Кракен

— Всю эту хрень можно купить в интернете, — перебила его Коллингсвуд. — Люди сюда приходят?

— Конечно. У нас…

— Как насчет вашего ори, мать его, гами?

Хупер моргнул.

— Насчет него? Конечно, это уже не для всех…

Свои мысли он прикрывал довольно плотным туманом, но: что им известно? Коллингсвуд уловила это так же отчетливо, как звуковой сигнал.

— Для таких, как вы, верно? Тут же долбаное Челси. Как у вас все окупается? Мы говорили с мистером Карром. Между прочим, передавал привет. Сказал, что вы занимаетесь складыванием на заказ. Верно, Андерс?

Он облокотился на прилавок, посмотрел на Бэрона, потом на Коллингсвуд и быстро глянул по сторонам, точно кто-то мог подслушивать.

— Что вы хотите узнать? — спросил он. — Я не сделал ничего противозаконного.

— Никто и не говорил, что вы сделали, — сказала Коллингсвуд. — Но кое-кто другой сделал, чтоб ему. Зачем вы влезли во все это?

— Ради минимизации, — сказал Андерс. — Дело здесь не в простом сдавливании, не в применении силы. В топографии, как-то так. Кто-нибудь типа Карра, нет, я без обид говорю, это же он учил меня поначалу, но только азам, будет, ну… — Он подвигал руками, словно вымешивал тесто. — Впихивать вещи. Набивать ими чемодан.

— Примерно так он и говорил, — сказал Бэрон.

— Знаете, если это именно то, что вы хотите, тогда чудесно. Но… — Он попытался что-то изобразить руками. — Планургия нужна, чтобы помещать вещи в другие пространства, понимаете? Реальные вещи, с краями, поверхностями и всем таким прочим. Если взять оригами, то сохраняется вся поверхность, без разрезов, понимаете? Смысл в том, что сложенное можно также и развернуть. Улавливаете?

— И у вас не возникает проблем из-за того, что все это, ну, твердое? — спросила Коллингсвуд.

— Не так уж много. За последние несколько лет в оригами произошла революция… Что такое?

Коллингсвуд зашлась в хохоте, затем и Бэрон. Наконец у Андерса достало любезности захихикать.

— Ладно, прошу прощения, — сказал он, — но так оно и есть. Компьютеры помогают. Мы живем в эпоху — что ж, это вам тоже понравится — экстремального оригами. Все дело в математике. — Он взглянул на Коллингсвуд. — У вас какие традиции?

— Традиции — это для чайников, — отрезала она.

Андерс рассмеялся.

— Как скажете… Матабстракции, учет визионарных чисел и тому подобное, это для вас что-нибудь значит?

— Продолжайте.

— Простите. Я к тому, что есть способы… — Он наклонился над кассовым аппаратом, зажав цифровой экранчик между большим пальцем и указательным, и стал его сворачивать.

Коллингсвуд наблюдала за происходящим. Андерс вертел аппарат туда-сюда, убирая его за клавиши. Он мягко сворачивал его по спирали. Объемистое устройство складывалось по линиям сгиба, различные виды неповрежденных плоскостей скользили позади друг друга, как будто наблюдаемые в нескольких ракурсах одновременно. Через полторы минуты на столе, по-прежнему соединенный с сетевым шнуром (который скользил теперь под невозможным изгибом, уходя внутрь агрегата), лежал японский журавлик размером с ладонь. Лицевая сторона одного крыла была углом кассового дисплея, а другого — передом ящика для денег. Сплющенный клин клавиш образовывал шею.

— Если потянете вот здесь, он будет махать крыльями, — сказал Андерс.

— Зашибись, — присвистнула Коллингсвуд. — И ничего не сломалось?

— В том-то и прикол.

Андерс стал манипулировать краями журавлика, разворачивая кассу, нажал на клавиши. Аппарат зажужжал, выдвинув ящик и негромко звякнув монетами.

— Чудесно, — сказал Бэрон. — Значит, вы сворачиваете кассовые аппараты в птичек и на этом огребаете денежки.

— Ну да, — с нарочитым безразличием сказал Андерс. — Очень прибыльно.

— Но разве вес не остается тем же самым?

— Есть способы укладки в забывающееся пространство, думаю, так можно его назвать. Тогда никто на свете не заметит настоящего веса предмета, пока вы его не развернете.

— Сколько вы запросили бы, — сказал Бэрон, — к примеру, за укладку человека? В пакет? Чтобы отправить его по почте?

— А! Что ж, в человеке много поверхностей, и надо отслеживать все до единой. Очень много складываний. Значит, вот в чем дело? В том типе, который хотел сделать сюрприз другу?

Коллингсвуд и Бэрон уставились на него.

— Что за тип? — спросил Бэрон.

— Черт, что-то случилось? Один парень захотел подшутить над приятелем. Попросил сложить его самого и его сына в виде книги. Заплатил мне сверх счета за ручную доставку — сказал, не доверяет почте. Я говорю «сказал», но на самом деле уйма времени ушла, пока я догадался, о чем он толкует, — такая вот манера изъясняться. Пока туда добрался, чуть пупок не надорвал, но он не поскупился…

— Куда это «туда»? — перебил его Бэрон.

Андерс назвал адрес Билли.

— А что случилось? — спросил он.

— Расскажите нам об этом человеке все, что можете, — сказал Бэрон, доставая записную книжку; Коллингсвуд развела руки, пытаясь уловить следы пребывания загадочных посетителей. — И еще: что за сын?

— Ну, был такой хмырь, — сказал Андерс. — Хотел, чтобы я его свернул. А с ним и его парнишку. Его пацана.

Он заморгал под пристальными взглядами Бэрона и Коллингсвуд.

— Опишите их, — шепотом приказал Бэрон.

— Хмырю за пятьдесят. Длинные волосы. Сильно пах, если честно. Дымом. Я немного удивился, что он в состоянии заплатить, это ведь недешево. У сынка его… вроде как не все дома. — Андерс постучал себя по голове. — Не сказал ни слова… Что? Что? Господи, да что такое?

Бэрон отступил на шаг, уронив руки, — блокнот хлопнул по бедру. Коллингсвуд застыла с открытым ртом и расширенными глазами. Лица их побелели.

— Вот так хрень, — прошептала Коллингсвуд.

— Боже мой, неужели вы совсем-совсем не услышали тревожных звоночков? — обратился Бэрон к хозяину лавки. — Ни на секунду не задумались, черт возьми, с кем имеете дело?

— Да не знаю я, о чем таком вы говорите!

— Ни хрена он не знает, — проскрежетала Коллингсвуд. — Этот долбаный желторотик ни о чем не подозревает. Потому они сюда и явились. Он ведь новичок, оттого и получил эту работенку. Знали, что он не догадается, с каким дерьмом имеет дело.

— С кем я имел дело? — срывающимся голосом спросил Андерс. — Что я натворил?

— Так и есть, — сказала Коллингсвуд. — Так и есть, верно, шеф?

— Ох ты, боже ты мой. Похоже на то. Господи, очень, очень похоже.

В магазине внезапно сделалось холодно. Их пробрала дрожь.

Коллингсвуд прошептала:

— Это Госс и Сабби.

Глава 16

Билли проснулся. Туман, темные воды в его голове — все улетучилось.

Он сел, чувствуя себя оглушенным, но не усталым. На нем была та же одежда, в которой он уснул, но ее явно снимали и чистили. Закрыв глаза, он увидел океан из своего дурманного сна.

У двери стоял какой-то тип в тренировочном костюме. Билли заворочался на кровати, чтобы лучше его разглядеть, распрямляясь заискивающе и задиристо в то же время.

— Вас ждут, — сказал незнакомец, открывая дверь.

Билли медленно опустил руки. До него дошло, что так хорошо он себя давно не чувствовал.

— Вы подсыпали мне наркоту, — заявил он.

— Об этом я ничего не знаю, — обеспокоенно сказал незнакомец. — Но вас ждут.

Билли пошел вслед за ним вдоль барельефов — ракообразных и осьминогов, освещаемых флуоресцентными лампами. Присутствие недавнего сновидения было стойким, как вода в ушах. Он держался сзади, пока его проводник не свернул за угол, а затем быстро повернулся, пригнулся и побежал, стараясь как можно меньше шуметь, подгоняемый эхом своих шагов. Он задерживал дыхание, а на развилке остановился, прижавшись спиной к стене и озираясь вокруг.

Подвиды головоногих в бетоне. Возможно, Билли нашел бы дорогу, если бы помнил последовательность цефалоподов. У него не было ни малейшего представления, куда идти. Донеслись шаги проводника, а вскоре появился он сам и махнул Билли рукой, неуклюже подманивая.

— Вас ждут, — сказал он.

Билли проследовал за ним через подземную церковную страну в зал настолько обширный, что у него от неожиданности захватило дух. И все это без окон, все выдолблено в земле под Лондоном.

— Тевтекс будет через минуту, — сообщил провожатый и ушел.

В зале стояли ряды стульев с особыми карманами — для сборников церковных гимнов. Все были обращены к алтарю, безыскусному, как в шейкерских храмах. Под потолком висел тот самый многорукий символ огромного размера, искусно выполненный из серебра и дерева, — сплошь удлиненные S-образные изгибы. Стены покрывали — вместо окон — картины, и каждая изображала гигантского спрута.

Здесь имелись зернистые фотографии морских глубин, выглядевшие намного старше, чем это было возможно. Гравюры из античных бестиариев. Картины маслом. Рисунки пером и тушью, пастели, суггестивные оп-артовские геометризмы с фрактальными присосками. Билли ничего не узнавал. Он вырос на изображениях кракена и на книгах о древних чудовищах, но сейчас искал хоть один знакомый образ. Где невозможный осьминог де Монфора, утаскивающий под воду корабль? Где старые знакомцы — poulpes[15] из Жюля Верна?

Одна пастораль восемнадцатого века с гигантским спрутом — огромное театрально-напыщенное изображение молодого архитевтиса, резвящегося в пене неподалеку от берега, откуда на него взирают рыбаки. Рядом что-то полуабстрактное — переплетение трубковидных коричневых зубцов, гнездо из клиньев.

— Это Жорж Брак, — сказал кто-то у него за спиной. — Что вам снилось?

Билли обернулся и увидел Дейна со скрещенными на груди руками. А впереди него стоял тот, кто говорил. Это был священник: за шестьдесят, седоволосый, с тщательно постриженными усами и бородкой. В точности такой, каким представляют священника. На нем была длинная черная мантия с высоким белым воротником. Старость мало коснулась его. Руки его были стиснуты за спиной; на шее висела цепочка со спрутом. Все трое застыли в полнейшей тишине подземного зала, уставившись друг на друга.

— Вы меня отравили, — заявил Билли.

— Тише, тише, — сказал священник.

Билли смотрел на него, держась за стул.

— Вы отравили меня, — повторил он.

— Вы здесь, не так ли?

— Зачем? — спросил Билли. — Почему я здесь? Что происходит? Вы обязаны… дать мне объяснение.

— В самом деле, — согласился священник. — А вы обязаны нам жизнью. — Его улыбка обезоруживала. — Значит, и вы, и мы в долгу друг у друга. Послушайте, я знаю, вы хотите знать, что произошло. А мы хотим это объяснить. Поверьте, вам необходимо понять.

Он старался говорить нейтрально, но легкий эссекский акцент все же чувствовался.

— Вы скажете мне наконец, что все это такое? — Билли посмотрел вокруг в поисках выходов. — От Дейна вчера я добился только…

— То был трудный день, — перебил его священник. — Надеюсь, вы чувствуете себя лучше. Как вам спалось?

Он потер руки.

— Что вы мне подмешали?

— Сепию. Разумеется.

— Чушь! Чернила головоногих не вызывают видений. Это была кислота или что-то вроде…

— Это была сепия, — сказал священник. — Что вы видели? Если были видения, значит, она подействовала. Простите за такое, немного грубое, погружение. У нас действительно не оставалось выбора. Время работает против нас.

— Но зачем?

— Затем, что вы должны знать. — Свои слова он подкрепил пристальным взглядом. — Вам надо видеть. Понимать, что происходит. Мы не насылали на вас никаких видений, Билли. Все шло изнутри, от вас самого. Вам дано видеть вещи яснее, чем кому-либо другому. — Он подошел ближе к картине. — Это, как я говорил, Брак. Тысяча девятьсот восьмой год. Бертран Юбер, единственный за всю нашу историю французский тевтекс, взял его с собой в море. Четыре дня пробыли они в Бискайском заливе. Юбер исполнил особый ритуал, о котором мы, к сожалению, больше не располагаем подробными сведениями, и вызвал наверх маленького бога. Должно быть, Юбер был очень силен. Он был единственным, кроме Стенструпа, кто мог привлечь наверх нечто большее, чем образы. Молодняк. И этот божок ждал, пока Брак, вне себя от восторга и, видимо, чуть не падая за борт, делал наброски. А потом стал погружаться, махая охотничьей рукой, по выражению Брака, «exactement comme un garçon qui dit “au revoir” aux amis»[16].— Он улыбнулся. — Глупый малый. Ни малейшего понятия. Это было «comme» нечто иное. Звучит странно, но он говорил, что именно спиральность того, что предстало его глазам, заставила его мыслить углами. И что никакие кривые не могут изобразить виденные им извивы.

Итак, кубизм родился из неспособности художника. Билли перешел к другой картине, более традиционной — тучный, сплющенный гигантский спрут разлагался на каменной плите, окруженной ногами в болотных сапогах. Быстрые, размашистые удары кистью.

— Зачем вы меня одурманили?

— Это Ренуар. А вон там — Констебл. Достенструповская — так мы называем чернильную эпоху. Она длилась, пока мы не вырвались из облака сепии.

Внезапно Билли стал различать работы Мане, Пиранези, Бэкона, Брейгеля, Кало. Такое ощущение.

— Меня зовут Мур, — сообщил священник. — Я очень сожалею о том, что случилось с вашим другом. От души желал бы, чтобы мы это предотвратили.

— Я даже не знаю, что случилось, — сказал Билли. — Не могу сказать, что это за тип…

Он гулко сглотнул в тишине. Мур прочистил горло. За стеклом в тяжелой раме виднелась гладкая поверхность: сланцевая плита. Коричневато-серый камень площадью где-то в два квадратных фута. Мягкие телесные изгибы, изображенные углем и краской, наподобие пятен засохшей крови, складывались в контур торпеды, в конклав спиральных кнутов, в круглый черный глаз. За всем этим наблюдали люди — едва обозначенные фигуры.

— Это из пещеры Шове[17],— пояснил Мур. — Возраст — тридцать пять тысяч лет.

Угольный глаз спрута взирал на них через эпохи. При взгляде на изображение, созданное еще до античной эпохи, у Билли кружилась голова. Не предназначалось ли оно для созерцания в свете костра? Женщины и мужчины палочками и ловкими пальцами, вымазанными сажей, рисуют того, кто посетил их у моря, где край земли. Того, кто воздел множество рук в глубоководном приветствии, пока они махали ему с прибрежных скал.

— Мы всегда кого-то уполномочиваем, — сказал Мур. — Показываем им бога. — Он улыбнулся. — Или потомков бога. Вот чем мы занимаемся. С тех пор как миновала чернильная эпоха, мы, в общем, можем предложить только сновидения — как вам. Мы не знаем, как Юбер призвал молодого бога. Даже море не хочет нам поведать. А уж мы у него спрашивали. Вы видели молоденького, Билли. Младенца Иисуса. — Он улыбнулся своему маленькому богохульству. — Которого вы законсервировали. Архитевтис — порождение кракена. Боги, они яйцеродные. Не только наши, но и все боги. Божья икра обнаруживается повсюду, если знать, где смотреть.