Гнет

   - Я, - убитым голосом ответила Мария.

   - Очень хорошо, - уже обращаясь к ней, говорит НКВДешник, - собирайся, ты сейчас с нами поедешь.

   Поблагодарила нас Мария за то, что мы не отказались от нее, попросила, чтобы мы, в случае чего, о детях ее позаботились, потом, покорно села в бричку и поехала…в Сибирь, на целых пять лет.

   После ареста Марии мы все ждали, что и нас арестуют, к каждому звуку мы тогда, будучи дома, прислушивались – не за нами ли идут?.. Мы боялись даже слово лишнее где-то кому-то сказать, чтобы не быть в концлагерь угнанными. А в те годы, внучек, очень много людей с Украины в лагеря и на «стройки коммунизма» было угнано, и ходили слухи, что из Москвы приходят разнарядки: сколько и куда нужно людей отправить. Их арестовывали буквально ни за что: где-то кому-то не то сказал, где-то не так на кого-то посмотрел, где-то у кого-то что-то не то спросил, где-то кто-то назвал твою фамилию… при этом людей жестоко пытали и требовали признаться в том, в чем они были совершенно не виновны, и те сознавались во всех своих смертных грехах. А многие люди, боясь пыток, сразу во всем «признавались» и называли фамилии людей, тоже совершенно ни в чем не виновных, и их тоже арестовывали и отправляли в Сибирь на рудники или на другие, так называемые «стройки коммунизма». Человеку трудно было даже представить, за что его могут арестовать и постараться избежать этой тяжкой участи. Многие люди после ареста домой уже не возвращались, а на их место присылались люди из России,  их сюда целыми эшелонами свозили. 

    Пантелей домой тоже не вернулся – как потом стало известно, он погиб на строительстве «Беломорканала», а Мария, вся седая и совершенно не похожая на себя, в 1938 году домой вернулась.

   Ее старшие дети – Алексей и Леночка, уже жили самостоятельно в той же хибаре, что и была у них раньше. Они Марию, слава Богу, хоть и с трудом, но приняли, а вот ее самый младший сыночек – Толя, увидев ее в детдоме, обозвал ее «врагом народа», отвернулся от нее и убежал.

   Нашпигованные коммунистическим бредом и фанатичной любовью к Сталину, многие дети, воспитанные в детских домах, беря пример с «образцового пионера» Павлика Морозова, от родителей своих – «врагов народа», тогда отказывались, Толик тоже от своей матери отказался.

   Искалеченная Советской властью жизнь Толи, сложилась тоже очень тяжело: с пяти лет он мыкался в детдоме, потом, с началом войны, когда в 1941 году детдом эвакуировали куда-то в Россию, работал в колхозе пастухом. Когда ему исполнилось пятнадцать лет, он попал на фронт и домой – в Николаев, вернулся в конце 1944 года. Потом, когда ему исполнилось восемнадцать лет, его опять отправили на службу, на этот раз на флот, на целых пять лет.

   После смерти Сталина, уже при Хрущеве, когда был разоблачен культ его личности, Толя многое понял, он плакал, проклинал Советскую власть и просил у Марии прощения. Мария, конечно же, простила его и тоже постоянно извинялась перед своими детьми за то, что была для них плохой матерью.

   Мария уже давно умерла, а Толя где-то в Николаеве живет.

   Алексей – старший сын Марии, во время войны был угнан в Германию, работал он там на заводе и был в концлагере, а когда, измученный, он вернулся домой, его уже наши арестовали и отправили на принудительный труд на Донбасс, где он работал на шахте шахтером, «смывая» с себя «позорное прошлое». Домой он вернулся уже после смерти Сталина.

   Вот такая, внучек, была судьба у друга твоего деда Вани и его семьи. И, таких, поломанных нашим Советским государством человеческих судеб, было миллионы.

                                                                             ВОЙНА

    Какое это горе – война, - после непродолжительного молчания продолжала свой рассказ баба Киля, -  я и мои многочисленные родственники знали не по слухам: и Первую мировую пережили и Гражданскую, поэтому, когда нам вечером 22 июня 1941 года сказали, что началась война с немцами, мы поняли: было нам плохо, а теперь станет еще хуже.

   Дня через три после начала войны,  нас утром собрали возле конторы и объявили, что война уже идет в полном разгаре, что немецкие самолеты бомбят наши города, и что немецкие армии быстро продвигаются по нашей территории.

   Поэтому,- сказали нам,- всем мужчинам от шестнадцати до шестидесяти лет - два часа на сборы и в двенадцать часов все должны быть здесь, на этом же месте. В случае не прибытия,- предупредили нас, - этот человек будет считаться дезертиром, и в отношении его будет применен закон военного времени.

   Разбежались мы тогда все со слезами на глазах по домам, собрали, как смогли своих мужчин и в двенадцать часов уже стояли возле конторы.  Помню, плачь там стоял  невообразимый.  А рядом с нами учитель наш сельский, Гончаренко Алексей Яковлевич, стоял. Двое его маленьких детей испуганно к его ногам жались, а жена его Аня, повиснув у него на шее, словно чувствуя, что видит его в последний раз, в истерике билась. Многим из тех, кто уходил тогда на войну, не суждено было домой вернуться, и на Алексея Яковлевича Аня тоже похоронку потом  получила – он погиб в мае 1942 года.  

     А в тот день руководил нами там какой-то офицер, он отсортировал всех мужчин по возрасту: кто помоложе – в одну сторону, тех, кто постарше - в другую и объявил, что те, кто помоложе, призываются в действующую армию и отправляются на фронт, а остальным необходимо получить на складе  лопаты и на подводах выехать в сторону Одессы рыть окопы. Про женщин, стариков и подростков - тогда тоже не забыли, некоторых отправили срочно готовить коров и сельхозпродукцию к отправке куда-то в тыл, а остальным  выдали лопаты и отправили километров за семь от нашего села тоже рыть окопы и противотанковые рвы.

   Вот так началась для нас война.

   Слава богу, - тут же продолжала свой рассказ баба Киля, обращаясь ко мне,- твой дед Ваня недели через три вернулся домой, он попал в старшую группу – ему тогда уже было 43 года, и он рыл окопы где-то в районе села Коблево.  Я и мои девчата тоже тогда несколько дней с утра и до ночи окопы рыли.

   Нас тогда все еще убеждали, что враг не пройдет, что скоро подойдут наши основные силы, и враг будет разбит. Но все оказалось совсем не так, как нам говорили: как-то очень быстро после начала войны по нашему селу прошли отступавшие наши солдаты - подавленные, беспомощные, с  наспех забинтованными головами и руками… А спустя еще какое-то время по селу промчались немецкие автоматчики на мотоциклах, и мы поняли, что Советская власть оставила нас. Страх, паника, растерянность и состояние беспомощного стыда за наше, не способное постоять за себя, нищее государство, охватили нас тогда. Мы не знали, что нам делать, не знали куда нам податься, на что надеяться и как нам дальше жить.

    На следующий день после того, как по селу промчались немецкие мотоциклисты, нас, в основном женщин и стариков, вражеские солдаты стали собирать и гнать к конторе. Среди этих солдат, как я уже спустя какое-то время поняла, были солдаты разных армий: немецкой – они были одеты в шорты и серые гимнастерки, и румынской – в форме рыжеватой. Когда мы с дедом Ваней подошли к конторе, там, на высоком пороге стояли немецкие и румынские офицеры и несколько гражданских лиц, а перед ними с винтовками стояли румынские солдаты.  Сверху, на крыше здания, уже болтался  румынский флаг.

   Когда весь народ собрался, румынский офицер через переводчика обратился к нам и с первых его слов мы не знали, как нам на них отреагировать: «Дамы и господа», - сказал он тогда, обращаясь к нам.

   Уже давно ощущая себя далеко не дамами и не господами, мы про себя понуро усмехнулись; а когда он поздравил нас с освобождением от «Красной чумы», многие люди, мягко говоря, не избалованные Советской властью, без особой горечи подумали: «А может быть, действительно так оно лучше будет?»

   И, надо сказать, что сначала мы какое-то улучшение жизни  действительно почувствовали. Наше село  Ткачевка вместе с Одессой и прилегающей к ней территорией входило в состав румынского королевства и, несмотря на то, что в основном руководили у нас тут всем немцы, порядки у нас были помягче, чем, например, через реку – в Новой Одессе, где территория входила в состав Германии. Там сначала людей на работу вербовали, а потом угонять силой стали - у нас, в селе, к счастью, людей в Германию не угоняли.

   Мы по-прежнему ходили на работу, но в отличие от того,  как это было у нас в колхозе раньше – при Советской власти, когда мы вынуждены были платить государству бешеные налоги, когда зарплату нам не выдавали и независимо от количества детей в семье и стариков, сельхозпродукцию выдавали только на основании «трудодней» того человека, который работал в колхозе, и только в конце трудового года – румыны, не смотря на то, что тоже нам зарплату деньгами не платили, они сельхозпродукцию выдавали нам по мере созревания  этой сельхозпродукции. Они сами развозили ее по хатам, начиная в селе с первой и заканчивая – последней, причем  раздавали они сельхозпродукцию в количестве равном количеству детей и стариков в семье. Это выглядело справедливо. Кроме того, налоги, что нам иноземцы установили, были несравнимо мягче, чем те, что были при Советской власти.

    - Бабуся, - озадаченно спросил я ее, когда та, замолчав, поднялась со скамьи что бы открыть дверь с веранды во двор,  где дождь прекратился, и выглянуло долгожданное яркое солнце, - а вот скажите мне, когда вам лучше жилось: при Советской власти или при румынах?

   Задумавшись, баба Киля молчала около минуты, и видно было, что ответ, который, наверняка, она для себя знала, произнести вслух ей было не просто. Наконец, она ответила:

    - Все  оккупанты схожи между собой, и жизнь людей в оккупации хорошей быть не может…

   - Вы так говорите… - с обидой в голосе прервал я тогда бабу Килю, ощутив какую-то мучительную душевную боль оттого, что баба Киля сравнила Советскую власть с румынской оккупацией, - Советская власть ведь не была для вас чужой,… это ведь наша,  родная…

   - Родная власть, внучек, к своему народу так жестоко не относится,… - тоже, прервав меня, произнесла баба Киля тихим, слабым голосом, при этом, бросив на меня быстрый, горький взгляд - по ней видно было, что она не намерена вести со мной дискуссию на эту тему, и что она уже устала от нашего тяжелого разговора.

   Замолчав, она долго сидела, погрузившись в свои горькие мысли, пауза затягивалась, но мне не хотелось прерывать разговор с ней и я вновь спросил ее:

   - Ну и как Вам, бабуся, тут жилось при румынах?

   - Да, как,… - вновь, нехотя заговорила  баба Киля, - по-разному бывало…

   Конечно, румыны выгнали с нашей территории Советскую власть не для того, что бы нас осчастливить. Но, видимо, желая добиться от нас нашей лояльности к себе, они поначалу установили тут порядки помягче, чем те, что были при Советской власти.  Но осенью 1941 года новые хозяева «попросили» нас собрать вещи и перебраться в соседнее село Ясную поляну – это в трех километрах от нас.

   Горько и противно нам было, но деваться было некуда -  взяли мы с собой свою одежду – а она вся  в один узел тогда вмещалась, корову и пошли.

     Помню, как саранча, мы в то маленькое село толпой ввалились, к людям в хаты, как селедки понабивались и жили мы там до самой весны. А те люди, сами с трудом выживая, еще и нас кормили, чем могли,… хорошие были тогда люди.

   А в наше село румыны стали со всей округи цыган сгонять…

   Я не знаю, кто у кого научился: наши у румын или румыны у наших, но с цыганами румыны сделали почти то же самое, что и наша Советская власть сделала с нами в 1933 году: их стали морить голодом. Разница была только в том, что наши власти у нас выгребали всю еду, а румыны – давали цыганам кукурузную муку в небольшом количестве, ровно столько, сколько нужно было для того, что бы они там все от голода повымирали. Их тоже, как и нас при Советской власти, из села не выпускали, и к весне 1942 года с цыганами уже было все кончено, и нам разрешили домой вернуться.

   Если бы ты знал, внучек, - вновь обратилась ко мне баба Киля, после продолжительного молчания, - что мы тогда в этом нашем селе увидели!  Это не поддается ни описанию, ни пересказу: десятки опухших трупов валялось тогда по всему селу, а зараженный смрадом воздух не рассеивался даже при ветре. Огромные, пропитанные трупным ядом зеленные мухи тучами летали по селу и были везде,… от них некуда было деться. Деревьев в селе почти не было – они были вырублены цыганами, потому что им, несчастным, совершенно нечем было зимой печи топить. Камышовые крыши хат были тоже почти полностью уничтожены. Вокруг было пусто, грязно и жутко.

   А когда мы вошли в свою, вот в эту хату, я чуть рассудок не потеряла.

   Замолчав, баба Киля несколько секунд сидела молча, затем, дрожащим голосом она  проронила:

   - Даже не знаю, внучек, стоит ли мне тебе рассказывать, что мы тогда с дедом Ваней вот тут - в этой хате увидели…

   Я слушал бабу Килю, как завороженный, и, не раздумывая, сказал:

   - Конечно, бабушка, расскажите…

    Вновь, немного помолчав, она рассеянно пробурчала:

   - Легко сказать: «Расскажите»… А я тогда в эту хату одна заходить боялась,… Аня с Ниной тогда тут тоже жить отказывались - после увиденного нам всем по ночам кошмары снились…

   Тогда я не стал настаивать на том, что бы баба Киля рассказала мне: что же она там такого страшного увидела, а спустя какое-то время, уже после того, как баба Киля умерла, я, сидя за графинчиком домашнего виноградного вина с ее младшим братом - дедом Федей, взбудоражив в нем воспоминания о прошлой жизни, спросил его:

   - Дед Федя, а что это за чертовщина такая была в доме бабы Кили, что она боялась мне даже рассказывать об этом?

   - Когда? Не поняв вопроса, переспросил дед Федя, вскинув на меня немного захмелевшие глаза.

   - Ну, что такого она страшного в своей хате увидела, когда после цыган к себе домой вернулась? – уточнил я свой вопрос.

   - А, вон ты о чем…

   Помолчав немного, он влил в свой граненый стакан вино, не приглашая меня, выпил и рассказал вот это:

   - Когда я в 1946 году переехал из Гребенников в это село, я многого тут разного наслушался, но когда мне баба Киля  рассказывала о цыганах, – я тогда тоже, как и сейчас с тобой, в ее доме за столом с дедом Ваней сидел, - мне хотелось встать и уйти оттуда.

   «Вон там,- баба Киля показала мне рукой на кровать, - среди невыносимого смрада, лежали, обнявшись два обглоданных крысами трупа: один мужской, а другой женский. А тут, у зеркала, - она кивнула взглядом, - лежали еще три детских трупа – один из них был выпотрошен, без головы и без ног – видимо, его употребляли в пищу. А у двух других, - продолжала мне тогда рассказывать баба Киля, - лица были полностью обглоданы крысами,… они шныряли по всему  дому, и как только мы вошли в комнату, крысы, как сговорившись, набросились на нас».

    Баба Киля с девчатами тогда еле успели ноги свои из хаты унести, - грустно усмехнувшись, закончил свой рассказ дед Федя. 

    После рассказанного мне дедом Федей о случившемся в доме у бабы Кили я подумал: хорошо, что мне тогда баба Киля об этом не рассказала, вряд ли мне было бы приятно спать на кровати в доме, где раньше покатом цыганские трупы валялись, а на полу,  разжиревшие от трупного мяса, крысы бегали.

   Даже слушая рассказ деда Феди об этом, я почувствовал, как жутковатый холодок пробежал по моим жилам, а после такого увиденного, я думаю,  действительно по ночам кошмары сниться могут.

   А я вновь возвращаюсь к рассказу бабы Кили. 

   - Жить в нашем селе после цыган было невозможно, - продолжала она тогда свой рассказ, - мы какое-то время еще жили в селе Ясная поляна и приходили сюда, что бы убрать трупы, навести порядок и отремонтировать свои дома. Румыны тогда даже огромную печь для сжигания трупов у нас в селе построили, а до этого они  заставили цыган вырыть на краю села огромный котлован для сбрасывания туда их мертвых тел.

   Всю грязную работу тогда, конечно же,  вынуждены были делать мы,… никогда не забуду, как мы пытались в этих печах сжигать трупы, а они не хотели гореть…

    А когда мы уже насовсем вернулись в наше село, - после небольшой паузы, вновь продолжила говорить баба Киля, - нам совершенно не чем было питаться, нам нечем было даже наши огороды засадить. Мы были на краю голодной смерти, но, к нашему удивлению, румыны не дали  нам тогда умереть, они нам стали выдавать понемногу хлеба, картошки, кукурузной муки и даже понемногу сахара для детей. Конечно, мы очень сильно недоедали, но и голода румыны тогда не допустили.

   Тогда же – весной, они нам раздали для посева семена картошки, лука, других овощей. Поля мы тогда тоже засеяли. А осенью, после уборки очень хорошего урожая – наша жизнь почти нормализовалась,… мы при румынах не голодали.

   Воскресенье - был у нас выходным днем, а дети продолжали ходить в школу до четвертого класса. Кроме того, после того, как Советская власть развалила в Ковалевке церковь и построила из того камня клуб, - румыны в этом клубе вновь церковь открыли.

   С цыганами румыны, конечно же, поступили очень жестоко, но потом они в нашем селе никого не пытали и на каторгу они никого не отправляли. Поэтому, боясь быть угнанными в Германию, на оккупированную румынами территорию приходили женщины из тех районов, которые были оккупированы немцами. К нам даже из Донбасса две дочери Гриши - брата деда Вани, что туда после раскулачивания уехал, пешком, совершенно изможденные, пришли.

    Надя и Маруся у нас тут с 1942 по 1946 год, жили. А еще жила у нас в доме еврейка Белла - она к нам осенью 1942 года из Николаева пришла и попросила спрятать ее. Но нам ее спрятать было негде, и мы румынам сказали, что она наша родственница и что  зовут ее Маней, а внешность у этой Мани – пояснили мы им, такая потому, что она болгарка. Сначала вроде все благополучно прошло, но потом, когда в 1943 году сюда, к нам в село, пришло много немцев, они, словно чувствуя, что Маня еврейка, арестовали и ее и твоего деда Ваню. Они требовали от него, что бы он признался в том, что Маня еврейка, и это было просто чудо, что он выдержал тогда те допросы, и их обоих отпустили. Надо еще сказать, что если бы в тот момент, наш полицай Вася Вакарь не подтвердил бы слова деда Вани, что Белла – болгарка, навряд-ли им тогда удалось бы спастись.

    А Белла, как в последствии оказалось, не очень хорошей была женщиной: уже после войны, когда мамка твоя, окончив восемь классов, поехала в Николаев устраиваться на одногодичные  учительские курсы - мамка твоя очень хорошо в школе училась, и попросилась пожить некоторое время у этой Беллы - та, сославшись на то, что в квартире мало места, - отказала ей. Вот такая бывает в жизни человеческая неблагодарность, - грустно улыбнувшись, тихо произнесла баба Киля.

   А к концу 1943 года в нашем селе вообще не было ни немцев, ни румын - комендатура в Ковалевке находилась, а у нас, в Ткачевке, с началом комендантского часа по улицам ходили только румынские патрули - два солдата. Но в это время мы могли передвигаться по селу свободно, единственное, что от нас требовали эти румыны, так это то, что бы мы в обязательном порядке приветствовали их.

   Выглядели румынские солдаты, в отличие от их офицеров, очень бедно и неряшливо. Вообще они были людьми нагловатыми: они могли запросто зайти к любому в дом и взять со стола кусок хлеба или яйца, что бы поесть,... были случаи, когда они с сараев кур воровали, а бывало, что и свиней. Но мы знали, что румынские власти запрещают своим солдатам грабить нас, и, если мы своему полицаю Васе Вакарю пожалуемся на них, и он сообщит об этом их начальству, то их за это могут наказать. Наверное, поэтому, грабежи в нашем селе были единичными случаями. К счастью, румыны тогда и коровку нашу - молоденькую телочку, не тронули, и кабанчика нашего  они тоже не забрали.

   Помню – зимой это было, с нашего соседа через дорогу, Будыкина Карпа – деда уже лет под семьдесят,  румынский патрульный валенки снял, так этот дед пожаловался нашему старосте, тот сообщил румынскому начальнику, и через день этому деду валенки вернули, а того румынского солдата, как нам сказали,  на фронт отправили.

    В те годы румыны в нашем селе рынок открыли и не просто торговать нам разрешили - румыны поощряли этот процесс: даже из города люди к нам сюда в село приезжали за покупками, здесь же мы обменивались и товарами разными. А как-то раз я с нашими односельчанами даже в Одессу на «привоз» ездила торговать - целая колонна из подвод тогда из нашего села сформировалась. Удачной у меня тогда поездка получилась: на вырученные там деньги я своим девочкам и одежду зимнюю купила и обувь, себе я тоже кое-что приобрела с одежды, и деду Ване... Если бы я тогда, при румынах, своих девочек не одела, то им при Советской власти и ходить не в чем было бы: мамка твоя в тех одежках даже после свадьбы своей - в конце пятидесятых годов, ходила.

   А изобилие продовольствия в Одессе меня тогда просто поразило – в Николаеве при Советской власти такого даже близко не было. По всему городу работали рестораны, закусочные, театры, фабрики и даже ювелирные магазины. Тогда же я там - на рынке, много с одесситами и приезжими из других сел о жизни разговаривала, и, что мне тогда запомнилось: многие сельские люди говорили о том, что жизнь их при румынах хоть и тяжелая, но лучше, чем она была раньше.

   А еще, румыны начали возвращать дома тем, у кого они были отобраны Советской властью в период раскулачивания. Тогда же они и бабе Юле дом Колиного отца вернули, и бабе Вере - жене моего брата Сени, и деду, что жил напротив нашей хаты – Будыкину Карпу…  всем, раскулаченным в нашем селе Советской властью людям, они вернули тогда хаты.

    На время баба Киля замолчала, словно собираясь с мыслями, потом она снова заговорила:

   - В те годы мы уже думали, что Советская власть рухнула навсегда, а румынская оккупация - это надолго... Наверное, поэтому, пытаясь выжить, мы вынуждены были как-то приспосабливаться к новым условиям оккупационной жизни, мы работали, дети наши подрастали, иногда  даже близкие отношения между румынскими солдатами и нашими девчонками возникали.

   - Что, любовь с оккупантами, что ли? – презрительно усмехнулся я.

   Баба Киля, бросив на меня быстрый взгляд, горько усмехнулась.

   -  Тогда, внучек, было очень сложное для людей время, и судить об их поступках легко сейчас тем, кто не жил тогда – да, была и любовь.  

    Помню, тут один румынский солдат так активно обхаживал нашу Маню Онищенко, что это для нас всех чуть бедой не закончилось. Она была очень красивой девочкой,  и тот  румынский солдат был тоже ничего,…  он ей со своей столовой продукты приносил и даже ночевать у нее иногда оставался. Наши, сельские  ребята сначала пытались заставить Маню прекратить отношения с тем румыном, а потом, когда поняли, что это бесполезно, очень сильно побили и ее, и того солдата.

   Многие тогда думали, что нам румыны этого не простят, мы ждали расправы над всеми нами, но этого не случилось. Не знаю, что тот румынский солдат сказал своему начальству по поводу своего избитого вида, но румыны никого в селе не тронули. А солдат тот через несколько дней опять к Мане пришел и передал для избивших его ребят несколько бутылок немецкого шнапса и продукты.

   Отношения между тем солдатом и Маней продолжались до самого ухода румынских войск. А тот румынский солдат так влюбился в Маню, что  после войны он приехал к ней и, женившись, увез ее к себе – почему-то в Молдавию.    

   - Это, наверное, потому, - попытался  внести я ясность, - что часть Румынии, на которой, наверное, раньше жил тот солдат, была присоединена к Молдавии.        

   - Ну, наверное… - согласилась со мной баба Киля и, через минуту она продолжила свой рассказ.           

    Нам, внучек, конечно же, было тогда противно осознавать, что мы живем в оккупации, что теперь румыны указывают нам, как здесь жить и на каком языке нам говорить. Мы, конечно же, желали победы в войне нашим детям, братьям и мужьям, но и возвращения нашей «родной» Советской власти мы не хотели... Нет!

    После этих слов какая-то пустота вселилась в мое сердце – обнаженная откровенность бабы Кили буквально шокировала меня. Но даже воспитанный в духе патриотизма и непоколебимой преданности Советской власти, я молча проглотил ее слова: я и до этого слышал от людей старшего поколения о том, что люди, доведенные  Советской властью до состояния жгучей ненависти к ней,  готовы были поддержать  кого угодно - хоть немцев, хоть румын, - лишь бы те помогли им избавиться от ненавистного Советского режима. И если бы не жестокость, которую немцы стали проявлять тогда на оккупированных территориях, - говорили они,- то не известно еще, как бы тогда война эта закончилась. Но как же мне было тогда трудно слушать бабу Килю об этом… 

  - …До конца 1943 года, - вновь продолжала свой рассказ баба Киля, - мы жили в отрыве от всего, что творилось за пределами нашего села. Работали,… Аня с Ниной уже девушками становились, и мы все больше за них боялись, как бы чего не случилось. А где-то с конца 1943 года в нашем селе на постой немецкие солдаты и офицеры обустраиваться стали.

    Вон в той большой комнате,- баба Киля показала рукой,- тоже жили солдаты: один поляк и двое немцев. Питались они отдельно - в своей столовой, и даже нам иногда кое-какие продукты приносили. Они нам говорили, что им война не нужна, что Гитлер и Сталин – это «два сапога – пара», и что было бы лучше, если бы они сами друг другу горла перегрызли, без солдат.

    В целом те солдаты обращались с нами тогда нормально: зла мы от них не видели - все, что немцам нужно было, они брали в то время в колхозе. Это уже когда они отсюда отступать начали, они стали вести себя по-другому,… они могли зайти к любому во двор и забрать свинью или корову.

   Помню, как-то вечером, уже перед самым уходом немцев из села, наши коровы с пастбища домой по улице возвращались, и один из немцев, что стояли тогда не далеко от нашей хаты, к Нине подошел, и со словами: «гут, корова», вырвал из ее рук веревку с привязанной к ней нашей коровой. У мамки твоей от беспомощности и обиды слезы из глаз тогда брызнули, а корова наша – мы ее тоже Миланкой назвали,  словно чувствуя, что перед ней враг ее, так подцепила рогами того немца за задницу, что у него даже штаны порвались, при чем – очень сильно порвались.  Хорошо, что тот немец тогда без оружия был – наверняка, подстрелил бы он обидчицу свою, а тогда, под смех свои сослуживцев, он от злости лишь кулаком на Нину замахнулся, что-то по-своему ей грозно лопоча,… но не ударил. А потом он вырвал из рук веревку с привязанной коровой у другой женщины – Пелагеи Телеш, и увел ее корову с собой. Бедная женщина, возмущенно покричала ему в след, да и все на этом…

   В те годы, внучек, остаться без коровы было смерти подобно, а у женщины  той муж тоже тогда на фронте погиб, и она с детьми своими, без коровы, еле выжила во время голодовки в 1947 году.

   Тогда же, когда немцы отступать начали, один из тех немцев, что жил у нас в хате, уходя зачем-то и нашу собаку  Волчка с собой увел, а румыны, сволочи,  не стеснялись даже женщинам  в лицо кулаком стукнуть - мне тоже от них как-то раз досталось.

   - Вам?! – возмущенно удивился я,- за что?!

   - А как-то раз я с Аней и Ниной шли по улице, а нам на встречу румынские солдаты шли, и они на девчат моих наглыми глазами своими пялиться стали. Я думала, что они по-украински не понимают и как бы, между прочим, сказала: «Щоб вам повылазыло, падлюкы».  Ну и один из них подошел ко мне и, не раздумывая, прямо в лицо мне кулаком,… хорошо еще, что они девчат  моих тогда не увели…

    - Жили мы в те годы в совершенном неведении, что вокруг нас творится, - после непродолжительного молчания, вновь продолжила свой рассказ баба Киля, - что на фронтах происходит - мы тоже толком не знали, и о смертях наших близких мы тоже пока не ведали – похоронки к нам не доходили. Все наши слезы брызнули разом, когда наша армия освободила нас.

    Весной 1944 года наши войска уже напротив нашего села стояли: в Новой Одессе. Немцы, пытаясь закрепиться на нашем берегу, стали на рытье окопов нас гонять,  как на работу. В конце недели они за это людям зарплату марками платили, иногда вместо денег они вещами расплачивались - выстроят нас, помню, в очередь возле огромных баулов с одеждой всякой и каждому что-нибудь дают. Мамке твоей они платье крепдешиновое  дали,  Анюте – кофту шерстяную, а деду Ване ботинки новые выдали.

   Пригоняли сюда откуда-то и пленных наших солдат.

   Работая, мы разбивались на маленькие бригады, по три - четыре человека, и   старались, что бы в такой бригадке все близкие люди были вместе. План на человека при рытье противотанкового рва был такой: три метра в ширину, три метра в длину и метра два в глубину. Рыли окопы мы целый день, а сверху, вдоль окопов,  постоянно немцы ходили с автоматами, собаками и длинными палками в руках: кто плохо работал, того они тут же могли этой палкой по голове стукнуть, а могли и избить человека до полусмерти,… наглые они были, сволочи!