Помоги проекту - поделись книгой:
— Но союзники — как союзники, знаете? Приехал я в эту Вировитицу. Дождь, ветер. Октябрь! Настроение паршивое. Иду, как указано: такая-то улица, переулок, а никакого ресторана, чорт возьми, поблизости нету. Что делать? Город незнакомый. У меня ни денег, ни порядочных документов! Иду по улице, читаю вывески, ищу по фамилиям соотечественника. Нашел одного чеха, и он все устроил…
Перед рассветом перевезли меня на лодке через Драву. Ну, решил я, конец всем мытарствам. Да не тут-то было! Напоролся на патруль. Как ни доказывал братушкам, что я словак, еду в Сирию, в легион, — не поверили. Намяли бока, посадили в лодку и отослали назад, к чортовой матери.
На следующую ночь я опять выехал, будто на рыбалку. Но представьте себе, какое невезенье! Тот же патруль избивает меня на этот раз до потери сознания — так, что я до сих пор глух на одно ухо!
Ничего не оставалось делать, как только вернуться в Будапешт. А там меня, конечно, словно меченого, сразу арестовали и бац — в тюрьму, в Хоране. Пришлось полтора года отсиживаться, пока не умудрился бежать. К тому времени в Пешт приехала моя жена. Она привезла кое-какие драгоценности. Мы их продали. Я купил зубоврачебные инструменты и начал работать. Тайно, разумеется. Потом за большие деньги достал вот эти бумаги. Ха-ха! Мадьяру Кароль Иштвану жить стало куда легче. Но все-таки от полицейских не отвертелся. Иногда они приглашали меня к себе, связывали руки под коленами и колотили палкой по голове и по пяткам. Что вы говорите? За что? Ха! Я и сам не знаю. Может быть, по подозрению, что я не совсем доподлинный Кароль Иштван. Ну, да что об этом вспоминать! Не стоит!
Неруда отмахивается рукой и широко улыбается.
— Все это прошло. Но тогда, в полицейской тюрьме, нелегко было. Я даже задумал однажды немножко отравиться, чтобы попасть в больницу, а оттуда дать маху. Удирать-то из-под стражи я наловчился! Ха-ха! Рассчитал, что если отравлюсь в шесть утра, то в восемь буду у врачей и они мне сделают промывание желудка. Принял десять таблеток севенала и сразу свалился. Но в больницу, чорт возьми, доставили меня не к восьми, а к одиннадцати часам. Яд успел попасть в кровь. Другой бы и от половинной дозы умер, но у меня натура здоровая, как у быка. Провалялся около месяца и поправился. Медицинская сестра, с которой сговорилась моя жена, принесла мне штатский костюм. В уборной я быстренько переоделся, а жена ждала в коридоре. Взял я ее под руку, и таким образом мы вышли на Эржебет-кэрут[15].
После этого я решил поселиться в Будафоке. Тут проще, знаете! До сих пор еще никто не догадался, что я не какой-нибудь мадьяр, а словак Неруда, что я не их поля ягода! Но теперь баста! Теперь мне это совсем не нужно. Ха-ха! Зачем?
Вот смотрите! Я рву это право на работу. Я рву это метрическое свидетельство. Я сниму надпись «Кароль Иштван» со своей двери. Приходите завтра лечить зубы, и вы увидите, и пусть все увидят, что я опять Евгений Неруда, словак!
ВИОЛЕТТА
Пули вдруг защелкали по мостовой.
Ротный повар Василий Рыбкин прилег за разлапистым платаном. Потрогал термос — еще теплый. Надо спешить. Опасно, но все-таки надо. Не нести же назад суп! Ребята ведь целый день ничего не ели, сидя в бункере на углу улицы.
Добежать бы вон до тех каменных львов у подъезда дома, а там и рукой подать.
Как ему обрадуются! Кроме обеда, он захватил с собой еще обоймы для автоматов, три лимонки, а для друга Кирилла Модина взял противотанковую гранату. Она тяжелая, оттягивает карман и мешает на бегу, но Кириллу она пригодится: он мастер подбивать немецкие танки. А их здесь столько шныряет!
С боеприпасами у ребят, наверное, дело обстоит плохо. Отбить-то у немцев бункер они отбили и засели в нем, но из роты к ним еще никто не добрался. Нельзя! Улица вся простреливается! Да ведь на то и война! Все дело в удаче. В хитрости! Только бы до львов, а там — во двор и как-нибудь через сад… Пора!
Рыбкин привстал на колени и метнулся вперед по притихшей и уже сумеречной улице.
Он был у самых львов, когда из окон дальних домов опять хлестнули выстрелы.
Грудь обожгло, точно он попал на раскаленные угли, а вслед за этим, несмотря на все его усилия удержать сознание, Василия затянуло во что-то душное, мутное и липкое. Гадючки-ракеты с голубыми и зелеными хвостами метались перед ним, взвизгивали и шипели…
Очнулся он в комнате.
Люстра с мраморными чашечками абажуров. Черные тени на синей стене. Шкафы-утесы. И горящая свеча.
Ощупал возле себя — постель!
Повернул голову, тревожно осматриваясь, и прямо перед собой увидел большие светлые глаза.
Он инстинктивно потрогал карманы — пусто. Ни противотанковой, ни других гранат, ни обойм!
— Где мое оружие? — спросил он робко, пугаясь мысли, что, наверное, все утеряно.
На него непонимающе смотрели девичьи, ласково-грустные, но какие-то не русские глаза.
Он скользнул быстрым взглядом по комнате с плотно завешенным окном. Где он? Как сюда попал?
Девушка села к нему на кровать. Длинными пальцами провела по его лбу, улыбнулась, как капризному ребенку, и что-то сказала по-мадьярски.
Он не понял.
Она опять что-то сказала.
И снова он не понял.
— Где оружие? — спросил колюче и злобно.
Она с горестной улыбкой недоуменно пожала плечами.
Дурацкое положение! Неизвестно — кто она такая, тяжело ли он ранен и куда делись все его боеприпасы и термос, наполненный супом, который он должен был принести в бункер?
За окном слышалась перестрелка. Порою от взрывов раскачивалась люстра.
Что же теперь будет с друзьями? Не дождались они его!
Он попытался подняться, но в груди резнуло так, что в глазах помутилось, и он опять беспомощно опустился на подушки.
Она мягко обняла его за плечи и взглянула на него укоризненно и ласково.
Он ощутил на своем лице ее теплое дыхание и прикосновение ее светлорыжих волос. Локоны, как змейки, вились на ее лбу. Он видел близко над собой ее красивые, подвижные губы, блеск белых зубов и все ее молодое, нежное, яркое, чуть скуластое лицо.
Она все говорила ему что-то успокоительное своим певучим, усыпляющим голосом, что-то объясняла жестами и опять обнимала.
Он ничего не понял, но почему-то успокоился и сам не заметил, как уснул.
Когда открыл глаза, весь дом дрожал и качалась люстра. Слышался такой шум, словно огромные железные цепи, напрягаясь и грохоча, с трудом тащили что-то тяжелое по неровной мостовой.
Девушка стояла у окна, отодвинув ковер. В комнату пробился пыльный солнечный луч.
Рыбкин по звуку понял, что идет танк. Он вскрикнул: «Танк!» и рывком поднялся на локтях, но тотчас же упал навзничь, зажмурив глаза и прикусив губу от боли в груди.
Девушка подбежала к нему. Он шептал: «Танк, танк» и взмахивал рукой, показывая на окно.
Она поняла, подвинула кровать к окну и подложила подушки, так чтобы он мог сесть. Окно было в первом этаже, и Василий увидел, как по улице медленно шел большой, приземистый, песочного цвета танк с белой загогулиной на башне. Вот он остановился. Башня повернулась. Длинный тупорылый ствол пушки нацеливался на что-то.
У Василия сжалось сердце.
Но прежде, чем танк успел выстрелить, рядом с гусеницей внезапно вырос рыжий, с огненным основанием и острыми ветвями куст взрыва.
Гусеница распалась, куски ее полетели вверх, и танк начал окутываться дымом и пламенем.
Рыбкин радостно оглянулся на девушку.
Она с какой-то таинственностью улыбнулась ему.
Они одновременно с облегчением вздохнули. И тут он почувствовал к ней расположение. У него все еще кружилась голова, но теперь он думал, что это не только от раны…
Она опять закрыла окно ковром и отодвинула на место кровать. Потом стала перебирать грамофонные пластинки, выбрала одну из них и зачем-то завела патефон, положив его на подушку — чтобы заглушить звук.
Полилась нежная мелодия.
Музыка с непонятной песенкой была так хороша, так прекрасна, что Василий пожалел, когда она кончилась.
Вскоре в дом, где лежал Рыбкин, пришли санитары… В тот же день бронебойщик Кирилл Модин навестил в санчасти своего друга и крепко поблагодарил его за противотанковую гранату, которую вместе с термосом, тремя лимонками и автоматными обоймами принесла в бункер какая-то мадьярская девушка с рыжими волосами.
— Смелая девчонка, — сказал Модин, подмигивая глазом. — Через сад пробралась к нам ночью. И сильная какая! Это она тебя затащила в свою квартиру. И вообще хорошая девчонка. Отца у нее немцы убили. Понимаешь? Это нам рассказал дворник. Но мы забыли его спросить, как ее звать. Ты не знаешь?
Василий на это ничего не ответил, только задумался.
Через месяц он вернулся из госпиталя в свою роту.
Немцев в Буде уже не было.
Стояли чудесные весенние дни. На Горе роз — Рожадомбе — распускались липы и платаны.
— Да, примерно так все и было… Написано правильно.
— А что было дальше?
Густые черные брови, резко выделяясь на бледном лице Василия, сходятся углом, глаза смотрят сосредоточенно.
— Вы после видели эту девушку?
Он продолжает молчать, опустив глаза.
— Так вы и не узнали имени той, которая вам спасла жизнь?
Щеки его слегка розовеют.
— Узнал, — отвечает не сразу, с едва заметной улыбкой. — Когда я к ней пришел, она завела патефон и поставила ту самую пластинку, которую в тот раз ставила. Называется она «Виолетта». Это и есть ее имя. Каждый раз, когда я к ней приходил, мы вместе слушали это танго, а потом даже… танцовали… Хотел бы я знать, о чем поется там в песенке?!
Мой спутник югослав переводит ему четверостишье, которым начинается и кончается записанная на граммофонную пластинку лирическая песенка на мотив из «Травиаты»:
Василий Рыбкин, выслушав, смотрит на нас широко раскрытыми глазами.
— Вот как! — шепчет он, улыбаясь, и в неожиданном приливе откровенности говорит: — Да! Это была моя первая и единственная любовь за границей…
ЖЕНЩИНА В ЗЕЛЕНОМ ТЮРБАНЕ
Дома на улице Дохань в Пеште серые, скучные, вытертые, как старинные монеты. Это — улица гетто. С трудом вытаскивая ноги из сугробов снега, бродят по ней худые, усталые, измученные люди, словно они только что вышли из больницы после очень тяжелой болезни. Глаза у них без искры жизни, точно стеклянные, — не смеются и не плачут. Это — люди гетто. Их особенно много возле ворот в высокой зубчатой стене, на которой высечены шестиконечные звезды, геометрические узоры, моисеевы заповеди и имена евреев-солдат, павших в первую мировую войну.
Сквозь эту толпу с неистовым упорством, без звука, без просьб уступить ей дорогу проталкивается женщина со странно расширенными глазами. Седой клок волос, как рог, торчит из-под ее зеленой, в виде тюрбана, повязки на голове. Мы с переводчиком входим за нею во двор синагоги.
Просторный двор изрыт широкими ямами. Между ними штабелями лежат трупы: полуголые, ссохшиеся, в отрепьях, в уродливых позах, со скрюченными конечностями, с застывшей болью на серых лицах. Люди в голубых блузах поверх пальто все время приносят трупы на носилках, и наполняют ими ямы.
Женщина, обойдя все штабели, опускается на колени и смотрит, как засыпают землей одну из ям. Тел уже не видно, только костлявая белая рука еще торчит, вздрагивая, словно живая, когда по ней бьют комья, то сгибается, то снова выпрямляется, как бы стараясь ухватиться за лопату. К запястью привязана бирка с надписью:
«№ 1137, Бэм Ирена, улица Вешелени 4, 1 этаж, 3».
Прочитав эту надпись, женщина встает и вздыхает. «Не он», — шепчет она, пожимая плечами. С удивительным выражением разочарования на лице она подходит к столу у стены. За столом сидит с полузакрытыми глазами очень усталый пожилой человек и, перебирая листки, которые ему передают люди в голубых блузах, записывает в большую конторскую книгу:
«№ 1261 — Клайн Янош.
№ 1262 — неизвестный».
— Скажите, — обращается к нему женщина, — не здесь ли мой сын? Вертхеймер Ференц?
— Нет, я этой фамилии не встречал. Возможно, он не опознан. Возможно, уже зарыт. Посмотрите еще на Доб-утца. Там в одном магазине только что нашли тридцать трупов. Потом в бане на Казинци, — не поднимая глаз, отвечает ей усталый человек и пишет дальше, как бы засыпая:
«№ 1263 — неизвестная».
Женщина идет со двора, напряженно смотря перед собой. Мы следуем за ней.
Улица Доб такая же, как и Дохань. Возле магазина с нарисованными на вывеске кондитерскими изделиями так многолюдно, как будто в нем сейчас открылась продажа. Женщина с трудом протискивается внутрь и спустя немного выходит оттуда еще более опечаленная. За ней следует девочка лет восьми в красной пуховой косынке на тоненькой шее. Девочка ищет свою маму, ее тоже не оказалось в магазине.
— Тетей много, а моей мамы нет, — говорит она женщине таким тоном, точно жалуется. — Нигде нет…
Обе идут дальше вместе, одинаково убежденные, что своих близких они могут найти только среди мертвых…
Улица Казинци, такая же, как Дохань и Доб. Дом № 40, двухэтажный, серый, с черной окантовкой. Бани! И здесь склад трупов. Скелеты, обтянутые кожей, лежат в бассейнах, выложенных розовым и голубым кафелем, с проточной водой, вытекающей из пастей фантастических животных, и в ванных комнатах, и в коридорах. Матовый свет, льющийся из овальных окон, тускло отражается в остекляневших глазах.
Кудлатый сторож с круглой рыжей бородой рассудительно втолковывает обеим посетительницам:
— Тут их, поймите, больше двух тысяч! Старые, молодые, всякие. Есть и младенцы, которые родились в гетто. Есть и без головы. Разве возможно найти? Подумайте. А то, может, давно в Дунае, а вы здесь ищете…
Басовый голос его, как в церкви, эхом отдается под темными, отсыревшими сводами.
— Где же моя мама?
— Где же мой Ференц?
Девочка и женщина спрашивают это одновременно одним и тем же тоном, ни к кому не обращаясь, и тут же теряют друг друга в уличной толпе.
Из подъезда дома выносят труп.
Сдвинув тонкие, подбритые дужками, черные брови, женщина всматривается в лицо, расплющенное выстрелом в упор, и вдруг опускается на ступеньку, точно у нее уже нет сил итти. Или, может быть, она поняла, что в самом деле найти сына среди огромного количества мертвых тел так же трудно, как трудно найти какой-нибудь один лист в дни осеннего листопада.
Она закрывает глаза, и руки ее, как плети, опускаются между острых колен.
Мы садимся рядом с ней. Она вздрагивает всем телом, но, увидев нас, успокаивается и инстинктивным движением восковых пальцев прячет под тюрбан выбившийся клок седых волос. Слабым голосом отвечает на вопросы переводчика, и вот что я узнаю:
Зовут ее Марией. Ее отец, Шварц Ференц, служил садовником у арендатора помещичьего имения. Потом купил маленький участок земли и стал сам его обрабатывать. В семье было пять братьев и пять сестер. Все помогали отцу в хозяйстве. Однажды в деревню приехал за продуктами приличный молодой человек, Вертхеймер Имре. Мария познакомилась с ним и вышла за него замуж. В Будапеште, в уютной квартирке из двух комнат и кухни, жили скромно, но счастливо. Все изменил Гитлер. По его требованию, и в Венгрии были изданы законы о евреях. Имре лишился службы. У старого Шварца отобрали землю, он затосковал, стал худеть и вскоре умер.
Поделиться книгой: