Гнет

   Мы тоже от голода мучились. Всех мышей и крыс мы еще зимой переловили и съели. Пытались мы и птичек ловить.

    Помню, дед Ваня своими уже опухшими ногами, в плавнях по замерзшему льду ходил – искал что-нибудь съестное, и здоровенную гадюку в замерзшем льду нашел. Помню, положил он ее на стол, а я, как только увидела ее, от ужаса чуть в обморок не упала. Но, ничего - в тот же день съели мы ее,… гадость такую… 

   К концу весны 1933 года мы от голода уже еле шевелились: травку, что только появилась, мы,  как коровы на лугу, выщипывали, а жучкам, которые нам изредка попадались, мы, как умалишенные,  радовались. Помню еще ежика - он в саду нам попался… А потом дед Ваня на рыбалку стал ходить – черви появились и было ему, на что рыбу ловить: иногда он ловил что-то, иногда - нет.  

   Вот такая у нас, внучек,  жизнь была. Голод – это страшно! Как мы все тогда мучились – не передать словами, а дед Ваня и Анечка постоянно в обморок падали - Ане тогда всего девятый годок шел, а Нине шестой. Они худенькие как щепки были и мерзли – я их тряпками укутывала и даже в печку засовывала, что бы они там согрелись.

   Сердце мое тогда просто на куски разрывалось и не столько потому, что сама от голода умирала, сколько оттого, что не могла детей своих накормить: им ведь не объяснишь, что это не мама с папой такие плохие; что это не они не хотят дать им покушать, а потому, что «светлое будущее» кто-то решил для них построить,… как нам тогда коммунисты говорили: «построение счастливой жизни  – это процесс болезненный, но очень полезный, что мы, дескать,  должны пережить эти страдания  ради светлого будущего наших детей»…

   Боже, о каком  будущем для этих, умирающих от голода, детей, они говорили?!.. Подонки…  

   Побледневшие губы бабы Кили мелко задрожали, а на ее почерневших глазах навернулись слезы. Тут же, спустя мгновенье, она сквозь слезную пелену едко усмехнулась и, задыхаясь от гнева, продолжила:

    Проклинали люди тогда все на свете: и власть нашу Советскую; и коммунистов наших долбанных; и в Бога верить мы тогда переставали.

    А к  весне 1933 года, когда чувство обреченности уже полностью охватило и меня и деда Ваню, мы с ним молились и боролись только за то, что бы наши дети выжили. И, наверное, есть Бог на свете -  живы мы тогда все остались. Я до сих пор удивляюсь, как нам от смерти детей своих тогда уберечь удалось, а вот маму мою и папу мы от смерти уберечь не смогли.

   Уже летом 1933 года, когда в огороде кабачки появились, я приготовила их на пару и к ним в землянку приползла, как сейчас помню – на мамин день рождения это было. А папа там уже при смерти лежал, вернее опухший комок на лавке лежал, а рядом с ним ведро стояло, туда с него жидкость стекала. В тот день он уже не мог даже рот открыть, что бы покушать, и на следующий день он умер. А мама моя тогда поела кабачков, и ей после этого еще хуже стало, она несколько дней мучилась, но так и не смогла оправиться: она умерла от заворота кишок. Я до сих пор кляну себя за те кабачки чертовы, если бы не я, может быть, она и жива осталась, а так…

  После этих слов горечь и гнев сковали бабе Киле горло. Она, раскачиваясь, сидела молча и видно было, как нестерпимая, пронизанная душераздирающими страданиями и десятилетиями накапливавшаяся в ее сердце боль и обида на государство, границы которого я так самозабвенно охранял, буквально разрывали ей сердце.

   Внутри у меня тоже кипело. Я понимал, что все то, о чем мне сейчас рассказывает моя бабушка -  это именно та страшная правда, которую мое любимое государство на протяжении многих лет тщательно пыталось вычеркнуть из народной памяти, и которую я тоже знать был не должен. Тогда же я впервые в моей жизни стал ощущать, как  рушится мое представление о непогрешимости нашей «родной» Коммунистической партии и Советского руководства  в строительстве «светлого будущего».

    Непроизвольно в моей памяти тогда возник запомнившийся мне не простой разговор с моим отцом, состоявшийся еще в 1974 году.

   Тогда, после срочной службы в Пограничных войсках, я учился в Голицынском Высшем пограничном военно-политическом  училище  КГБ СССР  и, окончив второй курс, приехал домой на летние каникулы.

   Разговор о том, как искусственно был организован голодомор на Украине, возник как-то неожиданно: мы тогда ехали с отцом на велосипедах вдоль лесополосы  к нему на родину, в почти заброшенное село Сергеевку. Оно было километрах в десяти от станции Новополтавка – нашего поселка.

   - Никакого искусственно созданного голодомора на Украине не могло быть,- горячо возражал я тогда  своему отцу, который тоже, после раскулачивания его родителей, сам чудом выжил, в полной мере испытав на себе, что такое голод. – Не может партия созданная народом и для народа –  уничтожать свой же народ!  Это все басни,- доказывал  я ему тогда. - Нам в училище преподаватели рассказывали, что голод был не только на Украине, и что виноваты в этом были националистические контрреволюционные силы и кулаки, прятавшие хлеб от народа,… а особенно эти националистические контрреволюционные силы и кулаки зверствовали тогда на Украине - это они спровоцировали на Украине голод!  

   Тогда я еще не понимал, что мои еще не окрепшие мозги, были подвержены в училище сильнейшему идеологическому и психологическому воздействию: мысль о «самом справедливом строе» и «коммунистических идеалах», которые я должен был с оружием в руках защищать «до последнего вздоха» или «до последней капли крови», настойчиво вдалбливалась в мою, еще не засоренную «вредными идеями»,  голову. А после окончания такого заведения, «правильное» представление об образе жизни в Советском обществе должно было  крепко и надолго закрепиться  в моих мозгах. Так оно долго и было: я частенько ставил себя в глупое положение, когда в дискуссиях со старшими по возрасту людьми страстно доказывал им, что более справедливой и более правильной жизни, чем в Советском Союзе, где страной рабочих и крестьян руководит созданная гениальным  Лениным мощная  руководящая и направляющая сила в виде КПСС, и быть не может.

   - Ну, наверное, ты прав,…- после продолжительной паузы сказал мне тогда мой отец, видимо, боясь ставить под сомнение правдивость того, чему учат его сына в таком престижном заведении, как Высшее училище КГБ.

   После того, как отца жены его родного брата  в 1947 году арестовали и отправили на Калыму за то, что он на работе неосмотрительно не лицеприятно высказался в адрес руководства страны, в принудительном порядке вынуждавшего каждого Советского человека приобретать  Государственные облигации, при этом,  высасывая  из карманов нищего, измученного голодом  народа последние гроши, а потом, когда мужа его же старшей дочери - учителя математики и директора школы - как родственника «врага народа», отправили туда же, видимо посчитав, что с лопатой в руках он принесет государству больше пользы чем в школе, мой отец – ветеран войны, до конца жизни боялся сказать что-либо не так  или не то, что можно  было бы говорить вслух. Он боялся, что его, не дай Бог, кто-нибудь не правильно поймет в разговоре или где-нибудь скажет о нем не то. Он даже боялся, что о нем кто-то может плохо подумать, со всеми вытекающими из этого тяжелыми последствиями. 

   -  Но, - мучаясь от бередивших его душу тяжких мыслей, продолжал он тогда начатую со мной беседу, - когда я вспоминаю свое детство и молодость, то мне, кроме нищеты, голода и войны, и вспомнить нечего.

    Он около минуты ехал на велосипеде молча, окунувшись в свои горькие воспоминания и  размышляя о чем-то. Затем,  словно борясь с собой, он вновь заговорил:

   -  Жили мы тогда в селе Баштанка у родителей моей мамы, и в том доме, кроме нас - шестерых детей, еще шестеро взрослых было, и был у нас дом под камышом, лошадь и корова с теленком – а назывались мы, как ты говоришь, – «кулаками»…

   Запнувшись от волнения, отец замолчал, но через минуту продолжил:  

   Если бы ты знал, Слава,  как это бывает на сердце тяжело,  когда ты, твои дед с бабой, мать с отцом, братья и сестры уже пухнуть от голода стали, а к тебе в дом приходит сытая бригада комсомольских активистов вместе с солдатами и  перерывает в нем все верх дном в поисках спрятанных продуктов.  Я помню, до маразма тогда дело дошло: они из туалета ведрами говно черпали,… кривились от вони, но черпали, до последнего надеясь найти там спрятанные нами деньги и золото… И это у нас! У людей,  которые сначала остатками макухи с водой питались - как свиньи, а потом мышей, пока двигаться могли, ловили. 

   - Такого не могло быть,… это не правда,  – сказал я тогда отцу. - Я никогда не поверю, что наша армия  использовалась для того, что бы изымать у голодных людей последний кусок хлеба… 

   Отец горько усмехнулся.  

   - Рылись тогда у нас  эти солдаты целый день, отца моего и деда Дмитрия они жестоко избивали: требовали, что бы они указали, где золото спрятали. И с пустыми руками они все равно не ушли: они все наши подушки, чашки и ложки, уходя, с собой тогда забрали.  А через неделю нас вообще из дома выгнали,… хорошо еще, что хоть лопату нам тогда удалось с собой унести: мы землянку за Баштанкой вырыли и жили там. Мне тогда всего семь лет было, но я прекрасно помню, как мне все время кушать хотелось, и как мои мама с бабушкой плакать не переставали.

   Тогда же, в страшных муках, умер сначала старший брат моей мамы Сергей, а потом, через некоторое время, от истощения умер и дед Дмитрий. В это же время пропала и наша соседка по дому - Соня. Она вечером вышла из землянки, и больше ее никто никогда не видел,… кто-то убил и съел ее, бедняжку - ей тогда лет восемь было. - После некоторого молчания, отец тусклым голосом добавил: - страшное это было время, обезумевшие от голода люди тогда человеческий облик теряли, они буквально охотились за детьми. 

   - Бандитов и идиотов у нас в стране всегда хватало,- по-прежнему отстаивая невиновность Советской власти в происходящем, непоколебимо твердил я тогда, - это все были перегибы на местах…

   Боже, как я был тогда глуп!

   А отец не стал со мной спорить и доказывать мне мою неправоту. Он понимал, что помимо его горькой правды, существует еще и другая, с которой ему бесполезно спорить, это та «правда», которая нужна государству, а сын его теперь государственный человек – будущий офицер Пограничных войск КГБ СССР.    

   …Пауза в разговоре с бабой Килей была продолжительной. Я влил в большой граненый стакан вино, выпил и, вновь обращаясь к ней, спросил:

   - Бабуся, а дальше, что было?

   - Дальше?.. – окунувшись в воспоминания, баба Киля вновь на несколько секунд замолчала, затем вновь продолжила свой рассказ: - А дальше, когда мы немного оклемались от голода, мы вновь светлое будущее продолжали строить – работали бесплатно в колхозе от зари до зари, как волы. При этом независимо от того, получали мы оплату за свой труд или нет, мы по-прежнему обязаны были платить государству бешеные налоги.  Но самое противное было даже не это, а то, что если мы вовремя не сдадим все то, что нам полагалось сдать в виде налогов, то к нам в дом мог запросто прийти любой комсомолец или член сельсовета и с целью взыскания недоимок обшарить весь дом. Он мог избить или забрать любого, а мог и из дома всю семью вместе с  детьми на улицу выбросить - за неуплату тех, установленных государством кабальных налогов, даже в лагеря людей отправляли, лет на десять. Бедные люди тогда в постоянном страхе жили и даже вынуждены были шепотом в домах своих между собой разговаривать, чтобы, ни дай Бог, борец за «народное» счастье какой-нибудь  не услышал их недовольство жизнью такой.

    Помню, как весной – до войны это еще было, зашла я к своему брату Сене – мужу бабы Веры, и с ужасом увидела его лицо: оно было все синим, а губы его были расквашены так, что он не мог даже рот открыть. 

   Оказалось, что в тот день он с уже опухшими от голода ногами работал на тракторе в поле – это был единственный трактор в нашем колхозе, а Сеня был у нас единственным трактористом, так вот, будучи голодным, он, когда шел домой после работы, решил зайти на ферму молока попить. И в тот момент, когда доярка налила ему в стакан молоко, и он поднес его к губам, в помещение вошел еще один борец за «счастливую» жизнь - активист местный, Шурка Марцинкевич. Моментально озверев, он сначала выбил из руки Сени стакан с молоком, а потом стал жестоко избивать его. Досталось тогда и доярке за то, что она народное добро разбазаривает. 

   - Боже,… Боже… - после продолжительного молчания, горестно раскачиваясь из стороны в сторону, вновь заговорила баба Киля, -  как же это нужно было этим строителям коммунизма людей своих ненавидеть,  что бы за стакан  молока так жестоко опухшего от голода  человека избить. А самое страшное было тогда то, что жаловаться на этих партийных активистов людям было некому  – это была власть наша.     

   - Как же вы жили?!  - не выдержав, восклицаю я.

   - Жили… - едко хмыкнула баба Киля,  нервно перебирая в своих натруженных руках кончик платка, наброшенного на голову.- Мы, внучек,  не жили – мы существовали, как бесправные рабы! Даже крепостные крестьяне раньше только по три-четыре дня на своих хозяев работали, а остальное время – на себя. А тут: от зари до зари бесплатно в колхозе, а потом – дома, чтобы было чем государству налоги оплатить, причем, помимо разного рода продуктов, еще и живыми деньгами…

   - А деньгами-то за что?! – с ужасом и удивлением спрашиваю я, – деньгами же вам зарплату не платили?..

   - А за то, внучек, что у нас рядом с домом есть огород, а в садочке  вишенки растут или яблоки… Государство считало своим правом: позволять или не позволять нам выращивать у дома фрукты и овощи.  К примеру, ты посадил фасоль, а к тебе пришли представители власти, пересчитали кустики и говорят: с тебя причитается столь-то рублей… потом кустики морковки пересчитали… потом – свеклу… потом - деревья…  А для того, что бы нам деньгами налог за это заплатить - нужно было эти деньги самим добывать: мы выращенное на огороде и в садочке должны были в выходной отвезти на рынок в Николаев и продать там.

   - Кошмар!.. Ну а денег-то вы там хоть много наторговывали?

   -  Ой, внучек, какие там деньги?!.. Огород возле дома – это же не плантация в поле… Выращенного на огороде нам самим хоть бы хватило, что бы с голоду ноги не протянуть. А для того что бы заработать деньги для уплаты налогов, мы вынуждены были себе во многом отказывать и вести на продажу в основном фрукты – без них можно было прожить, а без овощей - нет. Но самое страшное было даже не это,… страшным было то, что вырученных за продажу фруктов денег людям для уплаты налогов не хватало, и они, что бы меньше платить налогов, – вынуждены были фруктовые деревья в своих садах вырубать. Мы тоже несколько молоденьких деревцев срубили…

   - Какой ужас!..

   - Да, ужас… - Баба Киля натянуто улыбнулась. - Даже трудно себе представить, чтобы что-либо подобное раньше на Украине было,  ведь украинская хатка без фруктовых деревьев рядом – это уже не Украина, а тут - мы их сами, под корень… И, что удивительно: люди возмущенные такой жизнью, даже разговаривая между собой на улице, либо – не говорили вообще об ужасах такой жизни, либо - хвалили эту власть.

   - Почему?..

   - Почему?.. – баба Киля удивленно вскинула на меня брови. - Потому, что боялись за свою жизнь,… если, конечно, это можно было жизнью назвать.

   На глазах у бабы Кили сверкнули слезы и она, торопливо их смахнув, возмущенно проронила:

   - Я  же говорила тебе, что мне жизнь свою даже вспоминать не хочется, а ты все: «расскажи», да «расскажи»…

   - Бабуся, - я встаю и с нежностью обнимаю бабу Килю за плечи,- а кто же мне кроме Вас расскажет о той жизни, которую и в книгах не прочитаешь… Да и дети мои будут меня потом спрашивать: кто да, что? А я, что?.. Скажу –  я не знаю ничего?.. Извините меня за растревоженные неприятные воспоминания, но все же продолжайте, пожалуйста, рассказывайте мне: что дальше было?

   - Ой,- потупившись, тяжело вздохнула баба Киля и через мгновенье спросила меня: - На чем я остановилась-то? 

   - На том, что вы в Николаев ездили выращенное на огороде продавать…

   - Ну да… - вновь погрузилась в воспоминания баба Киля. Несколько секунд она сосредоточенно молчала, затем вновь продолжила свой рассказ. - Ездили мы в город на волах: после работы вечером в субботу мы выезжали из села и к утру приезжали в Николаев, на рынок. Там мы торговали, чем могли, а потом – назад, к утру понедельника мы приезжали домой и с утра шли на работу в поле. Вот так это происходило.

   - Ну а для себя вы в городе покупали что-нибудь,… ну, например, одежду какую-нибудь?

   - Что,… одежду?!.. – со злой иронией взглянув на меня, усмехнулась баба Киля. - А зачем нам нужна была одежда, что мы, люди, что ли?.. Нам можно было и без нее,… мы,  как оборванцы, тогда ходили, и питались мы, чем придется - от случая к случаю.  А в нашем сельском магазине можно было купить только макуху и мыло хозяйственное,…  даже спички там продавались поштучно – дефицитом они были, да и стоили они не дешево.

   Помню, как-то у нас тут в сарае, который сельским клубом назывался, к празднику Дня революции начальством решено было праздничный вечер устроить с песнями, стихами, викторинами и конкурсами разными... А перед этим,  Аня пришла со школы домой и говорит мне:

    - Мама, меня  назначили от класса принимать участие в конкурсе на лучшее штопанье чулок,… мне для этого нужны порванные чулки.

    Господи, а где же мне их взять?- отвечаю. Придумал же кто-то…

   Побежала я тогда к соседке, дай, говорю,  на время чулок порванный, я тебе завтра его заштопанным верну. Та на меня выпученными глазами уставилась: «Откуда у меня?»…

   Полсела я тогда оббегала, пока рваный чулок нашла.

   А Аня в тот вечер потренировалась и на конкурсе по штопанью чулок первое место заняла - за это ей как приз катушку черных ниток вручили – колхоз тогда на призы для школьников раскошелился. Вот так,  внучек,… твоей крестной мамке вручили катушку ниток, и ты не представляешь, как она тогда  этому радовалась!.. А ты говоришь: «Одежда»… Кстати, о нитках, - тут же понуро  усмехнулась баба Киля, - этим детям запрещалось даже узоры крестиком  вышивать – считалось, что таким образом  в их душах могут развиваться религиозные предрассудки,… да и крестики им запрещалось на груди носить.  

    Некоторое время баба Киля вновь напряженно молчала, размышляя над чем-то, затем натянуто улыбнувшись, она вновь заговорила:

   -  А еще я помню, как-то перед  войной, когда уже на почве осенние заморозки были, мы, женщины, на колхозном поле свеклу  убирали, и приехал к нам туда на бричке тогдашний председатель колхоза Белинский и с ним какой-то большой начальник был из города.

   - Что-то вы, бабы, - говорит он, - работаете очень медленно…

   А мы еле двигаясь задубевшими босыми ногами по мерзлой земле, говорим  ему: «Может, Вы в городе как-то поспособствуете, что бы нам какую-нибудь старую обувь  закупили в счет нашей будущей зарплаты, нам ведь даже на работу не в чем ходить?» А он нам знаешь, что в ответ сказал?.. – баба Киля на секунду задержала на мне свой возмущенный взгляд и тут же, с горечью в голосе, бросила: - Он нам сказал: «Собаки боси – живи  и  доси»

   Так босой я и ходила на работу, пока дед Ваня сам не научился делать из веревок обувь на деревянной подошве. В ней потом и я, и девочки мои в холодную погоду ходили. А в теплую погоду мы и на работу и дома ходили босяком…

   Помолчав какое-то время, баба Киля возмущенно добавила:

    -  Даже фашисты, когда нас рыть окопы гоняли, за это они нам зарплату марками платили, а тем, у кого не было обуви, они им, что бы производительнее работали, вместо зарплаты – башмаки на деревянной подошве выдавали…

   Эта неожиданная и обнаженная бабы Килина правда – буквально шокировала меня, и я, с недоверием в голосе проронил:

   - Ну, даже не знаю, бабуся, как на это и реагировать,… вроде бы как при фашистах не могло быть лучше…

   - Так-то оно так,… но ты просил меня рассказать о моей жизни, вот я тебе и рассказываю…

   Какое-то время мы сидели в молчаливом раздумье, потом я сказал:

   - Бабуся, а мне из истории партии, которую довелось в училище изучать, известно, что колхозникам не так уж и плохо в те годы жилось,… некоторые из них во время войны на свои денежные сбережения даже самолеты и танки для Красной армии покупали…

   Баба Киля после этих слов вскинула на меня свои старушечьи глаза и недоуменным взглядом несколько секунд смотрела мне в лицо.

   - Ты, внучек, сейчас пошутил или на полном серьезе сказал?.. – тихим голосом спросила она, не отрывая от моего лица своих глаз. По ней было видно, что она не в силах осмыслить произнесенное мною. Я тоже, почувствовав, что  сказал полную, но не придуманную мною чушь, почесал свой затылок и ответил:

   - Бабуся, я уже понял, что сказал глупость.

   Мы вновь, понурившись, какое-то время молчали.     

   - Ну а вы не пробовали бросить тут все к чертовой матери и уехать куда-нибудь подальше от этого ужаса - в Николаев, например? – вновь обращаюсь я к бабе Киле. - Все-таки пролетариям, я так думаю, полегче тогда жилось, да и деньги хоть какие-то им платили, а в трудные годы – карточки продовольственные им выдавали. 

   - Легко сказать: «бросить»… Во-первых: для того, что бы сломя голову куда-то бежать, тем более с детьми, – нужно что бы там было где жить. А во-вторых, сельским жителям паспорта не выдавались, а для проживания в другой местности требовалась прописка – без нее ни на работу, ни на учебу, ни на квартиру люди устроиться не могли - за нарушение паспортного режима в те годы можно было и на каторгу загреметь, лет на восемь.

   Вздохнув, я с возмущением в голосе замечаю:

   -  За каждую маломальскую провинность –  тюрьма,… что, других способов наказания людей в те времена не существовало?

   - Ну почему же не существовало?.. Я же тебе уже рассказывала, что людей и из дома могли запросто выгнать,… а могли и забрать все их имущество или избить до полусмерти. А что касается тюрьмы, то те люди, кого я знала и которых отправили в лагеря,  раньше пяти лет оттуда не выходили,… а кое-кто вообще оттуда не вернулся, - добавила она с грустной усмешкой.

   Какое-то время в помещении вновь висела напряженная пауза, затем баба Киля вновь заговорила:

   - Был у твоего деда Вани, внучек,  очень хороший друг – Пантелей Лебедев, они вместе воевали на стороне красных во время Гражданской войны.

   Жил Пантелей в своей землянке в районе Старого Водопоя и работал в литейном цехе на заводе, кажется, он тогда «Серп и молот» назывался, а сейчас он называется «Дормашина». Была у него жена Мария, она тогда в Николаеве на Аляудах на заводе по изготовлению извести работала, и было у них трое детей: два мальчика и девочка.

   Мы по мере возможности встречались с ними, и как-то в 1932 году мы поехали в город на рынок и решили к Пантелею в гости заехать.

   Приехали мы к нему домой, а там, в землянке, в полной нищете убитая горем Мария на топчанчике лежит, к смерти готовится.

   Мы стали расспрашивать ее, что да как, а она, захлебываясь в рыданиях, даже слова не может сказать.

   Оказалось, что Пантелей на заводе во время перерыва в курилке что-то нехорошее сказал, его тут же ночью арестовали и как врага народа в лагерь отправили. После этого Марию как жену врага народа на работе травить стали и тюрьмой угрожать, а детей ее, самому старшему из которых – Алексею, было всего-лишь десять лет, Леночке – восемь, а младшенькому, Толику – пять, у нее отобрали и в детдом сдали.

   Поохали мы с дедом Ваней, поахали, а потом я говорю ей:

   - Тебе, Мария, сейчас нельзя тут одной оставаться, будет лучше, если ты к своим родителям в село жить поедешь. – Они тогда где-то в Привольнянском районе жили, а сейчас – это Баштанский район. А она мне отвечает:

   - Некуда мне ехать, родителей моих раскулачили, и им самим жить негде.

   - Ну, тогда, говорю, поехали к нам – с нами жить будешь.

   - Нет, говорит, не хочу я больше так жить, помогите только мне до детдома добраться, хочу в последний раз детей своих увидеть.

   Помню, приехали мы в детдом – он тогда находился в том здании, что сейчас музей судостроения находится, зашли в помещение, а там детей, словно муравьев в муравейнике: плачут, тощие, грязные, оборванные…

   Стали мы заведующего просить, чтобы он разрешил Марии с детьми своими увидеться, а тот отвечает:

   - Не положено детям с врагами народа встречаться.

   Несчастная Мария волосы на голове рвала, в обморок падала, а тот уперся, как баран: «не положено», и все тут.

   С горем пополам уговорили мы ее к нам поехать. Приехали, стали уже думать, как нам дальше жить, заявление о вступлении в колхоз она написала, а буквально дня через три после этого напротив нашего двора бричка с двумя НКВДистами остановилась, зашли они к нам в хату, и один из них, видимо старший по званию, обведя нас строгим взглядом, спросил:

   - Кто тут из вас будет Мария Лебедева?