Помоги проекту - поделись книгой:
Читателю от автора:
Содержание повести «Гнет» основано на рассказе моей бабушки: Иванцовой (Резниченко) Акулины Гавриловны – человека, прожившего долгую и безрадостную жизнь в СССР.
Наш разговор состоялся в 1983 году, когда будучи офицером Пограничных войск, я приехал к ней в отпуск.
О многом из того, о чем мне тогда рассказывала моя бабушка, я слышал от старших людей и раньше, но то ли я к тому времени еще не созрел к пониманию и сопереживанию всей той трагедии, которую пришлось пережить этим людям; то ли, когда я, окончив Голицынское Высшее пограничное военно-политическое училище КГБ СССР, стал офицером погранвойск, и во мне слишком глубоко сидела убежденность в непогрешимости нашей «родной» Коммунистической Партии в руководстве страной, но те неимоверные страдания, которые пришлось пережить людям ее поколения, меня тогда волновали постольку – поскольку. Впрочем, наверное, так же, как и многомиллионных моих сверстников, с детства активно обрабатываемых Советской властью.
Но в тот раз рассказ моей бабушки, основанный на реальных судьбах ее близких родственников и односельчан, буквально шокировал меня. Я был глубоко потрясен и возмущен тем всеобщим кошмаром, который исходил от господствовавшей тогда на Украине Советской власти. А некоторые ее слова были для меня, офицера КГБ и коммуниста «морально устойчивого» и «идеологически выдержанного», так неожиданны и так резали слух, что я не знал, как мне на них реагировать.
Я был в смятении: то государство, в котором, как я считал, мне посчастливилось родиться и жить, границы которого я охранял и которое на протяжении многих лет мне представлялось образцом человеколюбия, справедливости и гуманизма, в рассказе бабы Кили, человека, на себе испытавшего прелести «социалистического рая», выглядело совcем другим государством: мрачным, жестоким и циничным.
А еще я почувствовал, как у меня внутри зарождается какое-то новое, противоречиво-емкое чувство, в нем было все: и горечь, и гнев, и обида, и возмущение, и досада. Тогда же я впервые почувствовал и боль за наглое глумление над моим многострадальным украинским народом.
После того тягостного разговора с бабой Килей прошли годы, уже развалилась та «великая» империя, в которой невозможно было не только написать то, о чем она мне тогда рассказывала, но и думать, а я до сих пор не нахожу в своем сердце успокоения. Мне горько и обидно, что в моей многострадальной Украине все еще есть люди, и их, к сожалению, много, продолжающие тупо твердить, что при Советской власти людям жилось хорошо. Меня в связи с этим одолевает гнетущая мысль: а хотят ли эти люди вообще знать настоящую правду - ту молчаливую страшную правду, о которой, уничтоженные голодом и в коммунистических лагерях люди, уже никогда не смогут им рассказать?! Даже сейчас, когда стали открываться архивы и стало нам многое известно о человеконенавистнической политике, проводимой Советской властью в Украине, эти люди с шизофренической настойчивостью продолжают утверждать, что в Украине голодомора не было, и даже более того, они с болезненной ностальгией вспоминают о Сталине и заявляют, что не допустят переписывания истории. Боже, о какой истории они говорят?! О той, что писалась теми же, кто и совершал на Украине те чудовищные злодеяния, и кто по сегодняшний день сидит во власти и упорно не желает признавать своей вины?!!
Я не понимаю, до какой же степени нужно быть циничным, чтобы сейчас отрицать очевидное: Советская власть в Украине отличалась исключительной жестокостью и насилием по отношению к местному населению, массовыми репрессиями и уничтожением людей. И голодного мора, унесшего из жизни в 1933 и в 1947 годах миллионы людей, в Украине могло бы и не быть, если бы эта «народная» власть этого не хотела и не забирала бы у людей последнюю крошку хлеба.
Еще тогда, в 1983 году, слушая рассказ моей бабушки, я как будто ощущал душу нашего украинского народа, униженного и оскорбленного, все еще сохраняющего в глубине души украинскую самобытность, но уже теряющего надежду на возрождение.
Советская власть делала все возможное для того, что бы те люди, что жили после Октябрьской революции в Украине, в том числе и мои дед Ваня с бабой Килей и мои мать с отцом – бесследно исчезли с земли Украинской. Их как бесправных рабов гнобили на колхозных полях и фермах; их трижды морили голодом как ненужных тварей, их гноили в лагерях и безжалостно уничтожали на полях Великой Отечественной Войны. Видимо, кому-то очень хотелось, чтобы не было и меня, но тем, кто это делал – не повезло: вопреки их стараниям мои, обреченные погибнуть, родители, смогли выжить, и я, не Бог весть какой, но все же есть. Я один из тех, немногих, кому посчастливилось продолжить род свой, и закрывать глаза на преступные злодеяния той, «народной» власти – я не имею права, потому что молчание мое означало бы согласие с теми, кто вчера морил голодом моих родителей, а сегодня цинично заявляет о том, что раньше, в Советском Союзе, им жилось хорошо.
А глядя на то, как сегодня все более обнаглевшими становятся те, кто ненавидит Украину как государство и Украинскую нацию как народ, как устанавливаются в Украине памятники Сталину – главному палачу украинского народа, я расценивать это иначе, как плевок в души уничтоженных его преступным режимом людей, не могу.
Именно поэтому я хочу попытаться еще раз донести людям ту, пронизанную душераздирающими страданиями правду, о которой мне успела рассказать моя бабушка, и которую нам уже никогда не смогут рассказать ни замученные голодом, ни сгнившие в лагерях, ни безжалостно уничтоженные на войне люди.
ВЯЧЕСЛАВ МАРЧЕНКО
ГНЕТ
«Так случилось, что в Отчизне,
Пылавшей кровью кумачей,
Шли на распыл людские жизни,
Под злую волю палачей.
Спаси нас Боже и помилуй,
Не дай нам прошлое забыть,
Чтоб все священные могилы
Смогли бы в сердце сохранить»…
В. Вощенков
Лето 1983 года. Село Ковалевка, Николаевской области. Украина.
За окном черно. Сегодня, с самого утра, громко шелестя по листьям растущих рядом с хатой акаций, идет дождь, не переставая, гремит гром, и вспышки молнии постоянно озаряют свинцовое небо.
Любимая кошка бабы Кили - Мурка, лежит на подоконнике и испуганно выглядывает из-под опущенной тюли во двор, а мы с бабушкой сидим на веранде за столом, и я с удовольствием попиваю, собственноручно приготовленное нею для меня - «любимого и единственного» внука, виноградное вино и уплетаю сваренный нею борщ с курицей.
- Гремит прямо, как на войне… - произношу я после очередного грохота, прорвавшегося с неба где-то невдалеке.
Баба Киля медленно перевела свой взгляд за окно и, словно сравнивая, несколько секунд слушала раскаты грома, затем она чуть слышно проронила:
- Нет, на войне гремит страшнее…
…Моей бабушке, Иванцовой (Резниченко) Акулине Гавриловне, Богом была отпущена долгая жизнь, в то время ей уже был 81 год.
Невысокого роста, щупленькая, всегда опрятная, с ввалившимися, но живыми глазами на изрытом глубокими морщинами лице и натруженными узловатыми руками, она после смерти своего мужа и моего деда – Вани, в 1957 году, и старшей ее дочери Анюты - в 1975 году, жила в своей хате одна. Она была сильной женщиной - не хныкающей и работящей. А в ее под камышовой крышей хате всегда было чисто убрано и пахло фруктами и грецкими орехами.
Имела она козочку «Белку», и по двору бегали куры. К ней во двор часто заходили какие-то местные мужчины и женщины и, оторвав от дел, посвящали ее в какие-то местные проблемы, а по вечерам она выходила с низенькой табуреточкой на улицу и там, у мура, сидела до позднего вечера с соседками-старушками, о чем-то с ними разговаривая.
Ее живость ума и ясность речи всегда поражали меня. Баба Киля говорила на украинском языке, и ее говор всегда радовал мне слух, побуждая у меня желание общаться с нею. Я словно окунался в прошлое моего народа – самобытного и несчастного.
Я знал, что она родилась в далеком 1902 году в большой крестьянской семье и, что с самого детства ее жизнь подвергалась жесточайшим испытаниям. Я не один раз пытался проникнуть в ее прошлое, и каждый раз она, уходя, видимо от мучительной для нее темы разговора, отвечала:
- Двумя словами про это не расскажешь…
К сожалению, к бабе Киле я приезжал не чаще одного раза в год. Раньше, в раннем детстве, моя мама частенько отправляла меня сюда: к деду Ване, бабе Киле и моей крестной маме Анне - старшей дочери бабы Кили, жившей вместе с ними. А потом, начиная с восьми лет, я жил вместе со своими родителями в Казахстане. Потом была учеба в Высшем пограничном училище и служба на границе и в Афганистане.
И когда в очередной раз я приехал на Украину в отпуск, я вновь с удовольствием навестил бабу Килю и вновь, горя желанием проникнуть в глубину ее жизни, я еще раз пытаюсь разбудить в ней тяжкие воспоминания.
- Бабуся, а сколько лет Вам было, когда война началась? – спросил я ее.
Не отрывая взгляда от окна, за которым, по-прежнему не переставая, шумел дождь и громыхало, она, немного помолчав, ответила:
- Наверное, лет сорок.
- А детство свое Вы хорошо помните?.. Какое оно было? – тут же стал я подбрасывать ей вопросы, пытаясь разговорить ее.
Потупив перед собой взгляд, баба Киля несколько секунд сидела молча, затем, словно выдавливая из себя слова, произнесла:
- Да, какое, внучек, у детей тогда могло быть детство…
- Ну, каким-то же оно было?.. Расскажите о себе,- все же настаиваю я, - вы ведь и при царе жили и в период становления Советской власти…
- Ой, внучек, - вновь стараясь отмахнуться от неприятного разговора, буркнула в ответ баба Киля, - вспоминать и рассказывать о той жизни – все равно, что ковыряться в ране, которая до сих пор кровоточит.
- Ну, бубуся… - не отстаю я.
- Ну, я даже не знаю…
На какое-то время она вновь замолчала, погрузившись в свои нелегкие воспоминания, затем, под аккомпанемент разбушевавшейся за окном стихии, она все же начала свой рассказ.
«СВЕТЛАЯ» ЖИЗНЬ…
Моя жизнь мало чем отличается от многих других людей моего поколения, - так начала баба Киля тогда свой рассказ.- Родилась я тут - в селе Ткачевка, потом оно стало называться Авдотьевка (сейчас это Ковалевка), а родители мои были родом из села Гребенники, что в Новоодесском районе Николаевской области. Где-то в конце 1890-х годов они переехали жить сюда.
Когда-то это село принадлежало помещику Чернявскому, а создано оно было еще раньше - запорожскими казаками.
Когда мои родители - папа Гавриил и мама Устья - здесь поселились, это было маленькое, изрытое землянками и мазанками, оторванное от всего мира селение, тут они купили сначала плохонькую землянку, а потом, на этом же месте, они начали строить хату.
Строили и обживали ее мои родители с большим трудом - благо, что каменоломня была не далеко от села, да и семья у них была большая: одних хлопцев - пять душ: Родион, Алексей, Федор, Сеня и Вася. Я была единственной девочкой и третьим ребенком в семье.
Трудились мы тогда, как волы: мой папа и мои старшие братья: Родион и Алексей – работали на каменоломне, а мама сначала чуть свет в поле выходила и там почти до самой темноты, не разгибаясь, на хозяина батрачила, а потом – возле дома своего продолжала вместе со всеми работать.
Когда мои старшие братья Родион и Алексей подзаработали на каменоломне немного денег, они решили вновь вернуться на свою родину - в село Гребенники, там они и поженились, там они и жили до войны. А я среди оставшихся в доме детей была уже старшей, и в мои обязанности входило приготовление пищи и уход за младшими братьями.
Потом мне работы в доме прибавилось: папа сам - из бревен акации и камыша, смастерил ткацкий станок, и сначала мама на нем дорожки ткала, а потом и я научилась. Обложишься, бывало, цветными старыми тряпками и рвешь их на полоски тонкие, потом в клубки их сматываешь до самого утра. Здорово нас этот станок тогда выручал: мы делали дорожки и под заказ и так их продавали,… хорошие были дорожки – крепкие и красивые,… вон, - баба Киля кивнула в сторону комнаты, - они до сих пор у меня на полу лежат.
Потом, на деньги, что на ткацком станке заработали, мы даже швейную машинку «Зингер» купили – папа специально в Николаев за нею ездил. Это такая радость для нас была! На ней мы сами себе всю одежду шили, иногда даже и на заказ мама что-то шила. Но денег нам все равно не хватало, из-за этого я не могла учиться в школе. Для хлопцев мама с папой старались выкроить какие-то деньги на учебу, а на меня, к сожалению, денег не хватало, так я и прожила всю свою жизнь безграмотной.
- Бабуся, а что школа у вас в селе платной была? – спросил я бабу Килю, после того, как она замолчала, и мы некоторое время сидели молча.
- Нет, внучек, в нашем селе вообще никакой школы не было - четырехлетняя платная русскоязычная школа находилась в соседнем селе – в Ковалевке, она принадлежала тогда местной аристократке: Березовской Раисе Александровне.
- Как это, - удивленно переспросил я бабу Килю, - в украинском селе и русскоязычная школа?..
- Хорошо еще, хоть такая, - вяло усмехнулась баба Киля, - в те годы редко в каком селе школа была и дети вынуждены были за многие километры в школу ходить… если, конечно, родители в состоянии были за их учебу заплатить, - тут же с грустью добавила она.
Вновь замолчав, баба Киля какое-то время была погружена в свои невеселые мысли, затем она продолжила:
- Жили мы тогда очень трудно, много работать нам всем приходилось, но и нищей наша семья не была: у нас была своя хата под камышовой крышей, и было в ней две комнаты. Была у нас лошадь и корова, как сейчас помню – мы ее Зорькой звали. Она была нашей главной кормилицей, были у нас еще и свиньи, и гуси, и куры. Жили мы тогда в хорошем месте: на этой же вот центральной улице села, только огород наш в плавни реки Буг выходил.
Детство свое я помню лет с пяти и помню, что хорошего в нем почти ничего не было: трудиться в семье приходилось наравне со всеми. Из игрушек у меня была одна только самодельная кукла, мы с мамой ее из тряпок сделали, и звать ее было Юлей. Долго она у меня была. А хлопцам папа свистульки из дерева делал, и помню я конячку на колесиках - он ее тоже сам смастерил, мы обожали ее.
Питались мы хорошо: были у нас и овощи, и фрукты, и яйца, и молоко, и рыба – ее постоянно хлопцы в реке ловили. Было у нас и масло, но мы его с хлебом не ели: мама ним каши заправляла. В воскресенье мы с ней всегда хлеб в печке пекли, а кукурузная каша – мамалыга, была главным кушаньем в нашем доме. Чай мы пили с сахарином, а конфеты в нашем доме по праздникам появлялись, в основном для меня – папа по одной конфетке даст хлопцам и все,… «остальное,- говорил он,- для Килинки, она у нас девочка и ей конфетки нужнее»… Папа очень любил меня и по-своему жалел... Он был высоким, красивым и очень трудолюбивым. Он любил порядок, и мы, дети, глядя на отца, тоже полюбили порядок. Мама моя тоже была женщиной красивой, с чистым светлым лицом – я в молодости была похожа на нее, а хлопцы похожи на отца: они были чернявыми, красивыми и высокими,… как Федька.
(Деда Федю – младшего брата бабы Кили, я хорошо знал и любил, он действительно, даже уже, будучи пожилым человеком, выглядел статным и симпатичным. Он был очень обаятельным и компанейским старичком).
Потом, - погрузившись в воспоминания, продолжала баба Киля, - до 1915 года, наше маленькое селение Ткачевка превратилось в красивое село с ярким украинским колоритом: собранные в кучку разрисованные хатки с аистами на камышовых крышах, с вишнями, грецкими орехами и яблонями в садочках; с белоснежными мурами вдоль дороги и пахучими кустами сирени ... Крепкие кони в красивых упряжках по селу тогда носились... Вечерами парни с девчатами в садочках встречались, и на вечерницах молодежь собиралась - мы там украинские песни пели и влюблялись... Тогда же и я в Ваню Иванцова влюбилась - красивым он был парнем и умным...
Баба Киля какое-то время молчала, погрузившись в приятные воспоминания - на ее лице застыла улыбка.
- А дальше что было,- не в силах вынести долгую паузу, спрашиваю я ее.
- А дальше, - продолжая улыбаться, вновь заговорила баба Киля, - у нас свадьба была,… скромненькая свадьба, но родственников на ней много было, они нам денег на первое время насобирали, а мои папа с мамой мне даже золотые сережки подарили и красивую икону Божьей матери, та, что сейчас у твоей мамки хранится – береги ее, она не простая - я о ней тебе позже расскажу.
Потом мы свою хату строить начали - вот эту,… только она тогда без этой веранды была,… а так все то же: та же камышовая крыша, та же груба в хате. На новоселье нам мои мама с папой подарили свой ткацкий станок, а Ванины родители – молоденькую телочку, мы ее Миланкой назвали.
В 1924 году у нас родилась дочь Аня, а еще через три года - в 1927 году, родилась твоя мама Нина.
- Бабуся, а Вы мне про деда Ваню расскажите: кто он и откуда?- возбужденный бабушкиным рассказом, с любопытством спрашиваю я, при этом нетерпеливым взглядом посмотрев в ее лицо.
Немного помолчав, баба Киля, обращаясь ко мне, вновь заговорила.
- Дед твоего деда Вани родился в семье крепостного крестьянина здесь, в Ткачевке, и, как мне рассказывали, его еще ребенком обменяла на собаку у помещика Чернявского, которому принадлежало тогда это село со всеми крепостными крестьянами, семья Иванцовых. Какое-то время он у них жил в качестве работника, а потом хозяин этого дома женил его на одной из своих дочерей, и он стал носить фамилию Иванцов. Потом у них родился сын, его назвали Климом и он впоследствии женился на женщине из этого же села, по имени Наташа. Вот в этой семье в 1898 году и родился твой дед Ваня, он был вторым ребенком в семье. Всего в семье деда Клима было пятеро сыновей: Григорий, Ваня, Петя, Вася, Коля и две дочери: Маша и Анюта. До революции вся эта большая семья жила здесь - в селе Ткачевка. Дед Клим и его почти все хлопцы тогда работали в каменоломне и смогли себе выстроить каменный дом под черепичной крышей. Жили они не плохо: у них было две лошади, две коровы, были свиньи, гуси и куры…
Потом, в 1914 году, началась первая мировая война. Почти половину мужчин из нашего села мобилизовали в царскую армию: Григория – старшего брата деда Вани, и моего самого старшего брата, что жил тогда в Гребенниках – Родиона, тоже забрали на войну. Лошадей и волов забирали тогда у всех, ну и у нас, конечно,… заодно и все сено у нас тогда подчистую выгребли.
Жизнь была не сладкой. А в 1917 году, в Петербурге Октябрьская революция произошла и началась Гражданская война: власть менялась у нас тут чуть ли не ежедневно – прямо, как в кинокомедии: «Свадьба в Малиновке». Только не до смеха нам тогда было: горе почти в каждый дом без спроса ломилось.
Вон на той улице,- баба Киля кивнула головой в окно,- и орловские мужики в солдатских шинелях хором орали «соловья-пташечку» и наши, подвыпившие украинские хлопцы, горланили: «Раз, два, три калина…». Жгли тут наши дома и немцы с австрийцами. Были тут и белые, были тут и красные. Были и петлюровцы, были и деникенцы,… кого тут у нас только не было, и все на одно лицо: как в том фильме про Чапаева, помнишь?.. Когда мужики пришли к нему на красных жаловаться и один из них говорит: «Белые пришли – грабят; красные пришли – тоже, понимаешь, грабить начали. Куда же нам, бедным крестьянам, податься?..»
Так и у нас было: все нас одинаково и грабили, и на сучках вешали, и на войну мужиков угоняли – одни бабы тогда с детьми по селу с выпученными глазами от горя бродили. Твоего деда Ваню и его брата Петю тоже тогда красные призвали к службе. Дед Ваня тогда вместе с ними до Бессарабии дошел и, к счастью, вернулся домой живым, но очень сильно обожженным – черные пороховые пятна так врезались ему в шею, что на всю жизнь остались. А вот брату его Пете совсем не повезло, он еле живой домой вернулся: его постоянно трясло, рука у него неподвижно висела, и ногу он по земле еле волочил.
А когда у нас тут окончательно установилась Советская власть - страшный голод начался. Начиная с осени 1921 и заканчивая серединой 1922 года – люди у нас тут, словно мухи, мерли. Дело доходило даже то того, что голодные люди – людей ели. Толпы беспризорных, истощенных голодом детей по улицам села тогда беспомощно бродили – хлеба просили, а людям им дать нечего было, они тут же, на улицах, и умирали.
Поделиться книгой: