой смысл убивать безвестного монаха и подбрасывать тело в заброшенную выгребную яму, о которой и не помнил никто, пока труп не засмердел?
— Да эти мятежники со своими же головами не в ладу! — отмахнулся Нагакура Синпати[13], командир второй десятки. — Кого могут, того и режут, куда могут, туда и подбрасывают! Где поели, там и нагадят!
Нагакура на таких советах всегда был голосом повседневного житейского здравого смысла. Действительно, убийства в столице последних лет стали делом обычным. Сторонники сёгуна, сторонники императора, жертвы случайных стычек между бродячими ронинами, просто люди, подвернувшиеся кому-то не вовремя — и вот уже труп находят в самой резиденции Хранителя столицы, князя Мацудайра Катамори. Конечно, люди князя тоже кинулись расследовать дело — но в столице они недавно, город и людей знают плохо, а главное — руководствуются все тем же здравым смыслом, что и Нагакура, и валят все на мятежников.
— Сусуму, — заговорил молчавший до сих пор человек. — А есть ли какая-то возможность узнать, где и когда господа рыцари возрождения[14] в очередной раз начнут кроить мир? Кто-то у них вообще знает об этом заранее? Или, — голос этого человека и так был глуховатым и монотонным, а теперь потерял всякие остатки интонации, — они действуют по наитию?
Поскольку говоривший замещал сейчас командира отряда, одет он был так же формально, как и Яманами, но, в отличие от того, сидел, скрестив ноги, и самурайской прически-сакаяки не носил. Кто-то из рыцарей возрождения мог бы по такому случаю принять Хидзикату Тосидзо[15] за своего — ошибка роковая, ценой в жизнь. Нет, идеи императорского возрождения Хидзикате были где-то близки: нечего краснолицым варварам делать на земле Ямато, решительно нечего. Но вот способы проведения этих идей в жизнь крестьянскому сыну Тосидзо были противны. Потому и не носился он по Столице с мечом наперевес и воплями «власть императору, варваров прочь!», а служил сёгуну и гонял тех, кто носится.
Если Хидзикату без форменной накидки можно было с первого взгляда принять за рыцаря возрождения, Хараду — за бандита, то Ямадзаки Сусуму[16] выглядел как уличный коробейник. Даже сейчас он носил конопляную куртку и серые момохики[17] — одежду городской бедноты. В его ровном голосе звучал кансайский акцент — в общем, начальник разведки отряда был коренным жителем Столицы, и знал такие вещи, которых кантосцу, заведомой «сёгунской собаке», никогда бы не рассказали.
— Господа рыцари не знают, кто у них за что отвечает и кто кому отдает приказы. Но всякий считает своим святым долгом принести пользу Японии, и оттого бесчинствует по своему разумению.
— Которого у них еще меньше, чем у Сайдзо, — вполголоса добавил юноша со зверьком. Зверек, услышав свою кличку, на мгновение прервал трапезу, дернул носом и снова вгрызся в сочную морковку.
Послышались смешки.
— Господин фукутё, — сказал Сайто. — Я вчера и позавчера помогал составлять эти списки. Так что у меня было лишнее время подумать. И я готов что угодно поставить в заклад, что рыцари-патриоты — или мятежники, если угодно — к этому трупу руки не приложили.
Хидзиката прищурился. То, что говорил Нагакура, казалось здравым но… но нездравым выглядело само дело, вот в чем штука. Поэтому Хидзиката кивком поощрил Сайто: говори. Сайто коротко поклонился и продолжил:
— Господа рыцари пока пытаются выбить верных сёгунату сановников и заодно доставить побольше хлопот верным сёгунату городским властям. Но если из списка вычеркнуть случайности, разбой и сведение счетов, остается у нас вот что… — командир третьего звена достал из рукава несколько мелких монет и положил их на карту. — Странные убийства в священных местах.
Четыре точки в четырех концах города. Храм Мёсиндзи со священным колодцем — повешенная танцовщица, совсем юная девушка. Храм Кацурадзидзо — утопленный купец-красильщик, мужчина в расцвете сил. Храм Конкайкомёдзи, резиденция Хранителя Столицы — бродячий монах, пожилой, но не старый. Храм Дайтокудзи — сожженная часовня, в ней старик-самурай, умерший вообще своей смертью и принесенный для отпевания. В список попал только потому, что поджог, даже такой бессмысленный — преступление серьезное и наказуемое смертью.
Пятую монету Сайто так и не положил: держал, поставив на ребро.
— А что здесь? — спросил Хидзиката.
Сайто улыбнулся.
— Фусими Инари Тайся.
Собравшиеся почти все были выходцами из восточных провинций, но после нескольких месяцев службы как не знать главный храм бога Инари[18] в старой столице?
— Это не рыцари возрождения, — решительно заключил Хидзиката. — Те из них, кто увлекается науками иноземцев, не станут тратить время на храмы. А те, кто верит в Будду или старых богов, побоятся оскорбить хранителей города. Боги — не горожане, их дома не осквернить безнаказанно. Кого убили у храма Инари?
— В том-то и дело, что никого, — Сайто подкинул монетку. — Если я не ошибся, мы сможем предотвратить убийство, прекратить поджоги и поймать негодяев.
— А если ошибся? — Нагакура почесал веером затылок.
— Тогда труп должен быть где-то там. Но не на виду, — юноша со зверьком подобрался к карте. — Сейчас неважно, зачем они это делают. Это мы узнаем, когда их поймаем. А мы их поймаем, если подождем у храма в благоприятный день.
Ленивый ветерок прокатился неспешно из одной двери в другую, звякнул тихонько колокольчик-фурин, но прохлады, вопреки поверью, не принес. С самого начала лета Столица изнывала от жары. Тучи порой собирались, грозились молниями — но уползали, не разродившись, и проливались где-то над Осакой. Жители поговаривали о проклятии и гневе богов. Винили, как правило, сёгунат — что ж это за «победитель варваров, великий полководец», который варварских пушек испугался и краснорожим иноземцам страну открыл? Не диво, что Небо теперь от Государя отвернулось, а только что может сделать Государь, коли его за горло держат? И добро бы сёгуны, а то ведь последний мальчишка-разносчик в Столице знает, что ни полоумный Иэсада, ни хилый Иэмоти страной ни дня не правили: все решают министры сёгунского двора. Слуга слуги указывает господину — это ли не признак конца времен? Сначала землю трясло, теперь небо ополчилось на людей… Словом, эта засуха народной любви ни к сёгунату, ни к его служащим — каковыми и были Волки из Мибу — не прибавляла, что дополнительно осложняло им жизнь.
— Нас хватит на то, чтобы держать там патруль несколько дней. Недель, если понадобится, — сказал Яманами, вопросительно покосившись на Хидзикату. — Но ты, Содзи, говоришь неверно[19]. Нам важно, зачем они это делают. Потому что из непонимания рождается страх, а из страха — паника. То, что показал Сайто — дело рук человека, который хочет в общем смятении достичь какой-то своей цели. Какой?
— Если судить по средствам, цель нам тоже не понравится. — Голос фукутё был единственным в этой комнате, от чего веяло холодом. — В любом случае, с исчезновением этого художника одним источником опасности для столицы станет меньше. Ямадзаки, пошли кого-нибудь из своих людей на место — пусть поспрашивают насчет трупа, пошарят в окрестностях. Окита, не сходишь ли к своим приятелям?
Юноша со зверьком поклонился. Это был не кивок, а именно поклон: просьба командира принята к сведению и будет исполна.
— Саннан[20], — обратился Хидзиката к своему другу. — Ты человек образованный. Загляни к гадателю, покажи ему карту, попроси объяснить смысл этого… художества. Если это творит какой-то подверженный суевериям безумец, нужно понять, в чем состоит его безумие.
— Знак первым заметил Сайто, — безразличным голосом возразил Яманами. — Может, он поймет больше?
— Сайто мне нужен сегодня вечером. Не будем забывать и о господах мятежниках: осведомитель сообщил, что сегодня у них встреча в театре Минамидза[21]. Прибудут лично господа Миябэ и Ёсида[22]. Я хочу на них посмотреть, чтобы при случае узнать в лицо.
Яманами кивнул. Сайто был третьим по мастерству мечником в отряде. Но первый — Окита — отправлялся к храму поговорить с детьми, с которыми давно свел дружбу. Дети — хорошие осведомители, если знать, как с ними говорить. Окита знал. Тут его заменить не мог никто. Вторым мечником отряда был до этой весны некто Яманами Кэйскэ, но из-за проломившейся трухлявой ступеньки он теперь даже в учебных поединках участвовать не мог, любой мало-мальски сильный удар отдавался мучительной болью в спине. Значит, на такую прогулку лучшим напарником Хидзикате был Сайто.
Похоже, подумал Яманами, единственным моим оружием остался ум.
— Я пойду к гадателю, — сказал он.
Лиса сидела, обернув лапы хвостом. Рядом с ней в пожухлой от жары траве копошился смешной темно-рыжий зверек, чем-то похожий на приплюснутого сверху кролика с очень маленькими ушками. Лиса не обращала на него внимания. Это была очень старая храмовая лиса, перевидавшая на своем каменном веку немало чудес. Ее сестра, с трещиной поперек передней лапы, расположилась на отдых с другой стороны лестницы. А на каменной ступеньке, теплой даже в тени, сидел невысокий юноша в серых хакама и белом косодэ. Лиса знала, что юноша тоже принадлежит к породе оборотней, только не тех многохвостых, которые кланяются полной луне с черепками на темечках, расплачиваются с людьми листвяными деньгами и морочат ночных путников, а к тем, что объявились в старой столице совсем недавно, хвостов не имеют и ночных путников не морочат, а убивают. Впрочем, хвостатые сестрицы не возражали против такого соседства.
Командир первой десятки Окита Содзи понимал, что Сайто прав. Храм — точнее, рассеянные по склону горы храмовые постройки — окружала роща. На которую одного патруля мало. В которой не один труп — десяток спрятать можно. Впрочем, ронины, хлынувшие в столицу с наступлением смутного времени, трупов в этой роще не прятали — так бросали. Эту рощу они облюбовали для тайных ночных встреч и поединков. Чтобы предотвратить в этом месте убийство, не хватит сил всего отряда. А уж если труп где-то здесь укрыт… Значит, нужны глаза. Много острых, внимательных глаз. А глаза такие есть везде, ну почти везде. Нужно только знать, как приманивать.
Зверек на площадке щипал траву. Лисы одобрительно щурились. Солнце нехотя ползло к западным горам, дуреющие от жары цикады стрекотали, и этот монотонный, успокаивающий звук убаюкивал. Прошлепали по мощеной камнем дорожке босые ноги. Прошуршали сандалии-варадзи, прощелкали гэта. Гэта? Кто это сегодня в гэта и по какому случаю?
— Братец!
Окита открыл глаза. На пыльной мордашке Коскэ, привратникова сына, сияла щербатая улыбка.
— А что ты сегодня принес?
— А-а, Коскэ, Синдзи, Момоко! — юноша достал из рукава раз-два-три-четыре-пять — шесть слив. — Хватит на всех. А может, — спросил он устраивающуюся стайку, — кто-нибудь хочет морковку?
Сливы расхватали моментально, а от морковки вежливо отказались, и она досталась зверьку.
Мальчики одевались в старье, с родительского или братнего плеча — а вот Момоко, несмотря на жару, принарядилась. Пусть синее кимоно подвылиняло и перешито — но шелковое, пусть шпилька в волосах — не первой новизны, но лакированная. Раньше маленькая служанка из прихрамовой харчевни так не прихорашивалась.
— Ты сегодня такая красивая, Момоко, — улыбнулся Содзи. — Разве у тебя праздник?
— Ага, — Коскэ фыркнул, брызгаясь сливовым соком, — замуж ее выдают!
Содзи округлил глаза. Прислужницы из харчевен и чайных домиков начинали раненько, но десять лет — это даже для дешевой харчевни слишком!
— Ну тебя, — Момоко хлопнула мальчика рукавом по плохо выбритому темечку. — Не слушайте его, братец Содзи, он все напутал. Вовсе не замуж меня берут, а просто в хороший дом служить. Сегодня смотрины будут, вот хозяйка и приодела. Нравится вам? — она встала и покружилась, раскинув руки, чтобы показать узор на рукавах.
— Очень, — Окита одобрительно пощелкал языком. — И куда же тебя отдают?
Девочка подняла глаза к небу и уморительно сложила ладошки от благоговения.
— В дом самого господина Аоки, — восхищенно сказала она.
— Господин Аоки? — Оките хотелось как можно скорее перейти к делу, но как не дать Момоко поделиться радостью. Он наморщил лоб, словно припоминая, хотя прекрасно знал, о ком идет речь. — Это кто, купец из Камигата? Что ж, денежки у него водятся…
— Нет, что вы, — девочка снова села рядом. — Это придворный, господин Аоки Мицуёси, вот кто!
— Ба! Да ты высоко взлетела! — покачал головой Содзи.
— Ка-ак шмякнется! — подхватил Коскэ и стрельнул в Момоко сливовой косточкой.
— Ну хватит, — мягко одернул его Содзи. — Завидовать, брат, нехорошо, это последнее дело.
— А чего она расхвасталась! Ей хозяйка даже не сказала, куда ее отдают, а она уже расхвасталась, будто ее уже в императорский дворец берут!
— И вовсе я не расхвасталась! — девочка притопнула деревянной подошвой. — Я не спала, я слышала, как с хозяйкой господин Ато говорил!
— Ага, подслушивала! Завидовать нехорошо, а подслушивать — хорошо?
— Я не подслушивала! — Момоко готова была разрыдаться. — Я случайно услышала!
— Ладно, ладно! — Окита примирительно взял обоих за руки. — Будет вам ссориться, я о важном деле хочу поговорить.
— О каком? — тут же насторожился Коскэ.
Синдзи, который был заикой и потому стеснялся говорить, подался вперед всем телом. Окита понизил голос до заговорщицкого шепота.
— В этой роще или недавно убили, или же скоро убьют одного человека.
— Кого? — Коскэ заерзал от любопытства, Момоко приоткрыла рот.
— Не знаю, в том-то и дело. И если его еще не убили, мы постараемся сделать так, чтобы его и дальше не убили. Мне просто нужно знать, на этой неделе где-нибудь в этой роще находили тело или нет?
— Не, на неделе не было, — Коскэ огорченно покачал головой.
— А вы полазайте тут все-таки, посмотрите. Может, оно где-то лежит. Может, припрятано. Может, раскопана земля.
Коскэ и Синдзи переглянулись. Момоко прошептала:
— Страх-то какой!
— Мы посмотрим, — пообещал Коскэ.
— Спасибо, — тепло произнес Окита. — Они посмотрят, а ты, Момоко, знаешь что? Ты послушай у себя в харчевне, пока тебя не отдали в дом Аоки. Я завтра зайду и если ты что услышишь — скажешь мне, ладно?
Девочка кивнула.
— Я тебе еще одну шпильку подарю, — пообещал командир первой десятки Синсэнгуми.
Каменная лиса у ворот одобрительно усмехнулась в усы.
Квартал, зажатый между Шестой улицей и рынком, конечно же, не мог оставаться таким, как во времена достославного Абэ-но Сэймэя[23] — несчетное количество раз он горел, разрушался от землетрясений, безлюдел во времена эпидемий, и только планировка улиц и переулков оставалась неизменной: вдоль-поперек, север-юг — восток-запад, основа и уток. Но дома в этих клетушках пространства за глинобитными заборами от века к веку менялись; подобно живущим в них людям, они росли, старели, дряхлели и умирали, в годы упадка на пустырях бывших садов селились лисы и совы, в годы процветания вновь разбивались сады, воздвигались стены, а пространство меж ними наполнялось гулом жизни.
Однако теперь, в жарких летних сумерках, когда луне самую малость не хватало до полного диска, господину Яманами Кэйскэ было отчего-то не по себе. То ли кансайский климат довел его-таки до лихорадки, то ли стыд погнал к лицу кровь — но бросало господина Яманами в пот, и не мог он отделаться от ощущения, что время здесь остановилось, и сколько он ни перебирает ногами, а все остается на одном месте. И лишь когда впереди показался бумажный фонарь с надписью «Гадатель Ямада Камбэй», Яманами замедлил шаг и перевел дыхание.
Оглянувшись на улицу за спиной перед тем, как войти, Яманами не удержался от усмешки. Он понял причину наваждения: гадальная лавка Ямады Камбэя была единственной открытой лавкой на улице, остальное пространство занимали дома зажиточных купцов за одинаковыми глухими белеными заборами. В садах за оградами пели цикады и лягушки, где-то наигрывала флейта, а пьяных песен еще не было слышно — ночь только начиналась; в душном воздухе ни дуновения, колокольчик-фурин над лавкой нем, бумажный листок, привязанный к язычку, неподвижен — так мудрено ли вообразить, что и время остановилось?
Яманами вежливо постучал веером по дверному косяку, и, услышав из глубины дома: «Входите!», вошел.
Внешняя комната, где хозяин принимал гостей, снова вызвала у Яманами ощущение остановившегося времени. Причиной тому была, по всей видимости, старинная ширма — единственное украшение комнаты. Ширма изображала сюжет из «Повести о Гэндзи»: дама Югао в ужасе созерцает гневный дух дамы Рокудзё, пока принц Гэндзи безмятежно спит. Цветная тушь уже несколько поблекла от времени, но благородство линий и поз завораживало. Нельзя было не проникнуться состраданием к несчастной красавице, которая вот-вот погибнет, не успев даже позвать любимого на помощь.
И вновь наваждение, нахлынув, спало: лавка как лавка и хозяин как хозяин — среднего роста, средних лет неприметный горожанин. Чем-то похож на господина Яги, приютившего Синсэнгуми в своем доме в пригороде Мибу.
Поделиться книгой: