Помоги проекту - поделись книгой:
Молодая женщина, закутанная в меховое пальто, что-то шьет, склонясь к лампе. В углу, среди бочек, чемоданов и узлов, вытянув ноги, полулежит в кресле старик; на нем кепка с опущенными наушниками и полушубок с поднятым высоким воротником. Сморщенное и злое его лицо выглядывает, как из норы. При нашем появлении он даже не шевельнулся. А женщина кивнула головой и слабо улыбнулась. Узнав от мужа, чем мы интересуемся, она снова напряженно улыбается и зябко пожимает плечами. Указав мне на кресло против себя, внимательно рассматривает меня узкими карими глазами. Я предлагаю ей коробку сигарет и спички; она закуривает и благодарит, оставляя все это у себя.
— Вы хотите узнать Венгрию? — спрашивает она с усмешкой, безнадежно махнув рукой. — Что значит — узнать? Разве то, что вы теперь видите, может вам дать хотя бы приблизительное представление о ней? Нет, конечно. А в самом деле, что же такое Венгрия? — Глаза ее еще больше суживаются, точечки зрачков блестят из-под стрельчатых ресниц. — По вашему, это — страна мрака и реакции?
— Илона! — с укором говорит ей Ласло, не совсем, видимо, довольный тем, что жена первая начала разговор. — Ты же не станешь отрицать фактов. Наш премьер-министр Каллаи, помнишь, сам открыто хвастался, что венгерская реакция расчищает путь для европейского фашизма. Не так ли это было, Илона?
— И так, и не так. Каллаи, Бардаши и все, кто с ними, — одно, а народ — другое. Кто объявил войну России? Не парламент и даже не совет министров. Там единодушия не было. За войну были Хорти, Бардаши, Стояи. А разве они интересовались отношением к войне рабочего и крестьянина?
— А ты разве не слышала, что народ кричал на парадах и манифестациях?
— Слышала! И это нельзя объяснить так просто. Видите ли, — обращается ко мне Илона, — с детства, с тех пор как я себя помню, и дома и в школе нам постоянно напоминали о том, как при Надь Лайоше Великом[12], в XIV веке, пределы нашей Венгрии простирались от Балкан до берегов Балтийского моря и от Черного моря до Адриатического, о том времени, когда на голове Людовика были соединены короны венгерская и польская, а Сербия, Босния, Далмация, Хорватия, Славония, Молдавия, Валахия, а также и Болгария признавали над собой его верховную власть… Правда, это продолжалось недолго, но так было… Мы кое-что потеряли и сами порою были зависимы от других, но Венгрия все же осталась Венгрией. Нас воспитывали в том, что «Nem! Nem! Soha!..»
Услышав эту фразу, произнесенную твердо и с некоторым пафосом, старик оживляется в своем кресле, как кавалерийская лошадь при серебряном звуке трубы. Он пытается встать, глаза его сверкают. Ласло удерживает его и, успокаивая, что-то умоляюще ему шепчет.
— Мой отец, — со странной усмешкой говорит Илона. — Он болен. В его годы трудно выносить все эти обстрелы… Да, так вот, значит, — продолжает она, — нас со школьной скамьи приучали к той мысли, что нет, нет, никогда Венгрия не может согласиться с неправдой, учиненной в Трианоне!
— Какая же неправда в том, что от нас отобрали чужие земли? — зло спрашивает ее Ласло.
— Но если каждый день повторять одно и то же… По такому же принципу, как известно, учат говорить попугаев… Собираясь на манифестациях, народ повторял чужие слова. Он находился под впечатлением минуты и, может быть, даже уходил с этим впечатлением домой, но жил он все же своею жизнью и всегда был далек от политики, от всего, что творилось в Будапеште. Крестьянин на улицах столицы, а тем более в парламенте, выглядел так же странно, как корова в автомобиле.
— Ты не права, — с раздражением говорит Ласло, успокоившись насчет тестя, но все более досадуя на жену, на ровный и внушительный тон ее голоса. — Не говори так уверенно о людях, которых встречаешь только на базарах. Ты забываешь, что страсть к великому — характерная черта мадьяр. Этой слабостью нашего народа и пользовались немцы. Они кстати умели расхвалить так называемые рыцарские наши чувства, вспомнить о доблести наших предков, о былом, дутом величии Венгрии при Людовике, поиграть на гордости и тщеславии. И мы, к сожалению, шли на эту удочку. А в сущности за всем этим нет у нас ни стойкости, ни логики, ни справедливого взгляда на вещи. Вспомни, дорогая, как наши друзья-соседи вечером 21 июня 1941 года, уходя от нас после журфикса, высказывали лойяльное отношение к России и отвращение к войне. А утром на следующий день, когда война с Россией стала фактом, они же, помнишь, нагло заявляли, что великая Германия легко дойдет до Урала, и Венгрия ей в этом поможет, что они всю жизнь мечтали о такой войне. О, да, Илона, ты вспомни, — я тогда руками развел от удивления. А после Воронежа и Сталинграда что они запели? «Ах, зачем мы ввязались в войну, она такая нехорошая!» А когда вышла из войны Румыния, что они бубнили в нашей гостиной? Они — «скрытые друзья России, мадьярский темперамент сходен с русским» и тому подобное. И так они разглагольствовали, пока не нашелся субъект, который хорошей демагогией живо подвел их взгляды и мнения под совершенно другой знаменатель. Это был Салаши! Это были те же немцы!
— Да, да. Я помню, как и ты тоже… А впрочем, — щурит глаза Илона, — возможно, в глубине нашей души еще сохранились инстинкты далеких предков. Говорят, урало-алтайские кочевники были очень коварными и жестокими…
— Ты слишком далеко зашла, дорогая Илона.
— Я все сказала, мой дорогой Андраш.
Она склоняется над шитьем, и Ласло вздыхает, как человек, укротивший зверя.
— Я вам лучше расскажу о Венгрии с другой точки зрения, — говорит он, закуривая, и голос его становится тихим и размеренным, сильнее звучит английский акцент: Ласло воспитывался в Оксфордском колледже. — Венгрия, если хотите знать, вообще довольно обыкновенная страна, хотя всегда привлекала много путешественников. Я не знаю какое представление о ней существует у вас в России, но на Западе имя венгров окружено мифом геройства, пленительной беспечности и других достоинств и недостатков, свойственных людям с горячим темпераментом. Чепуха! В действительности, мы совершенно другие. О рабочих и крестьянах я не говорю — их мало знаю. Но венгерскую интеллигенцию я разделил бы на две категории. Первая — это аристократы: родовитые, торговые, финансовые, — я назвал бы их оппортунистами с большими деньгами. Почти все они в культурном отношении изрядно отсталые, за их внешним лоском и самомнением часто скрывается духовная пустота и отсутствие проницательности и практического смысла. Войны они просто боялись, так как им есть что терять, и поэтому многие из них, особенно знать, недоверчиво относились к немцам и к фашистским экспериментам Имреди, Стояи, Каллаи и прочих господ. Вторая категория — люди среднего сословия, я назвал бы их оппортунистами с малыми деньгами. Они готовы были рисковать тем малым, что у них есть, в расчете что-нибудь выиграть. Разве это не характерно для буржуазной интеллигенции всей Западной Европы? Затем, что такое собственно Венгрия, как географическое и этническое понятие? Как она обычно представляется глазам иностранного туриста? Это, конечно, колоссальная пушта, так красочно воспетая Петефи, где пасутся стада овец и быков с длинными рогами; пастухи, конечно, все в мохнатых бундах, какие носят, кажется, у вас на Кавказе, — ими укрываются от холода и от жары. Если село, то оно представляется разбросанным по степи; возле домиков садики: кусты роз, красный перец, акации; и уж непременно колодец с длинным журавлем, кивающим с утра до ночи; на черепичной крыше неизменно стоит аист с высоко поднятой ногой; он же бродит и по берегу Тиссы, высматривая дерзкую лягушку. Если девушки, то обязательно прелестные: страсть и задумчивость в глазах, картонные диадемы на голове и прялки в руках. А город — это, конечно, церковь с высокой колокольней, жестяно-скобяная лавка «Чик-чирик», часовая мастерская «Тик-так» и ресторация «Последний грош» с водкой — палинкой и цыганским оркестром. Иные туристы находят истинную Венгрию в королевских винных погребах в Будафоке. Третьи — в имениях знати, в ее замках, сохранивших черты феодального быта и тех времен, когда Венгрия могла считаться аристократической страной. Наши Эстерхази и Карольи — это последние представители касты магнатов, которая лет двести назад владела Европой. Вообще каждый находил здесь то, что искал, что было ему по вкусу, смотря по тому, кто он, этот путешественник: фольклорист, сантиментальный кутила или политик. Цыгане, чардаш, дворцы богачей и лачуги нищих, отличное токайское вино, лошадиные скачки и охота на лисиц — все это у нас было и есть. Но я не сказал бы, что все это так уже своеобразно и свойственно только нам. Наша знать во всем старается подражать английским лордам; она и забавляется только тем, что в ходу у англичан. А беззаботность, тщеславие, самоуверенность и гордость, отвращение ко всякого рода низким занятиям и другие рыцарские черты характера, приписываемые мадьярам, — все это, право, не так уж оригинально и присуще не только нам. И во всем остальном у нас так же, как и всюду в Западной Европе. Кто больше работает, тот хуже живет. В Будафоке вы увидите людей, обитающих в пещерах, вырытых в той самой горе, на которой построены роскошные виллы. Идеал, к которому и у нас все стремятся, это — сытая, по возможности спокойная, мелкобуржуазная жизнь. Не сочтите, пожалуйста, что я, как юрист, хочу оправдать этот идеал мещан или какую-либо точку зрения праздных туристов. Я говорю совершенно объективно. Вы спрашиваете: есть ли у меня свой собственный взгляд на вещи? Конечно! Вы хотите его знать? Что ж, я его не скрываю… Моя точка зрения… — говорит Ласло тише, бросая косой взгляд на старика, который кажется уснувшим в кресле. — Ты кончила шить, Илона?
Жена молча приподнимает рукав пальто, лежащего у нее на коленях.
— Вот она! — произносит он с легкой торжественностью.
На красной нарукавной повязке нашиты белые полотняные буквы:
«Честь коммунизму».
СТАРЫЙ КРАСНОГВАРДЕЕЦ ИЗ БУДАФОКА
Будафок — предместье Буды. Улицы неширокие, кривые. Террасами, как в ауле, расположились они на склоне гористого берега Дуная.
Узкой, вытесанной в скале лесенкой я поднимаюсь из нижней улицы в верхнюю.
В Буде еще гремят орудия, с глухими вздохами рвутся снаряды и однозвучно щелкают пулеметы. Проходит пятерка «илов» и ныряет за высокую стену фабричного здания. Через минуту от сильных взрывов осыпается черепица с крыш будафокских домов. Завтра сводка Информбюро сообщит, что в Буде еще несколько десятков кварталов очищено от противника.
— Скоро, скоро капут немцам!
Я оборачиваюсь. У ворот желтого домика, сросшегося плоской крышей с отвесом скалы, стоит небольшого роста полный старик в очень коротком, порванном на локтях овчинном полушубке и в такой же рыжей шапке, стоит и улыбается мне, как будто встретил любимого племянника.
— Здравствуйте, — снимает он шапку. — Вы удивляетесь, что я говорю по-русски? Я был в России! Меня зовут Мишо Ференц. Вернее, Мишо Раин. Я серб. Здесь много сербов. Наши предки бежали сюда от турок, основали Пешт. Потом омадьярились. Я стал Ференц.
Видя, что я внимательно его слушаю, Мишо Ференц решительно срывает со своего приплюснутого мясистого носа очки в роговой оправе и ведет меня к себе.
У него так много есть о чем рассказать. Ведь он служил в Красной гвардии! Да, да! И в кавалерии Кочубея. Он Россию хорошо знает. Сначала жил в Никольск-Уссурийске, в лагере для военнопленных, потом — революция, свобода. Москва, Киев, Ростов-на-Дону, Одесса, Луганск. Везде побывал!
— У меня есть бумажка, — говорит Мишо с гордостью. — Только сейчас далеко спрятана. Я ее берегу. Сам Ленин ее подписал. Там написано, что я служил в Красной гвардии, — да, да, что я красногвардеец.
По возвращении на родину Мишо арестовали за то, что он помогал большевикам в России. Полтора года сидел в тюрьме, затем выпустили, но гражданских прав он до сих пор так и не получил. Хорошо еще, что разрешили работать по специальности. Он слесарь, кустарь-одиночка.
— Теперь я получу все права. Я вытащу свои старые документы. Пусть все знают, кем я был, пусть знают!
Мишо достает из кармана большую медную, в виде снаряда, зажигалку и, склонив набок голову, чтобы не опалить выдающегося кончика носа, зажигает сигарету. Покуривая, задумчиво смотрит в окно.
Дунай полон торосистыми беловатыми льдинами. Остров Чепель щетинится черными трубами; торчат изогнутые железные каркасы, куски стен — остатки разрушенных бомбардировками заводов. Городок, теряясь в молочном тумане, будто висит между заснеженной землей и низкими облаками.
— Я, знаете ли, коммунист, потому что я ненавижу другие партии. Здесь, в Будафоке и в Чепеле, семьдесят пять процентов населения — рабочие. А добиться они ничего не сумели. Из-за чего? Все из-за этих партий. Когда штрайк[13], капиталист зовет, знаете ли, их представителя, сует ему тысячу пенго — и штрайк сходит на-нет. Правда, тут еще много швабов…
Мишо сквозь зубы с презрением сплевывает.
— Ну, а немец вы знаете, что такое. У нас, у сербов, есть пословица: «Волк линяет, а нрав не меняет». Так и эти немцы. До вашего прихода они здесь говорили только по-своему, а мадьярский язык не признавали. А теперь все по-мадьярски говорят! Во всю свою жизнь я не встречал натуры подлее, чем у них, а я уж не так молод… Вот сколько, вы думаете, мне лет? Пятьдесят?
Старый красногвардеец самодовольно улыбается.
— Не пятьдесят, а целых шестьдесят два. Да, мой молодой друг, мне уже шестьдесят два года, но я работаю. Я хочу и в России еще побывать. Хотел бы я опять покушать хлеба, такого белого и вкусного, какой раньше кушал. Я бы там и знакомых своих нашел, с которыми вместе воевал под командой Кочубея. Я бы их обязательно разыскал. Они меня узнают, конечно…
Мишо Ференц наклоняется ближе к оконному стеклу, чтобы скрыть от меня слезы.
— Этот Чепель мне напоминает Никольск-Уссурийск. Там тоже есть река и заводы. Я всегда вспоминаю о России, когда… когда смотрю на Чепель…
СЛУЧАЙ В КОРОЛЕВСКОМ ПОГРЕБЕ
Из железной калитки над заснеженным обрывом выскочил человек без шапки, в расстегнутом пиджаке. Он бежит к домику Мишо. Мы видим его из окна.
— Это мой приятель, Тот Иожеф, — говорит Мишо Ференц с некоторой тревогой. — Опять у него что-то случилось. Он, знаете ли, главный мастер королевского погреба, тут, под этой скалой. Вы еще там не были? О, это настоящий лабиринт! Он тянется со всеми своими закоулками больше, чем на шесть километров. Когда-то, еще при турках, здесь были каменоломни, потом из них сделали погреба. А после Марии-Терезии, вот уже два века, это королевский винный погреб. В Будафоке много таких погребов. Сейчас электричества нет и в них полная тьма, но вино в бочках еще есть, а охраны никакой. А вино, знаете ли, не вода, всякое бывает… И вот он бежит ко мне, потому что я серб и говорю по-русски. Я тут стал теперь видная личность. Все идут ко мне!
Приятель Мишо вваливается в комнату, внося с собой запах вина.
На желтоватом, никотинового цвета, с тонким дугообразным носом, лице Тота выражен испуг. Его черные баки, переходящие в редкую рыжеватую бородку, двигаются, как иглы ежа. Из верхнего бокового карманчика пиджака торчит недокуренная сигарета.
Тяжело и прерывисто дыша, Тот быстро говорит что-то Мишо.
Испуг заразителен, но у Мишо он смягчен недоверием.
— Знаете ли, — объясняет он мне, — там у него в погребе кто-то есть. Он услышал какой-то шум, словно кашлянули в пустой бочке. Как вы думаете, не пойти ли нам посмотреть, в чем там дело? Веди нас туда, Иожеф. Не бойся! Мы пойдем с тобой.
Крутой, узенькой, каменной лесенкой идем, держась за железные перила, и время от времени упираемся в скалу слева, поросшую темнозеленым мхом и бурьяном. Спускаемся во двор серого двухэтажного дома. Собственно, дома-то нет. Я вижу только его фасад, как бы прилепленный к отвесу скалы, наподобие театральной декорации.
Раскрытые ворота ведут в обширный поперечный зал с цементными стенами и сводчатым потолком. Из этого зала начинается темный коридор пещеры, настолько широкий и высокий, что в него свободно может войти паровоз. Вверху огромными буквами написано:
«Munka, Rend és Fegyelem».
Мишо переводит:
— «Работа, порядок и дисциплина».
Иожеф дрожащими руками налаживает светильник. Он удивляется моему неуместному любопытству.
Да, да, говорит мне Мишо рассеянно, вот по этим рельсам ходили вагонетки с бочками, а в зале справа на длинных деревянных столах, обитых жестью, вино разливалось в бутылки; они закупоривались с помощью металлических колонок с рычагами. А в этих железных клетках, устроенных в несколько ярусов до потолка и соединенных между собой лесенками, напоминающими корабельные, бутылки хранились годами и десятилетиями, пока не сгнивали пробки. «Работа, порядок и дисциплина»! Да, это, конечно, золотые правила! Но, подчиняясь им, люди здесь чахли и очень скоро умирали… И Тот кончит тем же. Посмотрите, какое у него бледное лицо, а уши прозрачные, словно стекло! А ведь он — главный мастер! Хорошо было только на втором этаже, в зале с хрустальными люстрами, где угощались отборным вином знатные посетители и иностранцы. Они частенько приезжали сюда веселыми компаниями. Лишь искристым вином «из сахара и огня», выращенным на горных откосах вокруг Токая, да еще разве цыганской тягучей музыкой, и могла похвастаться Венгрия!
Светильник готов. Переглянувшись с Мишо, Иожеф, передает ему консервную банку с горящим фитилем из пакли. Мишо бодро кивает мне головой.
— Идите за мной. Не отставайте, здесь легко заблудиться!
Чуть повыше наших голов стелется лиловатый туман, похожий на густой табачный дым. Вдоль стен бесконечные ряды огромных, частью пустых, бочек. На каждой из них белые надписи: название вина, местность, откуда оно родом, и емкость бочки в декалитрах, исчисляемая пятизначными цифрами. Вина Токая, Эгера, Бадаченья, Кечкемета, Мора, Виланья, Шопрона. На каменном полу большие лужи. У меня промокают сапоги. Очевидно, здесь разлили бочки, может быть лишь для того, чтобы наполнить вином бутылку или флягу какого-нибудь солдата.
Уровень пещеры заметно понижается, все чаще уходят в стороны закоулки. Винные пары, сгущаясь до духоты, нависают сплошным, опьяняющим туманом.
Иожеф, идя позади, указывает повороты. Вправо, потом влево; прямо, опять вправо. Я уже теряю представление о направлении пути, и кажется, сам отсюда ни за что бы не выбрался.
Малейший звук гулко отдается под сводами и эхом замирает где-то в таинственных подземных далях.
Иожеф идет медленнее, прислушивается.
— Где был шум? — шопотом спрашивает его Мишо.
— Кажется, в отделении исторических.
Поворачиваем в один из закоулков. Вскоре мы попадаем в обширную комнату. В ней «исторические» бочки. Вино в них имело цвет и цену золота. Его дарили только королям и президентам, а в последнее время — особенно часто Гитлеру и Муссолини. Колоссальная бочка, величиной с избу, лежащая на бетонном постаменте, украшена тонкой резьбой и барельефами. В узоре из виноградных листьев изображение святого Иштвана, а под ним на кресте кубок с сиянием. Как уверяет Мишо, бочка сделана 290 лет назад и вмещает 122.700 литров вина. Надпись гласит: «34-й эвхаристический конгресс»[14]. Это в память того, как из этой бочки поили участников конгресса, ортодоксальных католиков.
Мишо и Тот суетятся, освещают коптилкой внутренность бочек и, переглядываясь, с опаской ищут злоумышленника. Меня же больше интересуют рисунки и надписи на бочках; приходится то и дело отрывать Мишо от поисков, просить у него разъяснений.
Вот мадьяр с мечом в руке; у него победоносный вид, а по полю без оглядки бегут турки.
Надпись:
«Не тронь мадьяра!»
Иисус Христос с чашей в руке, и тут же слова, сказанные им на тайной вечери:
«Пиите — сие есть кровь моя. Сие творите в мое воспоминание».
Среди виноградных лоз и гроздий четверостишие:
Два ангела держат венгерский герб, а внизу надпись, сделанная, очевидно, после Трианона:
Мне уже как-то не по себе — и от воздуха и от этой пьяной мистики. Хочется к выходу.
Вдруг где-то возникший глухой звук, усиливаясь, раскатом проносится по пещере.
— Откуда это? — спрашивает Мишо.
Консервная банка дрожит в его руке, по стене скачут наши тени…
— Из королевской, — чуть слышно отвечает Иожеф.
Взглянув на меня, Мишо крадучись пробирается в следующий закоулок, а мы за ним. Между двумя высокими колоннами, на которые опирается вытесанная в толще породы капитель, проходим в чугунные решетчатые ворота и попадаем в продолговатый зал, вымощенный каменными плитами. Потолок теряется во тьме, так же как и верхи овальных цементных бочек.
— Осмотрим? — нерешительно предлагает Мишо, сам пугаясь своего шопота, гулко трепещущего под сводами.
Он открывает дверцу одной бочки, другой, освещает внутри коптилкой, а от третьей отскакивает с испуганным, во сто крат усиленным криком:
— Здесь!
В бочке, действительно, человек. Мы тащим его за ноги.
Подкованные сапоги, светлозеленые штаны, такая же шинель. И, наконец, всклокоченная голова. Фриц! Он мертвецки пьян. Мишо и Тот трясут его, как сноп.
Он с трудом приподнимает веки, что-то бормоча. Лицо его расплывается в радостной улыбке, но вдруг глаза открываются шире, и на лице уже не просто пьяное и заспанное выражение, а изумление, ужас.
— Русишь!
Через минуту он совершенно приходит в себя и обретает дар связной речи.
Оказывается, он сначала подумал, что это за ним явились его камрады. Ведь Гудериан шел сюда, чтобы освободить войска из «котла» в Буде. Неужели он еще не дошел? Ведь всем солдатам объявили приказ Гитлера: «Операциями буду руководить я сам!» Неужели опять ничего из этого не получилось? Когда отступали из Будафока, Курт Мильх не успел уйти. Он взял в ранец хлеба, консервов, кусок сала и залез в этот погреб, думая в нем дождаться своих. Жилось ему тут неплохо. К закуске была отличная выпивка, и вел он себя тихо, больше спал, а сегодня что-то чересчур хватил токайского и забыл об этой проклятой акустике… Но все к лучшему. Плен так плен. Зер гут… Битте… Гитлеру капут все равно. Он, Курт Мильх, был в этом уверен еще до начала войны!..
Иожеф выталкивает немца на свежий воздух и с удовольствием докуривает свою сигарету.
ПОД ЧУЖОЙ ФАМИЛИЕЙ
Он высокий, тучный. У него маленькая круглая голова на широких плечах и густые черные волосы. Чисто выбритые мясистые щеки отливают синевой. Живые карие глаза озаряют лицо неослабной улыбкой с оттенком лукавства.
— Я словак, Евгений Неруда. А здесь живу под чужой фамилией. Вы заметили на дверях надпись: «Кароль Иштван»?
Он громко хохочет и достает из кармана кучу документов.
— Вот смотрите, метрическое свидетельство на имя Кароль Иштвана. Вот право на работу — тоже Кароль Иштван. Все документы на имя Кароль Иштвана. Что? Почему? Ха-ха! А разве иначе тут можно было жить? Ни в коем случае! Я сам из Ружемберока. Это в Словакии, знаете? Когда туда пришли немцы, то Словакия сделалась, так сказать, «самостоятельной». Ну вот, всех нас, в этом отношении не особенно надежных, — а я был чехословацкий резервный офицер, — и сослали в концлагеря. Я попал в самый большой лагерь — в Илаву. Просидел там три месяца. Выпустили под условием, что уеду, к чортовой матери, за границу. Я и уехал в Венгрию. А жена и сын остались дома.
Добрался до Будапешта, но, оказывается, здесь то же самое: раз ты словак, значит, недочеловек. Пожалуйте сначала в тюрьму, а потом в интернациональный концлагерь в Зугло. Это предместье Будапешта. Кого там только не было! Поляки, чехи, сербы, евреи, французы. Так сказать, все «неполноценные» люди. К чему им свобода? Зачем им жить? Но у меня на этот счет есть свое мнение. Одним словом, мне удалось из этого лагеря удрать.
Пошел я в одно союзное посольство и стал просить: «Отошлите меня в Сирию. Хочу там поступить в иностранный легион и бить немцев». Меня долго водили за нос, наконец сказали: «Поезжайте в Вировитицу, там на такой-то улице есть переулок, в переулке ресторан, обратитесь к такому-то официанту, и он вас перебросит через границу».
Неруда снова хохочет и подмигнув, склоняется к моему уху:
Поделиться книгой: