Гнет

   Люди, у кого еще были силы, бежали отсюда, куда глаза глядят. Мы тоже хотели бежать, да некуда нам было,… мучились мы у себя дома и худыми, как щепки, были. Но, слава Богу, пережили мы тогда тот ужас – коровка наша спасла нас.

   И как только мы после этого голода стали приходить в чувство, Советская власть придумала как нам еще больнее сделать: с 1929 года по селу покатилась волна «коллективизации», а если говорить другими словами: «раскулачивание».

   Это были страшные времена. Беда не обошла стороной и наш большой род. Сначала представители «народной»  власти вместе с вооруженными солдатами пришли к родителям твоего деда Вани - к деду Климу и бабе Наташе. Они на деда Клима давно зуб точили: жил он в доме лучшем, чем у других,  да и в колхоз он не хотел вступать. Так вот, зашли в его дом члены комиссии по раскулачиванию, как к себе домой, и объявили: «Все твое имущество, гражданин Иванцов, согласно постановлению комиссии - конфисковано и с сегодняшнего дня принадлежит трудовому крестьянству».

   - А я, по-вашему, что, крестьянство, не трудовое что ли? – возмутился дед Клим. – Или, может быть, дети мои за Советскую власть кровь не проливали?

   - А ты себя за спину детей не прячь,… ты – жирующий кровосос, - ответили ему представители Советской власти и потребовали, что бы все, проживающие в этом доме, немедленно покинули его.

   Рассказывать, что там тогда творилось, - потупившись, слабым голосом проговорила баба Киля, - я вряд ли смогу,… скажу только, что в тот момент дома были  дед Клим, баба Наташа, покалеченный на Гражданской войне их сын Петя с женой Катей и двумя маленькими детьми. А остальные, проживавшие в этом доме, уже взрослые их дети: Вася, Коля и Маша, были в это время на работе в поле. Так вот, даже не смотря на то, что твой дед Ваня и его брат Петя воевали на Гражданской войне на стороне красных, и оба были тяжело ранены - не помогло их семье от раскулачивания… Они все вместе тогда в ногах у членов этой комиссии валялись, умоляли не выгонять их из дома. Да куда там: солдаты за шиворот, и пинками под зад за ворота их всех повыбрасывали…  

   Остались они тогда только в том, что на них одето было. Дед Клим, ему тогда уже 67 лет было, через день после этого в нашей хате умер – не выдержало у него сердце. Перед этим он долго плакал – ему было очень обидно, что какие-то мракобесы в течение одного часа забрали все то, что он вместе со своей большой семьей десятилетиями каторжным трудом наживал. Причем богатым он никогда не был,… ну,  была у  него тогда  лошадь и две коровы,…  ну дом – по сравнению с другими хатами, у него был лучше... Но в нем всего-то было две комнаты и коридорчик с кухней. А жили тогда в нем, как я уже говорила, кроме деда Клима и бабы Наташи, еще четверо его взрослых детей и жена Пети с двумя маленькими детьми.  А израненный на Гражданской войне Петя, когда его семью выбросили из того дома,  был морально просто раздавлен,… он ни как не мог дойти своим умом: за что он воевал? За что он угробил свое здоровье и как ему теперь со своей семьей дальше жить?!..

   Потом  в двух комнатах того дома  четырехлетняя сельская школа была: твоя, внучек,  мама  и Анюта туда в школу ходили, и каждый раз, приходя с той школы домой, они вспоминали, как они туда к деду Климу и бабе Наташе в гости ходили. Они своим детским умом ни как не могли понять, почему теперь в том доме школа и почему дедушка Клим вдруг умер, а бабушка Наташа плачет все время. А школа была там долго: уже после войны – в 60-х годах, решено было ее разобрать и из того камня построить новую школу, ту, что сейчас на горе стоит. Конечно, как и следовало было ожидать в таких случаях – черепицу с того дома начальство украло, часть камня - тоже растащили те, кто имел к нему доступ…   

  Потом раскулачили старшего сына деда Клима – Гришу. Он после того, как раненным вернулся с первой мировой войны 1914 года, жил отдельно в своей небольшой хатке напротив отцовского дома. Собрав свои пожитки, он вынужден был вместе со своей семьей перебраться к своему  младшему брату Васе, но спустя месяц и того тоже раскулачили. Причем его чуть не расстреляли,… он стал сопротивление оказывать пришедшим к нему активистам, и его сначала избили сильно, а потом за дом потащили и к стенке поставили. В него несколько раз выстрелили, но, к счастью, пули выше  головы пролетели. Скорее всего, его таким способом  хотели попугать. Хорошо еще, что его не арестовали.

   Потом и он со своей семьей, и Гриша – его старший брат, со свей семьей, сначала перебрались жить к их двоюродному брату Вите, а потом они вырыли землянки за селом и там жить стали.

   У Гриши было пятеро детей. Во время голодовки - в 1933 году, у него сначала умерла его жена Ира, а потом, когда он и его дети уже тоже  находились на грани голодной смерти, он, что бы спасти хотя бы своих младших детей - Аню и Колю, отвез их в Николаев и сдал в приют. И уже после голодовки, когда ему и его трем старшим детям: Мусе, Наде и Марусе чудом удалось выжить, он поехал в Николаев, что бы забрать своих младших детей из приюта, но ему там сказали, что его дети умерли. Он от горя чуть рассудок не потерял, и это было просто чудо, что он не натворил тогда глупостей.  Решив бежать подальше от  этого проклятого места, он в 1935 году уехал на Донбасс и там  работал на шахте шахтером, он там и умер вскоре.

   Младший брат деда Вани - Вася, после раскулачивания - в нашем селе в землянке еще какое-то время жил, а потом, после голодовки, он со своею семьей в Николаев выехал. Там ему как-то удалось пристроиться, и он там жил до 1944 года, до тех пор, пока наша армия Николаев не освободила. В это время он был отправлен на фронт и там он пропал без вести. У него остались тогда трое детей: Вася, Боря и Леночка – сейчас они в Николаеве живут.        

   А искалеченный на Гражданской войне Петя, после того, как его вместе с его семьей из отцовского дома выкинули -  у нас жил, пока мы помогали ему землянку на краю села строить. Там он, инвалид и герой  Гражданской войны, и жил потом,  пока уже во время войны - в 1944 году,  пряча в своей халупе от немцев двух наших раненных солдат, не был  вместе с ними застрелен. У него осталась тогда  жена Катя с двумя дочками: Верой и Дуничкой.

   Последний брат деда Вани - Коля, после раскулачивания тоже за селом землянку вырыл, и жил там со своей семьей. Он был самым грамотным в семье Иванцовых – окончил в Ковалевке ту четырехлетнюю школу, о которой я тебе говорила. Работал он сначала в нашем  колхозе учетчиком, а затем, после того, как  вовремя голодовки - в 1933 году, умер от голода его единственный сын – тоже Коля, он со своей убитой горем женой  Юлей  выехал из села. Он долго мыкался в поисках места жительства и, в конце концов, ему удалось обустроиться в Крыму. Там у него родилось двое детей: Боря и Валерик, там он и жил до начала войны.

   Работал Коля бухгалтером на рыбоперерабатывающем заводе. А когда война началась, его на фронт наши забрали, и он защищал Севастополь. Тогда же очень много наших солдат в плен к немцам попало - Коля тоже в плен попал. А когда немцы колонну с пленными солдатами гнали куда-то в лагерь, ему и еще нескольким нашим солдатам ночью удалось сбежать, и он сюда, к нам в село пришел. Нам удалось скрыть от румын, что он воевал и был в плену, и он жил тут до 1944 года, до тех пор, пока наши войска к нам в село не вернулись.

   Помню, когда он пришел сюда к нам и ночью в дом постучал, мы его еле узнали: он от истощения на ногах еле стоял. Болел он после этого долго и даже в Ковалевской больнице при румынах лежал. К счастью, ему удалось тогда выжить, но здоровье его было очень плохим. А спустя где-то месяца три, после того, как он к нам сюда пришел, и его жена  Юля со своими двумя  маленькими детьми на самодельной тачке  к нам с Крыма пешком пришла. Сначала они жили у нас, а потом румыны вернули им отцовский дом, отнятый у деда Клима Советской властью в 1929 году, а школу румыны перенесли в другое место. Но долго радоваться жизни в своем доме Коле не довелось: в 1944 году, когда вернулась Советская власть, она вновь вернула в тот дом школу, а его, еле живого, вновь отправили на фронт. Он был ординарцем у командира полка и погиб в Венгрии, прикрыв его своим телом от осколков  разорвавшейся рядом бомбы.

   Помню, мамка твоя всем нам письмо читала от того командира, он благодарил бабу Юлю за спасенную Колей ему жизнь и надеялся, что Колины дети вырастут достойными своего отца. Коля посмертно был награжден орденом, а каким – я не помню.

   А его жена  Юля с двумя маленькими детьми Борей и Валериком еще какое-то время в коридоре той школы ютилась, а потом ее и оттуда выгнали. Причем представители власти нашей Советской просто взяли ее торбы с одеждой, вынесли на улицу и сказали ей: пошла вон отсюда!

   Помню еще, двоюродный брат твоего деда Вани - Фисенко Василий Тимофеевич, он до войны в Новой Одессе в Районо инспектором работал, а после освобождения села - в Ковалевской школе украинский язык и украинскую литературу преподавал. Так вот он после войны написал куда-то вверх письмо, в котором излагал несправедливость, проявленную в отношении бабы Юли, которую вместе с детьми власть наша Советская из той школы выгнала. Прошло после этого недели две, и его с работы сняли. Он потом боялся даже дома ночевать: все ждал, когда его арестовывать придут. Опасаясь ареста, он в поисках справедливости даже пешком в Киев ходил. И, к счастью, его не арестовали тогда, но и в школе за то, что он защищает бывших раскулаченных, ему работать не разрешили - его определили работать в колхозный сад садовником.

    В ту зиму баба Юля вынуждена была жить у нас, а весной мы помогли ей отремонтировать ее старую землянку, и она с детьми туда жить перебралась. В той землянке она жила до середины пятидесятых годов, до тех пор, пока она - женщина очень красивая и умная, не вышла еще раз замуж. Ее новый муж – тоже Коля, помог ей воспитать ее детей и сумел пристроить старшего ее сына - Борю, в Николаевское мореходное училище. Сейчас Боря уже на пенсии – он был моряком дальнего плавания, а младший его братик - Валерик, умер рано – видимо, здоровье его подкосилось от такой жизни.

   Я молча, с открытым ртом слушал рассказ бабы Кили, а в душе у меня от злости кипело. Я ни как не мог дойти своим умом: как наша родная Советская власть для того, чтобы осчастливить свой народ,  могла так цинично и жестоко издеваться над этим же своим  народом. Как только люди сносили все это,…  и вообще, как они позволили этой власти так издеваться над собой?!.. 

   - Бабуся, - не в силах сдерживать себя, спрашиваю я, - когда наши представители Советской власти выгоняли бабу Юлю с детьми из ее же собственного дома, они что, не знали о том, что ее муж на фронте находится и что он с оружием в руках защищает эту же - Советскую власть?.. Что он, наконец, жизнь свою отдал за нее?!

   Баба Киля подняла на меня свои глаза, и я в них увидел  обиду и удивление.

   - А ты что же, внучек, - тут же спросила она меня в упор, глядя мне в лицо, - считаешь, что это обстоятельство могло как то повлиять на желание наших властей выбросить из дома семью бывшего раскулаченного?.. Тут только в нашем селе, знаешь, сколько было таких, как баба Юля?..  - После небольшой паузы баба Киля с горечью в голосе добавила:  Веру – жену моего погибшего на войне брата Сени, с четырьмя малыми детьми на руках тоже из дома наших  родителей, что ему румыны в 1941 году вернули – наши, когда вернулись в село, на улицу выкинули,…  вот кого тебе, внучек, надо было бы порасспрашивать о жизни… Как она, бедняжка, без мужа с четырьмя детьми на руках смогла во время голодовки в 1947 году выжить и детей своих вырастить – одному только Богу известно. Помню, она, как щепка, в лохмотьях на прополку кукурузы в колхоз ходила, а дети ее маленькие, самой старшей из которых  – Анечке, тогда всего лишь 12 лет было, помогать ей на поле приходили, и тоже, голодные, вместе с нею, траву съедобную по балкам выискивали, что бы покушать. Нет, внучек, - баба Киля вновь взглянула на меня взглядом наполненным гневом и болью, - ни душераздирающие женские слезы, ни малые дети на руках, ни похоронка на мужа - ни что не могло остановить нашу «родную» Советскую власть от желания, как она тогда считала, «восстановить справедливость». Женские слезы от такой справедливости реками лились, и жаловаться им было не кому.  

   После этих слов баба Киля замолчала. Я тоже молчал.  Мне было обидно, больно и противно. Молчание длилось долго.

   - Бабуся, а мама деда Вани – баба Наташа, после того, как умер дед Клим, она у вас жила? –  вновь возвращаясь к нашему разговору, спросил я бабу Килю.

   - Да,- уходя мыслями куда-то вовнутрь, после небольшой паузы вновь продолжила свой рассказ баба Киля, - после того, как умер дед Клим, она жила с нами тут - в этой хате. Но, в 1932 году, когда уже стало невыносимо трудно с едой, баба Наташа в надежде, что у ее дочери Анюты будет с продуктами полегче, пошла пешком к ней,  в село Новониколаевку. Мы отговаривали ее, говорили: проживем как-нибудь, но она, видимо от жалости к нам, не послушалась. А тогда уже стояла прохладная осень, и ее в дороге застал дождь. Сильно промокнув, она простудилась, а лечиться тогда было не чем, и, спустя три недели после этого, она умерла от воспаления легких. Дочь ее самая младшая - Маша, после раскулачивания деда Клима и бабы Наташи сначала жила тоже тут, с нами, а потом мы ей помогли вырыть землянку и она жила там одна. Работала Маша дояркой на ферме в колхозе. А во время голодовки  в 1933 году, она  чудом выжила, но оправится от истощения так и не смогла: сначала она полностью потеряла зрение, а потом, спустя год, она умерла. А Анюта, к которой пошла тогда баба Наташа, из рода Иванцовых, прожила дольше всех. Но радостной ее жизнь тоже не назовешь: муж ее  Митя, с войны живым вернулся, но обе его руки были ампутированы выше локтей, и долго он не прожил, а из ее троих детей в живых после голодовки  в 1933 году, выжил только ее средний сын Юра, он потом окончил Одесское мореходное училище и долго работал на кораблях дальнего плавания. Сейчас он живет в  Одессе.

    После раскулачивания родителей и родных братьев твоего деда Вани, спустя где-то недели две, начались проблемы и с моими родителями: их тоже раскуркулевать стали. Я как раз была  у мамы в их хате, когда бригада комсомольских активистов, прибывших из Николаева на подмогу к свирепствовавшим тут у нас в Ткачевке ковалевским, так называемым «шукачам» - к ним в хату завалилась. Руководила ковалевскими «шукачами» тогда ярая коммунистка, фамилии я ее не помню, а звали ее Грунькой, многим она тогда в нашем селе жизнь покалечила, стерва! Я до сих пор ее наглые глаза  перед собой вижу.

    Тогда, в доме у папы с мамой жили  их младший сын Вася, Федя и старший их сын  Сеня с женой Верой и двумя маленькими детьми. Это о ней я тебе рассказывала: как наша Советская власть, после того как  вернулась сюда в 1944 году, ее вместе с четырьмя  детьми из этого же, их собственного дома, отданного им румынами, выгнала.       

   Так вот, сначала эта Грунька и вожак той комсомольский банды, сморчок лет двадцати, потребовали от папы с мамой, что бы они все драгоценности и зерно сдали.

   Папа сказал, что в доме уже ничего нет, так они стали ему расстрелом грозить,  при этом пистолетом перед лицом  махать.

    А что им уже тогда сдавать-то было?!.. Корову у них к тому времени уже забрали в колхоз, кабанчика – тоже; почти все зерно, что у них оставалось еще с прошлого года - шесть мешков, еще месяц назад эти борцы за Советскую власть подчистую из сарая выгребли и унесли.

   Сказал папа им - не лютуйте, что нет уже в доме ничего, что мы скоро с голоду ноги протянем… Так нет, подскочила та гнида в косынке красной  к папе и кулаком ему прямо в лицо!..

   Замолчав, баба Киля быстро заморгала своими старушечьими глазами, и в них навернулись слезы. У меня тоже от злости перехватило горло, мне стало трудно дышать, а голос внутри в бешенстве завопил: «Ох, если бы я мог»… Но, что я мог? Я мог только слушать и от возмущения сжимать кулаки. А баба Киля, с трудом справившись с волнением, сдавленным голосом продолжала: 

   - В тот день они всю землю вокруг дома и на огороде лопатами изковыряли, в доме и на чердаке все перерыли и даже в туалете они дерьмо ведрами черпали - драгоценности и деньги искали,  падлюки.

   Когда эти строители коммунизма ничего не нашли, они папу бить стали, его младший сын  Вася защищать отца бросился, так они его тоже избили, скрутили и увели. Неделю мы его не видели и думали, что больше никогда не увидим, но он вернулся, весь избитый и подавленный. А на следующий день  их всех из хаты выбросили. Ничего им взять с собой не разрешили, хорошо, что мы хоть успели за день до этого их швейную машинку «Зингер» забрать…

   Боже, что тогда творилось!..

   А Вася, бедняжка, всегда такой сияющий и цветущий парень, после того, как его избили тогда и из дома на улицу выбросили, несколько дней совершенно разбитый по улицам села бродил – видеть он никого не хотел, а потом он руки на себя наложил - повесился  ночью на ветке акации. Это такое горе было…

   Дело в том, что через неделю после того,  как его из дома выбросили и избили, свадьба должна была у него быть. Он готовился к ней, мечтал о семье, работал, а остался только в том, что на нем одето было, и жену свою молодую ему уже приводить некуда стало.  А девочка его - Дуня,  после этого тоже чуть себя жизни тогда не лишила – ее родители в саду чудом с петли успели снять,… она, как потом оказалось, беременной была, бедняжка. Вскоре у нее сын родился – Витя. После того, как наши войска освободили село в 1944 году, он с друзьями – мальчишками такими же, как и он, снаряд неразорвавшийся разбирать стал – их после войны много вокруг села валялось. Снаряд тот разорвался, и несколько детей тогда погибло, а Витя  без ног остался. В конце 40-х годов, Дуня с Витей пошли жить куда-то в Новоодесский район – там сестра ее жила, больше я их никогда не видела.

    А  двоюродный брат деда Вани и крестный отец твоей крестной мамки – Коля Писаренко, видя, что вокруг творится и чувствуя, что не сегодня - так завтра представители «народной» власти и к нему доберутся -  бычка своего годовалого зарезал, что бы побыстрее съесть его.  Он всем родственникам разнес по кусочку мяса, а на следующий день его не просто раскулачили - его еще и арестовали за то, что он не позволил своему бычку стать колхозной собственностью.  А у него жена  Маня тоже тогда беременной была и двое детей маленьких… Боже, как она тогда кричала… ее от брички, в которой увозили Колю, еле оторвали тогда. Она в истерике билась, а люди ей ни чем помочь не могли - они даже вслух выражать свое отношение к происходящему не могли – боялись, что и их тоже арестуют. После ареста Коли,  Маня какое-то время  у его родного брата – Васи, жила, а потом она вместе с детьми пошла к своим родителям жить в село Арделево. А в 1933 году, как я потом узнала, умерли они там все от голода. Колю мы тоже больше никогда не видели. А хорошим Коля парнем был… До женитьбы он был первым парнем на деревне, он на гармошке играл и пел очень хорошо – все наши сельские девчата в него влюблены были, и даже завидовали Мане, когда Коля на ней женился. И разве мог тогда кто-либо представить, что эта счастливая семья из-за бычка, которого Коля не захотел отдавать в колхоз, будет полностью уничтожена... и кем?..  

   Под тяжестью болезненных воспоминаний и пережитого кошмара, губы бабы Кили  задрожали и она, опустив глаза,  несколько секунд горестно раскачивалась из стороны в сторону. Но через минуту, словно подталкиваемая какой-то внутренней силой и желанием освободиться от накопившейся в душе горечи, она вновь горячо заговорила:

   - Несчастные люди, внучек, были тогда так унижены этой «народной»  властью и озлоблены, что готовы были за вилы браться. Столько страданий вокруг было, столько горя и слез, что сейчас людям это даже представить невозможно.

   У моих родителей после того, как их выгнали из хаты и повесился Вася, тоже глаза от слез не просыхали. И они еще какое-то время надеялись на то, что там – наверху, власть, которую называли «народной» разберется по-справедливости и  вернут  им хату, ведь такого еще никогда не бывало, что бы просто так, ни за что взять и выгнать людей из их же собственной хаты на улицу, даже детей… Но, чем дольше они смотрели на происходящее в селе, тем больше убеждались в том, что власть коммунистическая уничтожает людей осознанно, с определенной целью, и уже тогда они стали понимать - с какой, только сделать они уже ничего не могли.   

   Боже, Боже…

   А после того, как их выгнали из хаты, они какое-то время  тоже жили тут, с нами. И кроме них, меня, деда Вани и двух наших детей, еще мой брат Федя, баба Наташа, ее дочь Маша и сын Петя с женой и двумя маленькими детьми в этой вот хате тогда ютились,… тринадцать человек покатом в одной комнате на полу тогда спали.

   Потом для Пети, Маши и мамы с папой мы землянки на краю села вырыли, и они туда жить перебрались, а Федя в село Гребенники к брату Родиону жить пошел.    

   Вот так, внучек, в те годы Советская власть приобщала людей к новой жизни. Нескольких человек с нашего села, не пожелавших «жить счастливо» и пытавшихся сопротивляться этому – расстреляли, и к 1930 году в колхоз вступили все жители нашего села,…ну и мы, естественно - а куда нам было деваться:   корову, кормилицу нашу, Миланку,  в колхоз забрали, все зерно наше - тоже…  

 А перед этим, помню, собрали нас,  жителей села у сельской управы, и там, среди наших местных активистов - несколько приезжих начальников было. Сначала они нам что-то про царя рассказывали и про мировой империализм, а потом они нам показали портрет  мужика какого-то волосатого и сказали, что этот мужик создал коммунистическое учение, по которому нам предстоит жить дальше, и что зовут его - Карл Маркс. Потом нас спросили, согласны ли мы, что бы наш колхоз назывался его именем… Кто «за», сказали нам - поднимите руки.

   Мы – подняли.

   Потом перед нами выставили уже живого мужика какого-то и спросили: «Кто за то, что бы он был вашим председателем колхоза?».

   Мы вновь проголосовали «за».

   Вот так, внучек,  начиналась наша новая, социалистическая жизнь.  Меня после этого определили работать в поле – полеводом, а деда Ваню определили работать на конюшню.  

   Работали мы в колхозе от зори до зори по двенадцать – четырнадцать часов в сутки, и все бесплатно: «палочки»  нам тогда вместо зарплаты в учетный журнал за каждый отработанный в колхозе день ставили – «трудоднями» они назывались. А если ты, к примеру, не выполнил дневной план по прополке кукурузы – а это  до 35 соток в день, то даже эту палочку тебе не поставят. Плохо ты себя чувствуешь или хорошо, это никого не интересовало: план был один для всех, и попробуй его не выполни.

   А в конце года, после того, как колхоз рассчитается выращенной сельхозпродукцией с государством, остатками этой сельхозпродукции уже и с нами, колхозниками, за каждую «палочку» колхоз  расплачивался: в лучшем случае несколько мешков зерна нам выдавали. А бывало и так, что ты весь год бесплатно проработаешь, а в конце года в конторе какие-то перерасчеты сделают, и получалось, что ты колхозу еще и должен что-то. Кроме этого, нам еще и налоги неподъемные установили, и попробуй их государству не отдай…

    В конце 1931 года, я как сейчас помню, к нам во двор представители власти зашли и молча прямиком в сарай направились. Я за ними, а они, ничего мне не говоря, стали все три наших мешка с кукурузой из сарая выносить,… причем даже и тот мешок, что мы для посева на следующий год планировали.

   Помню, вцепилась я в тот мешок, кричу – не отдам, а они сначала пытались тот мешок вырвать из рук моих, а потом стали избивать меня. Они меня тогда так отдубасили, что я дня два на ноги встать не могла. А дед Ваня в тот день на работе был, и когда он после работы вечером пришел домой и увидел меня избитой, чуть глупостей не натворил. Он за топор схватился, и мы его тогда еле удержали от греха. Я до сих пор с ужасом вспоминаю тот день, ведь если бы мы не смогли деда Ваню тогда удержать, то больше бы мы его никогда не увидели. А он в тот день даже плакал от злости и беспомощности своей.   

   А зимой этого же года – голод уже стучаться в наши двери начал. Но его еще не было: мы хоть и очень сильно недоедали, и не было у нас в селе, мягко говоря, «прежнего энтузиазма» в работе, но весной 1932 года мы в колхозе поля засеяли. Конечно,  посевные площади из-за недостатка посевного материала, который еще прошлой осенью был вывезен куда-то из колхоза,  были существенно сокращены, но урожай у нас в колхозе  был нормальным, во всяком случае он позволял нам прожить 1933 год без голода. Но этого не случилось: наша «народная власть» - как она сама себя тогда называла, действовала тут у нас, как оккупант на захваченной территории: выгребала  все до последнего зернышка, причем  не только из колхоза. По домам ходили специальные отряды и забирали у людей  все, что у них было: и  зерно, и картошку, и яйца, и свеклу, и сухофрукты,… ну абсолютно - все!..  Нам запрещалось даже для себя муку молоть.

   - Почему?! – удивился я.

   - Не знаю, почему… - баба Киля пожала плечами и после некоторого раздумья, добавила: - Наверное, там наверху кому-то не очень-то хотелось, что бы нам было из чего хлеб выпекать…

   Пускай Господь милует,… что нам тогда пережить довелось, наверное, только ему одному  известно!

   Вновь замолчав, баба Киля горестно закачалась из стороны в сторону.

   - Помню, уже поздней осенью 1932 года, под вечер, к нам в дом постучали, причем так постучали, что аж хата вся затряслась, – продолжала баба Киля, найдя в своей памяти еще одно, неповрежденное временем, тягостное событие, - дед Ваня тогда открыл защелку в двери и к нам в хату ввалился  Шинкарчук - активист местный  и с ним еще несколько его прикормленных ублюдков было.

   Приехал он к нам в село Ткачевку со своей семьей еще до революции, и еще мальчишкой вместе с отцом своим он коров наших сельских в плавнях пас. Они жили бедно, в конце  улицы, и когда он проходил мимо нашей хаты, нам его всегда так жалко было,… давали ему, что могли, и не только мы… А потом, после революции, его словно подменили.

   Он ходил в кожаной тужурке, в каких тогда комиссары ходили, и принимал активное участие в  «раскулачивании» тех людей, кто жил немного лучше других. Вел он себя в селе так, словно он тут царь и бог - многих он тогда людей из домов своих повыбрасывал.  

   Так вот, зашел он сюда,… вон там он стоял, - баба Киля, вяло махнув рукой, показала в открытый дверной проем, ведущий в  коридор, - и стал требовать, что бы мы ему имеющиеся в доме продукты, золото и деньги сдали. А если не сдадите по-хорошему, - говорит он, шаря своими наглыми глазами по комнате, - то будет по-плохому:  я вас всех из хаты выкину. 

   - Боже! Боже!.. – баба Киля сжалась вся и на какое-то время замолчала, затем, взяв себя в руки, она продолжила:

    Я  тогда готова была его убить, гадину! Было у меня желание за вилами сбегать, да куда там - силы мои уже на исходе были. Слезы только от беспомощности по щекам текли… 

   Перерыли они тогда у нас в хате все вверх дном, даже комнатные цветы из горшков повырывали, сволочи - драгоценности искали… Они тогда готовы были и крошки хлеба со стола собрать и унести, лишь бы нам не достались, только не было у нас этих крошек - корой акаций мы уже тогда, как свиньи, питались да мышей, пока двигаться могли, ловили - я их вкус до сих пор помню.

   Рылись они  у нас в хате до поздней ночи. И представь, - уже обращаясь ко мне, баба Киля горько усмехнулась,- с пустыми руками они тогда все равно не ушли: вытащили они из дома нашу швейную машинку «Зингер»,  а потом Шинкарчук  ко мне подошел.

   - А это у тебя что? – он подбородкам указал на мои золотые сережки, которые папа с мамой мне на свадьбу подарили.

   - Как, что?.. – еле проворочала я одеревеневшим языком, с испугом и злостью подумав: «Какая же я дура! Как же я раньше не догадалась снять и спрятать их куда-нибудь подальше, а еще лучше: на продукты где-нибудь обменять»…

    А тот, протянув свою волосатую руку, схватил сережку и до боли в ухе ее, выворачивая, сквозь зубы зарычал:

   - Что вот это?! Вот?!.. Вот?!.. Вот?!

   Дед Ваня не выдержал тогда, бросился он на Шинкарчука, и в хате драка началась. Я от греха подальше сняла с себя те сережки и кричу ему: «На, возьми!!!»… А Шинкарчук и прихлебатели его уже остановиться не могли: били они тогда деда Ваню минут десять. Он после этого больше месяца руку не мог поднять – вывихнули ему тогда руку, да и лицо у него все распухшим долго было. Хорошо еще, что его не забрали тогда…

   Там, в хате, - обращаясь ко мне, сказала баба Киля,-  висит мой портрет – это я сразу после свадьбы в Николаеве сфотографировалась, мы тогда с твоим дедом Ваней туда на рынок дорожками торговать ездили. Так там, на той фотографии я в тех сережках… Красивые были сережки,- потупившись, тихим голосом добавила она. Некоторое время она молчала, затем, обращаясь ко мне, вновь заговорила:

    Представляешь, внучек, вокруг села на полях колосится пшеница, которую мы же сами и посадили, и которою нам, даже умирая от голода, трогать, было нельзя. «Это для рабочего класса, – постоянно говорили нам, когда мы, уходя с поля домой, выворачивали перед охранниками свои карманы, - он, дескать, нам светлое будущее строит». А люди тогда, не в силах дождаться этого светлого будущего, уже мучаясь от голода, по ночам на эти охраняемые поля, как к врагу за линию фронта с ножничками вынуждены были ходить. И не дай Бог охранникам попасться: за срезанные колоски или за жменьку зерна в кармане немедленно уголовные дела возбуждались, и этих голодных людей к расстрелу приговаривали,… в лучшем случае - к десяти годам лагерей.

   А к осени 1932 года из колхоза уже не только все фуражное зерно нового урожая было вывезено, но даже посевной фонд, приготовленный для следующего года, со складов увезли куда-то.

   Боже,… Боже…

   Этой же осенью мы все крохи от макухи, что раньше корове давали - в сарае поподбирали, и кошку нашу Мурку съели, – вновь тихим голосом заговорила баба Киля, -  а потом мы и до нашей собаки Жучка добрались. Мы ели бурьян, листья и кору, содранную с деревьев, варили  лободу, собранную в полях, лягушек и крыс,… все, что двигаться могло, мы тогда ели, но все равно мы быстро слабели.

   А на работу, даже тогда - попробуй не выйди,… - возмущенно бросила баба Киля. – За не выход на работу  такие жестокие санкции были установлены, что век потом не расхлябаешься, если вообще в тюрьму не посадят «за тунеядство».  

   Хотелось бросить тут все к чертовой матери и уехать куда глаза глядят – да куда там: в Ковалевку еще можно было пойти, а на выезде из нее – в сторону Николаева, милицейский вооруженный кордон выставлен был -  задерживали там каждого, кто пытался из этого ада вырваться и назад, в село, возвращали. При этом людей строго предупреждали: «Еще раз попадетесь – расстреляем!»

   Складывалось такое впечатление, что нас тут кто-то специально решил голодом уморить. Только мы не могли понять: за что?! Чем мы перед государством провинились? И мы тогда еще не знали, что весь народ Украины, точно так же, как и в нашем селе, от голода  вымирал.  

    Помню, уже зимой 1932 года сам председатель колхоза по домам ходить стал и тех, кто еще мог хоть как-то двигаться, со слезами на глазах уговаривать, на работу выйти - на ферму. Говорит: коровы не доенные стоят, орут…

    Спрятала я тогда на теле грелку для молока, укуталась тряпками и поползла на ферму, думаю: вдруг удастся  немного молока домой принести. Прихожу я туда, а там, в занесенном  снегом коровнике, худющие коровы почти по вымя в замершем навозе стоят и орут они дико. Отыскала я нашу корову Миланку, а она вся грязная и худющая в коровнике стоит, вымя ее распухло - смотрит она на меня своими большущими глазами, а в них слезы,… так мне ее жалко стало!.. Обняла я ее за шею и так и стояли мы  вместе, плакали. А она мне тогда так и не далась подоиться – к вымени ее дотронуться было невозможно, больно ей было.  

   Потом, когда эти коровы с голоду уже дохнуть стали, руководством колхоза было решено: оставшихся коров на мясо забить.

    - Представляешь, внучек, - обращаясь ко мне, вновь горячо заговорила баба Киля, - люди у нас в селе к тому времени уже от голода пухнуть начали, а  мясо с тех коров наших стали отправлять куда-то.

   Доведенные до отчаяния мы, бабы, чуть было не взбунтовались тогда.

   Все началось с того, что мы, собравшись на улице, стали друг другу на жизнь свою жаловаться, потом кто-то сказал, что за жизнь своих детей мы обязаны бороться. После этих слов мы, словно очумевшие, стали по хатам за вилами разбегаться. И это просто чудо, что мы самосуд над нашим руководством тогда не учинили - мужья наши остановили нас. Вернее, остановила нас мысль о том, что всех нас в Сибирь после этого отправят,  и дети наши голодные без матерей останутся. 

   Повырывали мужчины из рук наших тогда вилы, и мы с пустыми руками  к председателю колхоза пошли.

    Помню, пока дошли мы до конторы, многие женщины от слабости уже на ногах стоять не могли,… они буквально заползали в кабинет председателя колхоза. 

   Стали мы просить его:

   - Ну, дай нам хоть по кусочку мяса в счет будущей оплаты, ведь, это же наши коровы…

   - Нет, нельзя, - отвечает он, – наш колхоз еще план по заготовкам мяса не выполнил.

   Разорвать мы его от злости готовы были.  Говорим ему:

   - Да черт с ним, с планом,…  дети-то наши уже от голода пухнуть начали.

   - Нет, - говорит он,- не могу я план не выполнить, - и бумагу нам под нос тычет. - Вот,- говорит он, - почитайте: это из района прислали…

   Была тогда среди нас одна грамотная женщина, взяла она эту бумагу и в слух читает: «…за невыполнение плана заготовок по хлебу и мясу осуждены на десять лет председатель соседнего колхоза, главный агроном и главный зоотехник... Предупреждаем…»  

   После этого мы уже не знали, что нам и делать. А председатель колхоза, чуть ли не плача, бормочет:

    - Поймите меня, бабоньки – не могу я… у меня же ведь тоже дети есть…

   Ну, что тут поделаешь?.. Ни с чем мы домой пошли. Ну, думаем: вот и конец нам всем пришел. И действительно: зимой 1932 года односельчане от голода уже вымирать начали,…возле нашей хаты, за муром, дети мертвые валялись, и их убрать некому было. Почти в каждом доме тогда люди от голода пухли, а у родственников не было даже сил, что бы умерших людей на кладбище отвезти - так они дома и лежали.