Кракен

— Что это было за тату? — спросил Билли.

— Те кракены, что добрались до последней стадии? — Мур ткнул пальцем во фрагмент пещерной живописи. — Они спят, вот что они делают, — сказал он, словно что-то цитируя. — Как говорится, «тучнеют на гигантских морских червях». Они поднимутся только в самом конце. Только в конце, когда «последний огонь обожжет глубины», — он изобразил пальцами открывающие и закрывающие кавычки, — чтобы лишь тогда быть однажды увиденными, с ревом поднимутся они и на поверхности умрут.

Билли смотрел мимо него, прикидывая, как идет расследование его почти-коллег, продвинулись ли Бэрон, Варди и Коллингсвуд в поисках его, Билли, — они ведь должны были его искать. На мгновение он с поразительной ясностью вообразил, как Коллингсвуд, с надменным видом, в своей неформальной форме, расшибает чьи-то головы, чтобы найти его.

— Вначале мы были там, — сказал Мур. — Сейчас мы здесь. В конце. Младенцы боги с некоторых пор дают о себе знать повсюду. Кубодэра и Мори. Тот был лишь первым. Фотографии, видео, популярность. Архитевтисы, мезонихотевтисы, ранее не встречавшиеся виды. После стольких лет молчания. Они поднимаются. Двадцать восьмого февраля две тысячи шестого года кракен появился в Лондоне. — Он улыбнулся. — Мельбурнского кракена держат в глыбе льда. Можете себе это представить? Для меня он — богулька. Знаете, что одного собираются представить в Париже и он будет подвергнут — как там ее — пластинации? Как тот чудак-немец[18] делает с людьми. Вот как они собираются показывать бога. — Дейн покачал головой. Мур покачал головой. — Но к вам это не относится. Вы отнеслись к нему… правильно, Билли. Выложили его с добротой. — Странная ходульная формулировка. — С уважением. Вы держали его за стеклом.

Итак, его спрут был мощами в раке.

— На дворе у нас — нулевой год кракена, — сказал Мур. — Anno Teuthis. Настало время конца. Что, по-вашему, происходит? Думаете, это всего лишь чертова случайность, что когда вы подняли бога на поверхность и обошлись с ним так, как обошлись, мир вдруг начал заканчиваться? Почему, по-вашему, мы все время приходили на него смотреть? Зачем, по-вашему, мы внедрили к вам своего человека? — Дейн склонил голову. — Нам надо было знать. Надо было наблюдать. Надо было защитить его, выяснить, что да как. Мы знали: что-то такое случится. Понимаете ли вы, что вам пришлось работать над кракеном из-за того, что с ревом поднялся он из глубин и на поверхности умер?

Глава 17

Мардж всегда понимала, что если имеешь дело с Леоном, кое-какие закидоны в поведении надо принимать как должное. Это было не так плохо, ибо оправдывало ее собственные закидоны, вызывавшие у ее прежних любовников приступы возмущения и ярости.

Например, Мардж вовсе не терзалась совестью, отменяя какую-нибудь вечернюю вылазку, если работала над новым видео и у нее все ладилось. «Прости, милый, — не раз говорила она, возясь с обшарпанной аппаратурой, которую постоянно спасала от судебных приставов и распродаж в интернете. — У меня тут кое-что движется. Можем мы переждать этот дождик?»

Когда точно так же поступал Леон, Мардж раздражалась, но в то же время была довольна оттого, что выдает кредит и сможет обналичить его позже. По той же причине, не намереваясь хранить верность Леону с самого начала, она относилась к его собственным случайным связям на стороне (обычно почти не скрываемым) в большей мере с облегчением.

Сам по себе тот факт, что она не получает весточки от Леона два, три, пять дней, иногда и неделю, не сильно бы ее встревожил. Это ничего не значило — не больше чем отмена совместного похода в последнюю минуту. Но сейчас она испытывала беспокойство — замешательство, — потому что на этот раз договоренность была особенной: они собирались на непрерывный показ фильмов о Джеймсе Бонде — это, мол, «будет жутко весело», — а Леон не позвонил, чтобы поменять планы. Он просто настучал ей по мобильнику какую-то чушь — что само по себе не было новостью — и пропал. А теперь не обращал внимания на ее послания.

Она отправляла ему эсэмэски, пыталась связаться по электронной почте. «Где ты? — писала она. — Сообщи, я беспокоюсь. Позвони на автоответчик, отправь записку с почтовым голубем, что угодно. XXX»

Мардж удалила последнее сообщение Леона, посчитав его какой-то пьяной глупостью. Теперь она, конечно, глубоко об этом сожалела. «Билли говорит, есть культ спрута» — так, кажется, оно гласило.

— Отцы и матери и равнодушные тетушки и дядюшки в холодной тьме, мы молим вас.

— Мы молим вас, — тут же бормотали прихожане, повторяя последние слова тевтекса Мура.

— Мы суть ваши клетки и синапсы, ваши жертвы и паразиты.

— Паразиты.

— Заботитесь ли вы о нас, не знаем мы.

— Не знаем мы.

Билли сидел в последнем ряду. Он не поднимался и не опускался вместе с немногочисленной паствой, не произносил вместе с ней бессмысленные, вежливо запаздывающие слова. Он наблюдал. В зале было меньше двадцати человек: по большей части белые, но не все, по большей части недорого одетые, по большей части среднего возраста или старше, однако — вот странный демографический всплеск — в одном ряду сидели четверо-пятеро молодых людей бандитского вида, суровых, благоговейных и покорных.

Дейн стоял, как неуклюжий алтарный служка. Глаза у него были закрыты, губы шевелились. Лампы горели слабо, все вокруг покрывали тени.

Тевтекс отправлял службу на английском, часто уплывая в классическую или вульгарную латынь, а порой и в греческий, судя по звучанию, произнося странные скользкие звуки, — эхо языков, сгинувших в пучине народов или выдуманного бормотания головоногих стад, наречий атлантов, гиперборейцев, Р’льеха. Билли ожидал экстатичности, лихорадочной набожности, бурно выражаемой при помощи языков или щупалец, но это рвение — именно рвение, он видел слезы и стиснутые руки — было управляемым. Здесь царила атмосфера воскресной проповеди, а не харизматического поклонения — этакий англокатолицизм в исполнении моллюскопочитателей.

Маленькая группка. Где же остальные? Сам зал, скамейки в нем могли принять в три раза больше людей. Изначально ли места было больше, чем нужно, или просто эта религия пришла в упадок?

— Дотянитесь и окутайте нас, — сказал Мур.

— Окутайте нас, — отозвались прихожане, ритуально двигая пальцами.

— Мы знаем, — сказал тевтекс, начиная проповедь. — Мы знаем, что это странное время. Есть такие, кто полагает, что это конец. — Он сделал такой жест, будто отпускал свою паству. — Я прошу всех крепить веру. Не бойтесь. «Как мог он исчезнуть? — спрашивают меня. — Почему боги ничего не предпринимают?» Помните две вещи. Первое: боги ничего нам не должны. Мы поклоняемся им не поэтому. Мы поклоняемся им, потому что они боги. Это их мир, а не наш. Они выбирают то, что выбирают, а почему — не наше дело.

«Господи Иисусе, — подумал Билли, — вот ведь мрачная теология». Его удивляло, что тевтексу удается удерживать в этом зале людей, не давая им взамен никакой надежды. Так полагал Билли, но притом видел, что здесь вовсе не витает дух отрицания, что паства преисполнена надежды, безотносительно к словам тевтекса, и что сам он питает ту же надежду. Доктрина была не такой уж доктринерской.

— И второе, — сказал Мур. — Помните о движении, которое похоже на неподвижность.

Эти слова вызвали легкий трепет. Не последовало ни причастия, ни выноса — например, священного кальмара.

Нестройно зазвучал громыхающий бессловесный гимн, и прихожане гуськом потянулись к выходу, бросая на Билли странно-заискивающие взгляды. Парни же, казалось, жаждут встретиться с ним глазами.

Дейн и Мур подошли к Билли.

— Ну вот, — сказал тевтекс. — Ваша первая служба.

— Что это за белка? — спросил Билли.

— Наемница, — сказал Дейн.

— Что? Какая такая наемница?

— Фамильяр по вызову, — (Фамильяр?) — Ну-ну, не надо так смотреть. Помощница. Не делай вид, что ни о чем таком не слышал.

Билли подумал о черных котах.

— Где она сейчас?

— Не знаю и знать не хочу. Она сделала то, за что я ей заплатил. — Дейн избегал его взгляда. — Работа выполнена. Вот она и исчезла.

— Чем ты ей заплатил?

— Да орехами, Билли. Чем еще платить белке?

Лицо у Дейна было настолько невыразительным и скучным, что Билли не мог разобрать, правда это или издевка. Добро пожаловать в новую сферу деятельности. Волшебным животным здесь платят — скажем, орехами. Билли осматривал картины и книги в личных покоях Мура, отделанных в темно-серых тонах.

— Бэрон… — начал Билли.

— А, Бэрон! — воскликнул Дейн. — Знаем такого. И его маленьких друзей.

— Он говорил мне, что украдены кое-какие книги.

— Они у нас в библиотеке, — сказал тевтекс, разливая чай. — Ксерокопиями мир не убедишь.

Билли кивнул, словно в этом была какая-то логика.

— Так что же происходит? — сказал он. — Чего хочет тот… тот человек? И почему вы держите меня в заключении?

Мур посмотрел на него вопросительно.

— В заключении? А куда вы хотите отправиться?

Последовала пауза.

— Я ухожу отсюда, — сказал Билли, а потом быстро добавил: — Что сделал… Госс… с Леоном?

— Вас сильно оскорбит, если я скажу, что не верю вам? — сказал Мур. — Вы хотите уйти? А я совсем в этом не уверен. — Он не опустил глаз под пристальным взглядом Билли. — Что вы видели? — Билли едва не отшатнулся — с такой настойчивостью был задан вопрос. — Прошлой ночью? Что вам снилось? Вы даже не знаете, почему вы в опасности, Билли. А если пойдете к Бэрону и Варди, опасность сильно возрастет. Я знаю, что они о нас говорят. — Он едва ли не лучился, не викарий, а этакий добрый малый. — Но эти сектоведы при исполнении помочь вам не смогут. Ведь вы уже попались на глаза Тату.

— Да, подумай о Тату, — сказал Дейн. — О том лице. О лице на спине у того типа. Как ты собирался справиться с ним, Билли? — Он помолчал. — И ты думаешь, полиция справится с ним по твоей наводке?

— К тому же дело не только в этом, — добавил Мур. — Как будто одного этого мало. Я понимаю, все это слишком… Итак. Дело не только в Тату. Случилось нечто — и все внезапно соглашаются, что конец не за горами. Обычная история, скажете вы — и оказались бы правы… но я имею в виду действительно всех. Это чревато… последствиями. Надо быть там, где сила, вот что я вам скажу. Мы — Братство Бога Кракена. Настало наше время.

Они всё объяснили.

В Лондоне полно раскольнических богов.

Почему? Ну, должны же они где-нибудь обитать. Город, живущий своей собственной загробной жизнью. Почему бы и нет?

Разумеется, боги — они повсюду. Теургический сброд, те, кому некогда поклонялись или втайне поклоняются и по сей день, те, кому поклоняются отчасти, те, кого боятся и кем возмущаются, мелкие божества — они сеют свою заразу повсе−чтоб−им!−местно. Религиозные экосистемы цветут вовсю, ибо что угодно и где угодно может породить их главный элемент — благоговейный страх. Но тот факт, что тараканы существуют повсюду, не означает, что в конкретной нью-йоркской кухне нет особенных тараканов. И хотя ангелы не покидают насиженных мест, хотя в каждом камне, каждой сигаретной пачке, каждом холме, каждом городе присутствует свое божество — в Лондоне есть кое-что свое, необыкновенное.

Улицы Лондона — это каменные синапсы, прямо связанные с божествами. Если пройдешь к Тутинг-Беку верным путем, вызовешь одно божество, если неверным — другое. Ты можешь не интересоваться богами Лондона, но они интересуются тобой.

А где обитают боги, там есть уловки, деньги и вымогательство. Выпущенные из реабилитационных центров убийцы на религиозной почве, фермеры-оружейники и взломщики-любители. Криминальные авторитеты вроде Тату, эти некоронованные короли. Прежде чем стать тем, кем он стал, Тату был в доле с братьями Креями[19], и уже в те времена никто не смел оставлять свою входную дверь незапертой. Никто не помнил, как его тогда звали: это было частью того, что с ним случилось. Некое зловредное чудо перенесло его на чужую кожу, лишило прежнего тела и имени. Все, и он сам, понимали, что когда-то знали его старое имя, — но оно безвозвратно забылось.

— Тот, кто довел его до этого, был ушлым парнем, — сказал Дейн. — Было лучше, когда он был под боком, старина Гриз. Я знал кое-кого из его ребят.

Существовала многомерная решетка, образуемая географией, экономикой, обязательствами и наказанием. Преступность тесно переплеталась с верой («В Нисдене[20] всем заправляют Балбесы Дхармы», — сказал Дейн), хотя многие криминальные предприниматели являлись людьми сугубо мирскими, агностиками, атеистами или религиозно всеядными. Но общую картину определяла именно вера.

— Кто такие Госс и Сабби? — спросил Билли, сидя между Дейном и Муром, словно под стражей. Он переводил взгляд с одного на другого.

Дейн понурил голову, уставившись на свои огромные кулаки. Мур вздохнул.

— Госс и Сабби, — сказал он.

— Чем они занимаются? — поинтересовался Билли.

— Всем, что только можно вообразить.

— Любой мерзостью, — прибавил Дейн. — Госс торгует своей мерзостью.

— Зачем он убил того парня? В подвале? — спросил Билли.

— Законсервированного? — сказал тевтекс. — Если это его рук дело…

— Этот Тату думает, что спрута украл я, — сказал Билли.

— Вот почему он за тобой охотился, — объяснил Дейн. — Понимаешь? Вот почему я поручил белке наблюдать за тобой.

— Это вы консервировали его, Билли. Это вы открыли дверь и обнаружили пропажу, — сказал Мур. — Неудивительно, что Бэрон хочет заполучить вас. Неудивительно, что вас хочет найти Тату, и неудивительно, что мы за вами наблюдали.

— Но он же понял, что я этого не делал, — умоляющим голосом проговорил Билли. — Он сам сказал, что я не имею к этому никакого отношения.

— Ну да. Но потом я тебя спас, — заметил Дейн.

— Мы вас вытащили оттуда, значит, мы союзники, — заявил Мур. — Значит, вы его враг.

— Ты под нашей защитой, — сообщил Дейн. — После всего этого тебе нужна защита.

— Как вы забрали архитевтиса? — спросил наконец Билли.

— Это не мы, — тихо сказал Мур.

— Что? — (Ведь речь шла о реликвии. Конечно, они сражались бы за нее, как римский католик мог сражаться за плащаницу, а ревностный буддист — за список какой-нибудь сутры.) — Тогда кто же?

— Ладно, — сказал Мур. — Успокойтесь. Выслушайте меня. Допустим, вам надо убедить весь мир, что нечто объясняется так, а не иначе. Для этого требуется известная сноровка. — (Билли заморгал из-за этого внезапного поворота в разговоре, из-за этого слова, прозвучавшего незнакомым образом.) — Вы делаете все, что можете.

— Щелк, — сказал Дейн, щелкнул пальцами, и в воздухе появилось крошечное светящееся пятнышко, как раз там, где раздался звук. Билли уставился туда и понял, что это не было фокусом. — Одна только кисть, ничего больше.

— Делайте то, что можете, — сказал Мур. — А кое-что вы можете лучше остальных.

Билли понял, что предмет беседы все же оставался неизменным.

— Гигантский спрут — это… — Билли осекся, но мысль его продолжалась: Действенное лекарство, крупный товар, грандиозная сделка. Это магия, вот что это такое. Вот что значит «сноровка». — Вот почему его украли. Вот почему он нужен Тату. Но это — умопомешательство, — добавил он, не в силах остановиться. — Это — безумие.

— Понимаю, понимаю, — сказал Мур. — Сумасшедшие верования, да? Всего лишь метафора, верно? Но имеется в виду нечто иное? — Он покачал головой. — Ужасная заносчивость. А если верования суть то, что они есть? И все следует понимать буквально?

— Перестань искать логическое обоснование и просто слушай, — посоветовал Дейн.

— А что, — продолжал Мур, — если они крепки именно потому, что абсолютно точны? — Он сделал паузу, но Билли молчал. — Все это абсолютно реально. Тату нуждается в этом теле, чтобы совершать некие действия — или помешать кому-то их совершать. У всех этих вещей, Билли, есть своя сила, — с напором сказал он. — Как говорим мы, на глубине есть много течений. Но некоторые из них глубже и быстрее остальных. Некоторые из них правильны.

Он улыбнулся, но не как человек, отпустивший шутку.

— Что же с ним можно сделать? — спросил Билли.

— Что бы это ни было, — объявил Дейн, — я против.

— Чего они только не захотят сделать? — сказал Мур. — Чего не смогут сделать? А это святыня.

— Вот почему нам нельзя сидеть тут сиднем, — заключил Дейн. — Мы должны найти спрута.

— Дейн, — сказал Мур.

— Это наш долг, — возразил тот.

— Дейн, мы, конечно, должны обрести понимание. Но нам следует хранить веру.