– Он хоть и полукровка, но нюх, что надо. Три дня выл, типа мертвечину чуял. Это деда моего пес. Короче, старикана в больницу положили, он меня попросил Джека взять на время. Как только приехали, блин, Джек давай метаться, полы в ванной нюхать. Я думал, ему типа новое место не нравится. Потом он достал всех своим воем… Предки взбеленились. Вези, говорят, его обратно! Живите там, короче, на пару в дедовой квартире. А мне оттуда до школы, блин, час добираться на метро…
Подросток оказался разговорчивым. Его приятель, одетый в кожаную куртку с заклепками и такие же штаны, посинел от холода, но уходить не собирался. Сунул руки в карманы и пританцовывал вокруг Джека. В его красных от мороза ушах блестели металлические серьги.
– Так это вы с Джеком труп обнаружили? – наобум брякнул Лавров.
– Мы, блин. Вернее Джек! – обрадовался подросток новому слушателю. – Короче, он воет и воет… аж мурашки по коже! И пол в ванной когтями царапает. Я принюхался, типа вонь какая-то. Вентиляция-то у нас общая. Предки, короче, отправили меня в квартиру, которая под нами… проверить, че там творится. Может, канализация забилась… Я звоню, звоню! Глухо как в танке! Вызвали сантехника. Он, короче, с участковым пришел… дверь вскрывать. Ну, поглядели, блин… а там… баба в ванной, мертвая…
– Утонула?
– По ходу, да. Пьяная небось в воду полезла…
– Или обкуренная, – ввернул приятель с красными ушами. – Уснула в кайфе, типа… и того… захлебнулась.
– В какой это квартире? – уточнил Лавров.
– В сто пятнадцатой…
«Опять Глория угадала, – подумал он. – Лихвицкая утонула, и не где-нибудь, а в ванной!»
Оставив подростков, он покрутился по двору и незаметно подошел к пожилым дамам. Те завзято обсуждали несчастный случай. До Романа доносились обрывки фраз и бурные восклицания.
– Эти артистки все наркоманки…
– Не скажи, Петровна, она тихая была… и всегда здоровалась…
– Что ж, наркоманы, по-твоему, здороваться не умеют?
– Нас ведь залить могло! Ну, как она кран бы открытый бросила? Плавать бы тебе, Маруся…
– Ой, – запричитала Маруся. – Я только ремонт закончила. Три года от пенсии откладывала…
– Может, она напилась да сдуру купаться полезла?
– Квартиру-то Дорофеевы зря сдали. Теперь они на заработках, а в ихних комнатах милиция шастает. Все приберут, что плохо лежит… и спросить будет не с кого…
– Да ну, Петровна! Это ж милиция, а не ворье какое…
– Может, она не сама утопла?
– Сама, не сама… разбираться не станут… Спишут дело в архив, и вся недолга…
Лавров отметил, что пенсионерки рассуждают довольно здраво. Если Лихвицкую нашли в ванной без явных признаков насильственной смерти, то дело закроют. Мало ли, каким образом она захлебнулась? Была пьяна, уснула… Судя по словам подростка, тело пролежало в воде несколько дней. Тогда… что же получается…
Как он выяснил, Лихвицкая ездила на похороны Полины в Ярославль. Значит… погибла она уже после. Время смерти точнее установит экспертиза. О, черт! Не исключено, что пример Жемчужной оказал дурное влияние на актрис. И одна из «служанок» решила тоже свести счеты с жизнью…
Но это в случае, если Полина сама покончила с собой.
Лавров прикинул, куда повезут труп, и решил не париться, а подождать выводов патологоанатома.
Неужели убийца убирает свидетелей? Если Лихвицкая видела, кто добавил в чашку с чаем яд, то…
Почему же она промолчала на дознании? Не была уверена? Боялась? Или не сразу вспомнила?..
* * *Останкино. XVI век.Молодой Сатин вернулся в бывшую дядькину вотчину раньше «волчьей стаи», царских опричников. Орн до сих пор не появлялся в своем имении. Почуял опасность и прятался в лесах под видом соколиной охоты.
Хотя Орн и обвинил в нападении на государево посольство лесных татей, но подозревал, что царь-батюшка вряд ли в сию байку поверит. А ежели поверит, то не спустит Орну иной оплошности: спросит, где его отряд спал-почивал, пока лихие людишки купцов били и разоряли. Спрос же у царя Ивана лютый, беспощадный, – голова с плеч слетит, моргнуть не успеешь. Кому, как не Орну с его приспешниками, о том ведомо?
Так или иначе, теперь ему конец. Дьяк из Челобитенной Избы непременно царю донесет про измену и разбой. Осталось Орну гулять на воле всего ничего…Тот уж и сам сообразил, какую участь себе уготовил. В дом нипочем не сунется, – не отважится. Опричникам только беззащитных убивать да кровь невинных пить сладко, яко упырям. Свои головы подставлять под топор сии стервятники не торопятся…
Тяжелораненый купец из обоза, которого Сатин обнаружил в опрокинутом возке, промаялся еще немного, мечась в бреду, пока не испустил дух. Странные слова слетали с его уст, – про колдовскую силу перстня, про знак, начертанный на камне…
Боярин толком не понял, где и каким образом лазутчикам, посланным под личиной торговцев, удалось раздобыть реликвию. Проскальзывали в невнятной речи умирающего иноземные имена… названия чужих городов. Только Сатин сим премудростям не был обучен. Толмача бы привести, да где его взять-то?
Побродив по окрестностям брошенной Орном усадьбы, боярин зорко поглядывал по сторонам: не виднеется ли где свежая землица, не нарушен ли дерн. Ему бы самому пригодились купеческие сокровища. Только Орн не дурак, умело скрыл следы своего злодейства.
Горько вздыхая, семенила за боярином ключница в старой душегрейке, в теплом платке.
– Ищешь чего?
– Орн никого сюда не присылал, пока меня не было? – спросил Сатин.
– Никого, боярин…
Они подошли к пологому холмику, где недавно похоронили Оленьку. Боярин молча стоял, глядя на еловые ветки, которыми забросали могилу.
– Уберите, – сказал он ключнице. – Я место и без того запомнил. А другим знать не надобно.
Она кивала головой, вытирая концом платка мелкие слезинки.
– Стара я стала. Скоро мне помирать… кости болят, в груди будто камень. А ей бы, лебедушке, жить и радоваться… детишек рожать…
– Замолчи, старуха! – стиснул зубы боярин. – Отольются Орну наши слезы… настигнет его жуткая кара. Попомнишь мои слова. Будь он проклят!..
Как в воду глядел молодой Сатин. Сам хотел убить коварного чужеземца, да судьба распорядилась иначе…
Разгневанный царь Иван Васильевич послал за Орном опричный отряд. Выкурили «государевы люди» злодея-изменника из лесной чащи, гнались за ним до самых останкинских топей. Лошади храпели, проваливаясь в черную жижу. Над болотами курился аспидный туман. Сумерки быстрее обычного заволокли пустынные окрестности. Зловеще вздыхала топь, из ее вязких глубин поднимались на поверхность и лопались пузыри смердящего газа.
– Назад! Назад! – кричали друг другу всадники.
Орн уводил свою «волчью стаю» все дальше, в самое сердце трясины. Казалось, рядом с кочки на кочку прыгали мохнатые лешие, хохотали и глумились над измученными беглецами. Желтая луна выкатила воспаленный глаз и тут же исчезла в тучах. Перед Орном вдруг возникла горбунья в лохмотьях и погрозила ему клюкой.
– Прочь! – рявкнул он, замахнулся на нее кнутовищем.
– Ха-ха-ха-ха! – раскатисто заливалась старуха. У нее было юное белое лицо Ольги с соболиными бровями, с нежным румянцем на щеках. – Ха-ха-ха-ха! Ха-ха-ха…
– Сгинь! Пропади…
– Сам сгинешь… сам пропадешь… – прошипела горбунья, растворяясь в тумане.
Лошадей пришлось бросить, и те с испуганным ржанием разбрелись по мелколесью. Погоня отстала.
– Вперед… – не оборачиваясь, хрипел Орн. – Вперед…
Под ногами хлюпало и чавкало. В сапоги набралась ледяная вода. Запах торфа и гнили забивал дыхание. Кочки, покрытые обманчивой зеленью, проваливались под усталыми путниками. Черные коряги казались водяными, всплывшими, чтобы хватать их за мокрые полы кафтанов. Кто-то из беглецов оступался и с животным ужасом погружался в трясину. Истошные вопли тонущих, которых засасывала голодная топь, разносились далеко по болотам. Им никто не помогал, даже не оглядывался на их крики. Вокруг что-то ухало, фыркало, стенало и булькало…
Орн не заметил, как остался один. Непреодолимый страх гнал его вперед. Стемнело… Он обессилел и остановился передохнуть. Голова кружилась, рот пересох, сердце бешено билось о ребра, бока болели. Вокруг расстилалась бескрайняя топь. С шумом вырывался из ее нутра болотный газ. Кто-то нашептывал беглецу в уши:
– Сюда… сюда…
Орн молился Духу Болот, но тот отвернулся от него, как будто мало жертв приносил ему жестокий опричник. Вдруг впереди мелькнул свет… словно вышла из облаков луна и облила стройную женскую фигурку в белой рубашке с широкими рукавами, собранными на запястье, с серебряной обнизью по подолу…
«Неужто Ольга? – вспыхнуло в меркнущем сознании чужеземца. – Откуда она здесь?»
– Ольга… – сипло позвал он, но девушка молча поманила его за собой.
– Сюда… сюда… – пронеслось над трясиной.
Орн, шатаясь, двинулся следом за чудесным видением. Сжалился над ним Дух Болот, послал проводника… Вернее, прелестную проводницу. Она выведет его из гиблого места на твердую землю, где растут деревья и где он сможет вскочить на коня и умчаться на свою далекую полузабытую родину…
Шаг, еще шаг. Фр-рр-ррр! – возмутилась топь, не желая упускать добычу. Орн больше не глядел под ноги, устремившись к спасению в виде светящегося женского силуэта. Девушка будто порхала, легко и беззвучно мелькая перед его усталым взором.
– Ольга-а-а…
Проводница не оборачивалась. Ее рукава взмахивали, словно крылья ночной птицы, которая вот-вот оторвется от мшистых кочек и умчится в холодные небеса.
– Нет… нет… не оставляй меня, – шептал обветренными губами Орн. – Без тебя я пропаду…
– Пропадеш-шш-ш-ш… – змеей шипела мерзкая старуха с уродливым горбом на спине.
Ее седые космы развевались, белея в темноте. Ее клюка с хлюпаньем вгрызалась в черную жижу, и брызги летели Орну в лицо. Он не пытался закрыться, боясь потерять из виду девичью фигурку…
В какой-то момент он сообразил, что никакой девушки впереди нет, а вместо нее злобно хихикает отвратительная горбунья в жалких лохмотьях.
– Ольга-а-а-ааа!.. – завопил Орн, размахивая руками. – Ольга-а-а-а…
Он почувствовал, как его нога скользнула куда-то вниз, и в ужасе рванулся, еще глубже увязая в зыбучей трясине. Шапка свалилась с его головы, кафтан намок. Топь плотоядно причмокивала, увлекая его в свое гнилое чрево…
Последнее, что он услышал, было бульканье пузырьков газа и звонкий девичий хохот:
– Ха-ха-ха!.. Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха…
Глава 16
Поселок Летники. Наше время.Банкир не оставлял надежды уговорить Зубова продать если не всю коллекцию, то хотя бы ее часть.
– Полотна у тебя, Валера, не ахти… Ни одной яркой звезды нет. Ни Боровиковского, ни Левицкого, ни Рокотова. Картины, прямо скажем, на любителя. Продавай, пока покупатель есть. А то получится, как с театром. Загорелся, остыл… рвение иссякло…
– Не надо меня учить, – огрызался тот.
– Слышал я, у тебя вторая актриса покончила с собой. Глядишь, так вся труппа перемрет…
– Хватит! – ударил кулаком по столу Зубов. – Раскаркался, ворон!
Рюмка с текилой подпрыгнула, жалобно звякнули ложки и вилки. Банкир брезгливо поморщился:
– Тише… посуду-то зачем бить…
Они сидели в неоконченном зимнем саду загородного дома Зубова, выпивали и закусывали. Федор Петрович приехал по делам, заодно решил снова прощупать почву. Не созрел ли партнер для выгодной сделки?
– Француз хорошую сумму дает. Готов хоть завтра перевести на счет.
– Плевать мне на твоего ф-француза…
– Грубый ты, Валера, невоспитанный. И пьешь много.
Смерть Полины Жемчужной в самом деле заставила Зубова изменить своему правилу не злоупотреблять спиртным.
– Чего ты пристал ко мне? Чего душу травишь? Без тебя тошно…
– В искусстве ты человек случайный, – вкрадчиво говорил банкир. – Это все импульсы. Вспыхнул, погас… опять вспыхнул. Ты ведь не истинный коллекционер. Любитель… аматер…
– Что ты понимаешь? Заладил, продай да продай…
Зубов проглотил текилу и раздраженно отодвинул рюмку. Та опрокинулась. Федор Петрович, не терпевший беспорядка, поставил ее и вытер салфеткой капли.
– Тебе-то самому приглянулось что-нибудь? – хмуро полюбопытствовал хозяин.
– Ничего.
– Я так и подумал…
Банкиру вспомнилось странное и волнующее ощущение, которое он испытал в галерее, куда Зубов после настойчивых просьб соизволил-таки привести его: внутренняя щекотка, одолевавшая его всякий раз перед рискованным предприятием. Федор Петрович не любил авантюры, но если выгода обещала с лихвой покрыть издержки, в том числе и моральные, иногда пускался во все тяжкие. Похожий зуд охватил его перед изображениями давно канувших в лету помещиков, их жен и дочерей в атласных лифах и с розами в напудренных волосах, знатных вельмож, крестьянок с ямочками на румяных щеках. Одна из картин была скрыта за резными деревянными ставнями, словно окно.
«Что это? – удивился банкир. – Особая ценность? Будь любезен, открой…»
«Еще чего!»
Зубов с непонятной жадностью во взоре следил за реакцией гостя. Банкир привык контролировать эмоции и сохранял невозмутимость.
«Верно, какая-нибудь деревенская Джоконда? – с издевкой осведомился он. – Мона Лиза провинциального разлива?»
