Помоги проекту - поделись книгой:
Ратуша в Вильне (совр. рис.)
Такова мрачная картина, которую позволяют нам набросать многочисленные источники того времени. У многих была одна мечта, чтобы как-нибудь это покончилось, чтобы скорее перевес счастья склонился на сторону Наполеона или Александра. Но они оба нуждались в содействии той промежуточной области, которой была Литва, в еще большей степени, чем Польша. Возрождение польской жизни в литовских губерниях, совершившееся здесь при горячем содействии «дней Александровых прекрасного начала», наполнило души польских патриотов сладкой надеждой на воссоединение Литвы с Польшей. Эти надежды еще более возросли после Тильзитского договора, присоединившего к Литве Белостокский округ. И с этого времени между двумя частями прежней Речи Посполитой устанавливается еще более близкая духовная связь. Отмена крепостного права, провозглашенная в герцогстве Варшавском, вызывает стремления подобного же рода и в русских провинциях, и попытки поднять крестьянский вопрос, делающий большую честь польскому дворянству Литвы, тянутся с 1807 до 1817 года. Они не встречают содействия со стороны Петербурга, вызывают иногда прямые репрессии, но возобновляются при всяком удобном случае. Всякое более крупное литературное и общественное движение по ту сторону Буга горячо комментируется в Вильне, как и обратно, литовские настроения, деятельность Чарторийского и Чацкого в Вильне, Кременце, Ковне, надежды литовской шляхты на императора Александра I вызывают сочувствие в Варшаве. Это была очень тесная духовная связь, не разорванная разделами, но, напротив, еще более укрепившаяся с тех пор, как Вильна из провинциального захолустья Речи Посполитой превратилась в столицу большого края, в умственный и политический центр страны, привлекавшей интенсивное внимание русской власти.
Наполеон в Вильне (Томаса — в Рапперсвильском музее)
Конечно, рядом с этим шла агитация и в другом направлении, так сказать, сепаратическом по отношению к герцогству Варшавскому. Распускались слухи о тяжести поборов, об аграрном крахе, вызванном освобождением крестьян (чисто поминальным, однако), сеялась неприязнь к Наполеону. Масса литовского дворянства, жившая в глуши своих деревень, опасалась, как огня, этого пресловутого освобождения крестьян, не испытывала никаких высших стремлений и жила по старине, не ощущая русского господства в крае особенно болезненно, так как система обрусения велась несистематически и ограничивалась разве городами. В мемуарах того времени и в «Пане Тадеуше» Мицкевича мы встречаем картины веселой и шумной помещичьей жизни, идиллии старосветских помещиков. «Плодородная почва, зажиточный крестьянин, мелкопоместная шляхта еще самолюбивая и свободная; в помещичьих домах сердечное, веселое гостеприимство; съезды, охоты, шумные карнавалы, а в приходских костелах смиренные великопостные службы; частые ярмарки, в судах кляузничество, во время пирушек „Kochajmy sic“». Так описывает свое детство один из друзей Мицкевича. И тем не менее, настроение общества было тяжелое. Оно было очень элементарно по существу: люди хотели только, чтобы их не трогали, не очень обирали, не отнимали у них привычных национальных прав, а кто господствует в стране, — это для массы шляхты было довольно безразлично. Она готова была проявить лояльность и проявляла его по отношению к Александру, а через два месяца в такой же мере по отношению к Наполеону, а когда его войска обозлили население мародерством, то ненависти к «французу» не было пределов.
Этим несложным настроением можно было пользоваться, как кто хотел: патриотически воодушевленные люди, по преимуществу духовенство, поддерживали память о независимости и веру в Наполеона, экстра-лойялисты возлагали исключительную надежду на доказанную преданность края русской власти. Первые могли действовать больше под сурдинку, вторые выступали шумно и достигали блестящих результатов, тогда как патриоты-националисты создавали на вид мало проявлявшееся, но упорное настроение.
Мих. Огинский (Рум. М.)
В войне 1809 года участвовали и польские войска. Мыслимо ли было удержать от вступления в ряды их молодежи, которая бежала из литовских и украинских губерний к Наполеону, следуя и жажде подвигов и патриотическому воодушевлению. Бежали и панычи, и простые хлопы, и люди, которые запутались в какое-нибудь тяжелое положение на родине и искали выхода из него в отчаянном шаге. Правительству России приходилось считаться с такими массовыми случаями незаконных переходов через границу, и оно в последние месяцы 1809 года издало ряд постановлений, направленных против них. Однако эти меры, к тому же применяемые русскими полицейскими властями нередко несправедливо, только увеличивали общее неудовольствие. Чарторийский старался убедить императора Александра в необходимости иной, более мягкой, политики, но уклонялся от рассмотрения тех слишком широких и многозначительных проектов, которые выставлял в дружеских беседах с ним Александр. Едва ли Чарторийский уже верил им. Зато явился новый энтузиаст, еще не разуверившийся в искренности Александра, обольщенный его любезностью и либерализмом и к тому же, по-видимому, склонный заменить собой разошедшегося с императором князя Адама Чарторийского. Это был литовский магнат, князь Михаил Огинский, который из Петербурга привез в Вильну самые радужные надежды. Действительно, 6 окт. 1811 года Александр издал указ, удовлетворявший экономические и правовые нужды помещиков Виленской губернии: обещание сравнять Виленскую губернию в податном отношении с другими частями империи, разрешение вывозить хлеб через все сухопутные таможни и т. д. Александр строил планы первостепенной важности: он думал напасть врасплох на Наполеона, занять герцогство Варшавское и объявить себя польским королем. Этот план оказался неудачным, в Варшаве уже не верили обещаниям. Проекты Огинского, которые имели в виду создание полунезависимого Литовского княжества, с наместником во главе, вызывали сочувствие Александра, но были слишком неопределенны, слишком мало считались с действительным положением вещей. Они были хороши разве, как тактический прием на случай войны с Наполеоном, но не более. Огинский сильно суетился, входил в переговоры с выдающимися людьми Литвы, раздавал им будущие министерские портфели и генеральские должности в будущей литовской армии, сообщал о предстоящем назначении на должность наместника того или другого из немецких герцогов, находившихся в родстве с русской династией. Цель, однако, была достигнута. На литовскую знать можно было положиться, а за ней всегда шла и простая шляхта.
Переход через Вилию (Шельминского)
В ноябре 1811 года Огинский имел беседу с Александром, который заявил, что вопрос о будущей организации Вел. Княж. Литовского необходимо отложить на время, пока же следует подумать о том, какую пользу можно извлечь из Литвы на случай войны. 27 янв. 1812 г. Огинский виделся с императором и записал в своих мемуарах, что уже не было и речи об автономии Литвы, а Александр был поглощен иными мыслями. Но всю эту суетню литовских магнатов он думал использовать мастерским образом; рескрипт на имя Огинского, рескрипт с разными обещаниями на имя другого магната, кн. Друцкого-Любецкого, указ в ноябре 1811 г. о разрешении платить часть податей хлебом и т. п. подняли авторитет этих сторонников Александра и позволили им провести чрезвычайно важные меры.
Реквизиция (Фабер дю-Фор)
Однако масса нечиновной и небогатой шляхты не доверяла ни магнатам, ни Александру, но с нетерпением следила за действиями Наполеона. Как отец Мицкевича, большинство помещиков передавало друг другу восторженные слухи о французском императоре, бюллетени великой армии переходили из рук в руки; единомышленники Наполеона среди богатого польского дворянства Литвы вели агитацию в пользу него, более успешную, нежели Любецкий и Огинский. И Александр отлично знал о тревожном настроении Литвы; губернаторы доносили, что с появлением Наполеона все обратится против России; им предписывалось следить особенно внимательно за благонадежностью шляхты. На вид, однако, все было благополучно. 26 апр. 1812 г. император Александр посетил Вильну и был встречен восторженными толпами населения; даже самые большие скептики поддались на этот раз надеждам на крупные реформы, которые произойдут в управлении Литвой, но император на этот счет молчал и ограничивался лишь милостями по отношению к представителям дворянства и необычайной любезностью с аристократией.
На бивуаке 23 июня 1812 г. (Фабер дю-Фор)
Через несколько дней к нему прибыла депутация литовских помещиков, руководимая Любецким. Цель ее была сделать заявление об образовании комитета для доставления средств русской армии, минуя интендантов, и притом совершенно бесплатно. Как полагают польские историки, русская власть, охотно принимая пожертвования литовского края, руководилась не столько соображениями о русской армии, которая была снабжена достаточно хорошо, сколько желанием изъять с пути Наполеона всякую возможность обеспечить свои войска провиантом и фуражом. Это предположение их подтверждается тем фактом, что русские войска, отступая перед Наполеоном, действительно, жгли громадные склады хлеба и фуража, доставленные литовскими помещиками. 24 июня нов. ст. в Вильне был дан роскошный бал, на котором Александр получил известие о переправе Наполеона через Неман. Через два дня он выехал из Вильны, в ночь с 27 на 28 июня последние отряды русского войска вышли из города, а на следующий день Вильна была уже в руках Наполеона.
Марш. Гувион Сен-Сир
Марш. Виктор, герц. Беллунский
Ген. Жюно, герц. Абрантес (Давида)
Марш. Макдональд, герц. Тарентский (Давида)
Ген. Нарбонн
Марш. Груши
Марш. Бертье, кн. Нешательский и Ваграмский
Марш. Мортье, герц. Тревизский
Марш. Лефевр, герц. Данцигский
Марш. Бессьер, герц. Истрийский
Как описывает один очевидец этого события, М. Балинский, в рукописи, «в эту ночь почти никто из жителей города не закрыл глаз. Правда, на улице не было никакого шума, но именно ночью печальный звон оружия, конский топот и глухой стук тяжелых пушек по каменной мостовой, иногда заглушенные голоса командиров заключали в себе что-то поражающее ужасом спокойных жителей, которые, погасив огонь и закрыв окна, прислушивались ко всему происходящему, следя за движениями войск при блеске звезд и месяца. К рассвету это движение несколько уменьшилось, а после семи часов утра наступила даже минута полной тишины. Впереди пешие стрелки шли или, вернее, бежали рысью, чтобы не быть застигнутыми врагом в этих тесных улицах. Потом следовала конная артиллерия из десятка с лишним легких пушек, шествие замыкала кавалерия, гусары и красные гвардейские казаки, из которых каждый держал в руке пистолет с взведенным курком и над ним висящую на темляке обнаженную саблю. Именно этот отряд был первым, который встретился с французами на дороге между Рыконтами и Вильной. Весь этот поход продолжался с полчаса, а потом на улицах сделалось совершенно глухо и пусто. Нигде не было видно ни души, все чувствовали, что в такую решительную минуту было бы опасно вмешиваться среди тех, которые каждую минуту могли вступить в бой. Часть населения не смела высунуться из дома, а более смелые и молодые были уже на Погулянке, чтобы увидеть Наполеона, а около него — своих земляков. Но вскоре за городом, около 9 часов утра, показалось зрелище, ужаснувшее жителей Снипишек: казаки зажгли огромные хлебные магазины, приготовленные для русского войска, и Зеленый мост, уже за день до того обвязанный соломой и облитый смолой». В 12 часов дня Наполеон вступил в Вильну, встреченный громадной толпой, которая приветствовала его, как своего освободителя, как воскресителя прежней Польши. В тот же самый день и час в Варшаве читали манифест о восстановлении Польского королевства и воссоединении двух частей польского народа. Первым полком великой армии, вступившим в столицу Литвы, был восьмой полк польской кавалерии под начальством Доминика Радзивила. Несомненно, это была одна из торжественнейших минут в жизни Вильны и вместе с тем чрезвычайно тонкий тактический прием со стороны Наполеона, который не связывал себя никакими заявлениями и обещаниями по отношению Литвы, но как бы делом свидетельствовал о том, посылая освобождать город от русского владычества потомка литовских князей. В Понарах Наполеона встретила депутация местных граждан, — депутация, которой так тщетно он ждал в Москве.
На окрестностях Корущины 28 июня 1812 г. (Фабер дю-Фор)
Несмотря на внешнюю радость, обязательно проявляемую населением Литвы, действительное настроение ее было тревожное и нерадостное; начались крестьянские бунты, и французским же войскам приходилось там и сям прекращать их. Не было радостно и на душе самого вождя. Под предлогом устройства временного управления в Литовском княжестве, он должен был просто задержаться в Вильне, чтобы достать провиант и фураж для своих войск, так как русские сжигали при отступлении все свои магазины. К тому же лето было дождливое, дороги размокли, а великая армия не могла двигаться вперед так быстро, как этого хотелось Наполеону. Временное управление опиралось, по меткому замечанию старого Скарбека, на мешанине форм французской администрации с местным порядком вещей; оно было поручено местным жителям, но под руководством французов. Нося название правительственной комиссии Литвы, оно состояло из семи видных жителей Литвы и генерального секретаря и стояло в непосредственной зависимости от французского комиссара (Биньона), который должен был служить посредником между Литвой и императором. Власть этой комиссии, распространенной на Виленскую, Гродненскую, Минскую и Белостокскую губернии, ограничивалась заведыванием местными приходами, доставкой провианта и фуража для войска и организацией муниципальной гвардии Вильны и жандармерии во всей Литве. В каждом уезде губернии местные помещики должны были создать по одной роте жандармерии (в 107 человек рота), причем офицерами и унтер-офицерами были местные дворяне, весьма недовольные этой реформой. Указ об этом, подписанный Наполеоном 1 июля (н. ст.), произвел удручающее впечатление на шляхту, которая под русской властью, как и во времена независимости, не несла личной воинской повинности и видела в новом распоряжении оскорбление своего достоинства. Но, кроме того, Наполеон велел образовать и для действительной военной службы несколько полков (9) из жителей Литовского княжества, тогда как жандармерия несла только местную полицейскую службу. Гвардейский уланский полк состоял из одного дворянства, в других полках дворяне назначались офицерами. Впрочем, в значительной мере вся эта организация литовского воинства осталась только на бумаге. Поражение польских войск под Миром вызвало такое охлаждение к Наполеону в литовских губерниях, которого не могли изменить никакие обращения его к литовскому населению, никакие бюллетени с восхвалением духа польских войск. При занятии французскими войсками городов Литовского княжества происходили торжественные встречи, взаимные уверения в верности и любви, провозглашение нового строя в занятой провинции, а затем все возбуждение быстро укладывалось. Результаты сбора пожертвований на Наполеоновскую армию были ничтожны. Когда княжна Радзивил пожертвовала 30 бочек муки, 2 бочки крупы, 10 волов и 12 баранов, об этом щедром пожертвовании кричали, как о чем-то небывалом. Все это было плохим пророчеством для Наполеона. 16 июля (н. ст.) он покинул Вильну и поспешил на север, а уже осенью того же года мародерство французских войск вызвало к ним во всем населении Литвы самую жгучую ненависть.
Наполеон в русской избе (совр. рис.).
VI. Первые впечатления войны. Манифесты
А. С. Шишков (Доу)
Известие о вступлении французов в Россию вызвало суматоху среди русского населения западных губерний. Жители торопливо собираются и укладываются, спасая семьи и имущество; не получая надлежащих распоряжений, чиновники не знают, как быть с казенным имуществом. «Отправив из Гродно гарнизонный баталион здешний и всех земских чиновников, — доносит атаман Платов Багратиону, — равно и казенное имущество с великим затруднением, потому что ничего не было здесь приготовлено, а некоторые даже и повелений об отправлении отсель не имели, кроме что о приготовлении к тому, но и сего не исполнили, я приказал им следовать на Щучин, Балицу, Новогрудок и далее к Минску». Слух о приближении французов к Витебску навел страх и ужас на всех мирных жителей. «Национальные россияне, — пишет современник Добрынин, — начали прежде всех высылать свое имение из домов и из лавок, куда кто мог, а потом и сами удалились. Чиновники, находившиеся в штатской службе, им последовали, а некоторые и упредили». Паника и беспорядок поддерживаются слухами о неимоверно громадных силах Наполеона, доходящих будто бы до миллиона, а равно и слухами о массе возмутителей, возбуждающих народ к бунту, к прекращению полевых работ и избиению помещиков. Слухи эти, по местам подтверждаемые и действительными фактами, проникают и в Москву. Иным уже мерещится пугачевщина: безопасности нет, «потому что, — пишет Поздеев, — и мужики по вкорененному Пугачевым и другими молодыми головами желанию ожидают какой-то вольности». Государя обвиняют в том, что он причиной близкой гибели России, потому что не хотел предупредить или избежать третьей войны с противником, который уже дважды побеждал его. Царствование Александра находят несчастным, поговаривают о свержении государя и возведении на престол Константина; есть и такие, которые превозносят добродетели императора Павла и сожалеют о времени его царствования. В Петербурге объявление войны, в свою очередь, привело к разнообразным толкам, и, вероятно, не все из них были благоприятны правительству, так как преданный Аракчееву И. А. Пукалов в письме от 20 июня позволяет себе только уклончиво говорить о них. Правительству приходилось считаться с этими проявлениями недовольства. Для успокоения общества давались преувеличенные сведения о русских силах; о многих происшествиях не появлялось никаких сообщений или они были уже черезчур кратки и неопределенны; несколько позже служили благодарственные молебны по случаю мнимых побед под Витебском и Смоленском. Все это мало помогало делу, а частью только обостряло недовольство. Без прямого и откровенного обращения к народу нельзя было восстановить и народного доверия.
Но в народе было не одно недовольство. При ненависти к французам, при той дороговизне, которая была вызвана континентальной системой[50], третья война слишком соответствовала реальным интересам господствующих классов русского общества, чтобы не вызвать и другого, выгодного для правительства, патриотического настроения. Об этом имеем много свидетельств. «При объявлении войны с Бонапартом, — пишет современник Николев, — брат Яков поступил в казаки. Все, что мыслило, заколыхалось для борьбы на жизнь и смерть с завоевателем; все двинулось на битву, а кто того не мог, тот иначе принимал участие в обороне. Отец, будучи уже слеп, пек сухари для войска и бесплатно доставлял их в Комиссариат, а мои сестры принялись за корпию». «Французы уже стояли под Смоленском, — пишет Мартос о начале войны, — они несли опустошение в сердце моего отечества, и не надобно было быть русским, надлежало перестать быть честным человеком, оставшись в сии критические времена пустым зрителем». Чаще и чаще слышатся толки о пожертвованиях, об ополчении; война трудна, неприятель отважен, пылок, но, восклицает дворянин Оленин на собрании смоленских дворян, «мы помним заветное слово Суворова и слабый мой голос повторит его отклик: легкие победы не льстят сердце русское!» С особенной силой проявилось патриотическое воодушевление в Смоленске, при посещении его государем. За два дня до приезда в город государь получил прошение смоленских дворян с предложением выставить и вооружить на счет губернии 20.000 ратников.
Светл. кн. Н. И. Салтыков (рис. Квадаль)
Горожане подняли чудотворную икону Смоленской Богоматери и из Успенского собора перенесли в думу, где была отслужена всенощная. На следующий день состоялся крестный ход вокруг стен города. Военным оказывается особенное внимание. «Невозможно было изъявлять ни более ненависти и злобы к неприятелю, — пишет А. II. Ермолов, — ни более усердия к нам: жители предлагали содействовать, не жалея собственности, не щадя самой жизни».
Правительство не сразу отнеслось с доверием к этому патриотическому воодушевлению. Перед самой войной государь еще отклоняет многие из предложений помощи людьми и деньгами на том основании, «что не таковы еще обстоятельства, чтобы нужно было употреблять все средства». Сомневаясь уже после начала войны в возможности практического осуществления решения смоленских дворян выставить 20.000 ратников, государь, по совещанию с губернатором, надеется лишь на 15.000. Вопреки желанию смольнян назначить им в начальники русского начальником был назначен Винцингероде. Но существование в народе, на ряду с недовольством, и патриотического настроения было, тем не менее, отмечено государем еще до начала войны. «Если только война начнется, — пишет Александр Чарторийскому 1 апреля 1812 г., — здесь решились не складывать оружия. Собранные военные средства весьма значительны, и общее настроение превосходно, в противоположность тому, коего вы были свидетелем первые два раза. Нет уже более того хвастовства, которое заставляло презирать неприятеля. Напротив того, его силу признают и считают неудачи весьма возможными; но, несмотря на то, твердо намерены до последней возможности поддерживать честь империи». Патриотическое настроение имелось, надо было уметь его использовать. Обстоятельства воочию показывали, что без содействия общества обойтись нельзя. Вопрос был только в том, чтобы патриотизм общественный и правительственный пошли рука об руку. Сама собой выдвигалась важная задача: строго обдумать содержание и характер правительственных актов, с которыми приходилось выступать перед обществом по поводу начала войны, равно как и выбрать лицо, которое, при составлении актов, могло бы стать посредником между государем и народом.
Выбор в посредники пал, как известно, на А. С. Шишкова. Вскоре после ссылки Сперанского Шишков был назначен государственным секретарем на его место. «Я читал Рассуждение ваше о любви к отечеству, — сказал государь: — имея таковые чувства, вы можете ему быть полезны».
Сам государь не доверяет обществу — и вначале недоверие это разделяется в значительной степени и Шишковым. «Кто мог предвидеть, — говорит впоследствии Шишков о времени начала войны, — что праведная месть за сожжение столицы и поругание мощей и храмов ее, соединяясь с любовью к отечеству, ополчит руку дворян и народа неутолимым гневом и мужеством?» На народ у Шишкова было мало надежды, хотя и правительственные мероприятия, выработанные в тиши кабинетов, также не утешали его. Только в Смоленске вздохнул он с облегчением: «Нет! Бог милостив; Россия не погибнет!» Перемена в настроении Шишкова соответствовала и перемене, постепенно обнаружившейся в настроении государя, в котором все более и более рассеивались колебания по вопросу об обращении к народу.
Из-под пера государственного секретаря выходит ряд правительственных актов; все они имеют целью поддержать или возбудить в обществе патриотическое чувство; но в соответствии с только что указанной переменой в настроении государя и Шишкова, вызванной ходом событий, акты могут быть разделены на две группы: первую, где правительство не столько старается привлечь общество к активному участию в национальной обороне, сколько оправдать в общественном мнении собственные мероприятия, и вторую — где именно задачей государственных актов становится привлечение общества к активному участию в войне.
А. Я. Булгаков (Горбунов)
Первым манифестом, относящимся к войне, которая тогда еще только надвигалась, был манифест 23 марта 1812 г. — о рекрутском наборе с 500 душ по 2 рекрута. Тон манифеста осторожный и сдержанный: ни в каком случае не следовало подать повод к подозрению России в намерении нарушить мир. Рекруты набираются потому, что «настоящее состояние дел в Европе требует решительных и твердых мер, неусыпного бодрствования и сильного ополчения, которое могло бы верным и надежным образом оградить Великую Империю Нашу от всех могущих против нее быть неприязненных покушений… Крепкие о Господе воинские силы Наши уже ополчены и устроены к обороне царства. Мужество и храбрость их всему свету известны. Но жаркий дух их и любовь к Нам и Отечеству да не встретят превосходного против себя числа сил неприятельских». Следующие по времени акты появляются уже после начала войны: это «приказ армиям с объявлением о нашествии французских войск на пределы России» и рескрипты фельдмаршалу графу Салтыкову — оба от 13 июня 1812 г. Первый из этих актов кончается знаменательными словами: «Воины! Вы защищаете Веру, Отечество, свободу. Я с вами. На зачинающего Бог!»; второй — торжественным обещанием государя — не полагать оружия, «доколе ни единого неприятельского воина не останется в Царстве». Но со всем тем и здесь, несмотря на смелое упоминание о свободе, тон документов оправдательный: не Россия первая начала войну; к сохранению мира были исчерпаны все средства, совместные с достоинством престола и государственной пользой. Только уже когда «предложения самые умеренные остались без ответа» и «внезапное нападение открыло явным образом лживость подтверждаемых в недавнем еще времени миролюбивых обещаний», государю не осталось иного, как «поднять оружие» и употребить все врученные ему Провидением способы, «к отражению силы силою». К этому же периоду, когда правительство еще избегает всецело положиться на поддержку общества и стремится, главным образом, только восстановить к себе доверие, относятся и три проекта неизданного манифеста о начале войны, о котором государь, по словам Шишкова, подумал немедленно после выпуска приказа и рескрипта 13 июня, по приезде в Свенцяны. Частые переезды с места на место и отсутствие свободного времени, необходимого для собирания соответствующих справок, помешали Шишкову лично исполнить желание государя, и на долю его достался лишь просмотр проектов, написанных другими лицами. Проектов три: один, написанный по-немецки, принадлежал все еще пользовавшемуся доверием государя Фулю, второй, французский, Анстеду и Нессельроде, третий русский — неизвестному автору. Получив поручение перевести на русский язык проекты Фуля и Нессельроде, Шишков решительно забраковал их оба. В обоих авторы ставят себе целью оправдать в глазах общества отступление русской армии, которым характеризуется начало войны. Французская редакция во многом заимствует свои доводы из немецкой. Предпочтительность отступления доказывается опытом последних войн, положением наших границ, значительностью сил Наполеона; кроме того, указывается и на то, что все наступательные войны против «величайшего из всех известных в истории полководцев» до сих пор оканчивались неудачей. Русским необходимо сосредоточиться ближе к центру: отступление войск и есть выполнение этого заранее выработанного плана. Доводы эти вызывают со стороны Шишкова горячую отповедь. Наполеон успел собрать огромные силы, а чего же медлили русские? «Пусть не хотели выходить из своих пределов, дабы быть зачинщиками (хотя и это, по словам Шишкова, „есть несовместное и вредное для народа снисхождение несомненному врагу“), но когда неприятель стал переправляться через реку, для вступления в нашу землю, то неужели и сей поступок его был еще сомнителен, хочет ли он воевать с нами?» Наполеон, — великий полководец, но, во-первых, в Испании он далеко не оказался таким страшным, как в Германии и Пруссии, а, во-вторых, если он и велик, «то почто превозносить его во время войны с ним? почто, собравшись на него идти, возвеличивать его похвалами? твердить о несметном числе сил его, о непреодолимых приготовленных им средствах, об удивительном его искусстве и тому подобном? Разве для того, чтоб при начале войны с ним прийти тотчас в страх и отчаяние?» Наконец можно ли утверждать, что сосредоточение русских сил в центре соответствует заранее обдуманному плану? Ведь если так, то зачем было придвигаться со всеми войсками к Вильне, завозить туда магазины? «Затем ли только, чтоб сжечь их и преследованным от неприятеля бежать около двухсот верст для занятия оборонительной линии, с начала предназначенной, и которую, следовательно, тогда же, не проходя оную, надлежало занять?» Отступление, по мнению Шишкова, было ошибкой и в манифесте, обращенном к обществу, лучше не говорить о ней. Проекты и не были обнародованы. Третий проект, русский, всецело останавливается не на обстоятельствах начала войны, а на ее причинах. «Всей Европе известны пожертвования наши миру, известны и тяжкие узы, кои мы добровольно на себя для сохранения оного возложили»… Но Наполеон снова грозит общему спокойствию, поработив и разорив союзные с ним державы; он явно намерен восстановить Польшу, приближает войска к русской границе, захватил герцогство Ольденбургское, позволяет себе вмешиваться даже во внутреннюю жизнь России, требуя полного прекращения русской внешней торговли «под предлогом, якобы нейтральные суда, к портам нашим пристающие, служат средством к распространению английской промышленности и ее колоний»… «Тариф, нами в конце 1810 года изданный, послужил также французскому императору к новым укорительным требованиям, яко не выгодный для французских произведений рукодельности». Попытки открыть «негоциации, к спасительному устранению происшедших неудовольствий ведущей», не удались; правительство поставлено в необходимость «взять нужные меры к составлению армии, соразмерной с многолюдством и величием империи, хотя и не равняющейся числом с французским беспредельным ополчением, каковое бы отяготило сверх меры наших верноподданных». К конце этого длинного и многословного проекта возлагается надежда на русский народ, этот народ, сотрясший в младенчестве иго азиатских победоносцев, посреди мятежей и безначалия нашедший в своей беспримерной храбрости средства к изгнанию полчищ иноплеменных, удививший вселенную быстрыми шагами в поприще славы — без сомнения, «не ослабит и ныне усилий своих к защищению земли русской, семейств, стяжания и независимости любезного отечества». Проект сохранился в черновой рукописи[51]; на ней надпись Шишкова: «Читал сей манифест и нахожу оный существом дела, мыслями, связью, слогом прекрасно написанным». Несмотря на это, и русский проект остался только проектом. Как для нас неизвестен автор, так неизвестны и мотивы, помешавшие обнародованию. Мы можем лишь догадываться о них. Манифест, как мы уже сказали, многословен — и эта сторона его мало соответствовала той лихорадочной быстроте, с которой развертывались события по вступлении французов; упоминание о народе в конце проекта могло показаться излишним государю, в июне еще не совсем себе выяснившему неизбежность превращения третьей войны с Наполеоном в войну народную.
Перемену в настроении государя можно отнести к началу июля, когда он решился, наконец, покинуть армию, предоставив главное командование Барклаю-де-Толли, и отправиться во внутрь России. «Решение это, государь, — пишет маркиз Паулуччи из Новгорода, — должно глубоко обрадовать всех, истинно преданных Вам и любящих отечество, так как они увидят в этом гарантию успеха тех усилий, какие для спасения империи может проявить народ». К помощи народа, в конце концов, правительству пришлось обратиться и в первый период, когда еще 3 июня 1812 г. на имя Ростопчина было издано повеление собрать, как можно скорее, «добровольными от всех сословий приношениями», по Московской столице и губернии, миллион рублей на покупку для армии волов. Дворянство и купечество немедленно выразили готовность собрать по 500.000 рублей. Обстоятельства подчеркивали всю целесообразность и необходимость таких обращений к обществу. 6 июля 1812 г. подписаны два манифеста: «Первопрестольной столице нашей Москве» и «Манифест с объявлением о вшествии неприятеля в пределы России и о всеобщем противу него ополчении».
Куманин, городской голова Москвы в 1812 г.
Здесь уже идет речь не об оправдании правительственных мероприятий, не о приобретении доверия общества, а о том, чтобы все общество, без различия сословий, не отказало «единодушным и общим восстанием содействовать противу всех вражеских замыслов и покушений». Правительство обращается к Москве: «она всегда была главою прочих городов Российских; она изливала всегда из недр своих смертоносную на врагов силу; по примеру ее, из всех прочих окрестностей текли к ней, наподобие крови к сердцу, сыны Отечества для защиты оного. Никогда не настояло в том вящшей надобности, как ныне». В 1810 г. Ростопчин выражал сомнение найти в России хотя половину Пожарского: теперь правительство смело выражает пожелание, чтобы враг встретил Пожарского в каждом дворянине, «в каждом духовном — Палицына, в каждом гражданине — Минина… Соединитесь все: со крестом в сердце и с оружием в руках никакие силы человеческие вас не одолеют».
Манифесты первого периода производили на общество впечатление, но были и такие патриотически-настроенные критики, которым именно не нравился сдержанный тон манифестов: в рескрипте Салтыкову находили, напр., по словам Вигеля, «большую робость, потому что Наполеон в нем не был разруган». Наоборот, по мере приближения к Москве государю все более и более приходилось убеждаться в несравненно большем соответствии народному настроению манифестов 6 июля. Правда, первое известие о манифесте вызвало в Москве испуг. «Мы пропали, мы пропали!» повторяла хозяйка московской квартиры С. Н. Глинки; другого современника, М. И. Маракуева, при беглом прочтении манифеста «пронял холодный пот» — и по свидетельству этого человека, вся Москва пришла в ужас. Но испуг проистекал, главным образом, от неожиданности, и отсутствия точных сведений об опасности, которая, видимо, оказалась сильнее, чем думали; боялись, что Наполеон стоит чуть не за заставой. Весть о предстоящем прибытии государя внесла успокоение, «отдалила, — как говорит Глинка, — мысль о буре, мчавшейся к Москве». Раз еще не все потеряно, народ, особенно высшие классы, готовы были, со своей стороны, организовать оборону. Простой народ разбежался 12 июля из Кремля, встревоженный слухом, что будут насильно забирать всех в рекруты; но этот же народ, собравшись за два дня перед тем встретить государя, намеревался, по свидетельству Глинки, выпрячь из государевой коляски лошадей и донести ее на руках. Показания Глинки, вызывающие некоторое сомнение по чрезмерной патриотической экзальтированности их автора, попавшего за свой патриотизм даже под надзор полиции, подтверждается и другими свидетелями. «Прибытие императора, — говорит Штейн, — взволновало все население Москвы и окрестностей». Бесчисленный, стекшийся со всех сторон народ преисполнен был самым возвышенным религиозным и национальным одушевлением, и «все сословия соперничали в готовности жертвовать собой и всем своим достоянием, дабы на деле доказать свою любовь к государю». «Все колебания, все недоумения, — пишет П. Вяземский, — исчезли; все, так сказать, отвердело, закалилось и одушевилось в одном убеждении, в одном святом чувстве, что надобно защищать Россию и спасти ее от вторжения неприятеля».
В. Д. Арсеньев, московский предвод. дворян
Избегая народных манифестаций, а может быть, все еще не вполне доверяя народной преданности, государь въехал в Москву ночью; тем не менее, по свидетельству гр. Комаровского, «от последней станции к Москве вся дорога была наполнена таким множеством народа, что от бывших у этих желающих видеть своего государя фонарей было светло почти как днем». На 15 июля назначено было торжественное собрание дворянства и купечества в Слободском дворце для выслушания манифеста 6 июля об ополчении и речи государя. Русскому самодержцу предстояло обратиться к обществу, открыто признать, что одно правительство, своими средствами, не может справиться с представившейся ему трудной задачей. Не без некоторого колебания и волнения приступал государь к этому шагу — «тяжелому для всякого властителя», по замечанию Ростопчина. Но он был неизбежен, и прием, оказанный Александру в Москве дворянством и купечеством[52], вознаградил его вполне. «Мой приезд в Москву, — пишет государь, — имел настоящую пользу… нельзя не быть тронутым до слез, видя дух, оживляющий всех, и усердие и готовность каждого содействовать общей пользе»…
В Москве, после 15 июля, издается четыре правительственных акта, из которых важнейший — «Об изъятии некоторых губерний от всеобщего ополчения и об учреждении трех округов» — 18 июля 1812 г. Тон и содержание этого акта указывают на новое положение, занятое по отношению к народу правительством. Это уже не забота о восстановлении доверия и не хлопоты о привлечении общества к содействию. Правительство уверено в народе: его дело распределить и направить народные силы в направлении, наиболее удобном для успеха. Гроза надвинулась, была неизбежна; но чувствовалось, что есть нечто, за что можно будет ухватиться и, если не отвратить, так переждать грозу. Это нечто — было народное настроение…
Манифест Александра I
Манифест Александра I
Первопрестольной столице Нашей Москве
от 6 июля 1812 г.
VII. От Вильны до Смоленска. Взятие Смоленска
Смоленск с С.-Петербургской дороги.
По плану фон-Фуля, при наступлении французов от Немана на Вильну, 1-я (северная) русская армия Барклая-де-Толли должна была отойти к Западной Двине в укрепленный лагерь у Дриссы, а 2-ая (южная) армия Багратиона действовать от Волковыска во фланг и в тыл противнику. Наполеон занял Вильну к полудню (16/28) июня и оставался здесь до вечера (4/16) июля. За эти 18 ночей и 19 дней его главной задачей было врезаться клином между обеими русскими армиями и, уединив Багратиона, поставить его между отрядом Даву, наступающим ему во фланг от Вильны, и вестфальским королем Жеромом, который должен был от Гродна преследовать вторую армию с тыла. Между тем в русской главной квартире еще мечтали о переходе в наступление, носились с мыслью о решительном сражении и уже раскаивались в раздроблении своих сил надвое. Соединение или, по крайней мере, сближение обеих армий становится теперь конечной целью наших военных действий. Из Свенцян Александр I призывает Багратиона идти на Вилейку через Новогрудок или Белицу; только разве перед превосходными силами неприятеля 2-ая армия могла отступать на Минск и Борисов. Платов со своими казаками должен был прикрывать движение Багратиона и в случае необходимости соединиться с ним. Наполеон со своей стороны неудачно расставил сети Багратиону, двигавшемуся через Зельву, Слоним на Новогрудок. В первые же дни после занятия Вильны он поручил наблюдение за 1-ой армией Мюрату, двинутому на Неменчин, а затем в Свенцяны, и Нею, шедшему через Вилькомир к Гедройцам, а Даву во главе трех колонн направил через Ошмяны во фланг армии Багратиона. 20 июня (2 июля) Даву был уже в Ошмянах, но в сущности император не мог дать ему достаточных сил для нанесения верного удара противнику, так как корпус вице-короля Италии Евгения отстал и был задержан непогодой при переправе через Неман. Брат Наполеона, Жером, тоже не оправдал возлагавшихся на него надежд. Вступив в Гродно еще (18/30) июня, он несколько дней подтягивал сюда запоздавшие части своей армии и только 4 июля (нов. ст.) исполнил приказ императора двинуть легкие войска князя Понятовского вослед Багратиона. Вместо уничтожения 2-ой русской армии наступление Даву и Жерома повело только к тому, что Багратион потерял надежду предупредить французов в Минске, отказался от попытки переправиться на правый берег Немана у Николаева и 25 июня (ст. ст.) в Мире принял решение повернуть через Несвиж и Слуцк на Бобруйск.
Дело донских казаков Платова при Караличах и Мире, Волынской губ., 28 июня 1812 г.
Уже к 24 июня (6 июля), у Наполеона созрел новый план, направленный на этот раз против 1-й русской армии. Даву должен смело идти на Минск, отрезать Багратиона от Витебска и вытеснить его даже за Днепр. Недовольный медлительностью брата Жерома, Наполеон в этот день, на случай соединения его армии с корпусом Даву, подчиняет вестфальского короля главной команде своего маршала. Даву 26 июня (8 июля) действительно занял Минск, но когда он несколько дней спустя послал брату императора приказ, подчинявший Жерома маршалу, то оскорбленный этим вестфальский король сложил с себя в Несвиже команду и уехал затем с театра войны. Однако главное внимание Наполеона было тогда сосредоточено уже на Западной Двине. Император намечает для своей главной квартиры путь на Свенцяны и Глубокое, чтобы оттуда, обходя Дрисский лагерь с востока, идти на Полоцк или Витебск и с переходом через Западную Двину выше Дисны угрожать сразу и Москве и С.-Петербургу. Ради этого он уже 12 и 13 июля (нов. ст.) двигает свою гвардию отчасти через Михайлишки, отчасти через Свенцяны на Глубокое. С левого фланга Ней и Мюрат должны были сосредоточить свои силы у Друи и угрожать там неприятелю тоже переходом через З. Двину и наступлением на С.-Петербург. Еще левее у Динабурга стоял бы Макдональд, пока близость русских мешала ему заняться осадой Риги. С правого фланга Наполеон решил поддержать свой центр корпусом Евгения Богарнэ и дал ему направление на Ошмяны, Сморгонь, Вилейку, Докшицы; далее его предполагалось двинуть тоже на Полоцк или Витебск. Маршалу Даву, шедшему черезъ Игумен на Могилев, поставлена была двойственная задача: не терять из виду Багратиона, но в то же время сдвинуться к северу на линию Борисова, Коханова, Орши, чтобы не только угрожать Смоленску, но и быть наготове идти к Витебску, как только удастся уничтожить или отбросить за Днепр вторую армию. Даже корпусу Жерома, преследовавшему Багратиона по пятам, «l'epee dans les reins», намечался теперь путь в Могилев, и самые отсталые отряды крайнего правого крыла — Реньё и кн. Шварценберга получили разрешение дойти до Слонима и Несвижа. Под влиянием такого сдвига всех французских сил на северо-восток к Западной Двине русские, по мнению Наполеона, должны были очистить лагерь в Дриссе; видя, что стотысячная неприятельская армия двигается на С.-Петербург, а другие сто тысяч — на Москву, они могли или начать отступление на защиту северной столицы, или перейти в наступление против ближайших частей великой армии.
«Дети Парижа» в Витебске 15 июля (Фабер дю-Фор)
Тем временем Александр I под впечатлением докладов фон-Клаузевица, адъютанта самого Фуля, и инженерного полковника Мишо, а также и личного осмотра дрисских укреплений уже разочаровался в достоинствах этой позиции. Созванный им военный совет согласился, что дрисский лагерь следует очистить немедленно же, и принял предложение Барклая отходить с 1-ой армией на Витебск и ожидать там присоединения Багратиона. (2/14) июля русская армия покинула дрисский лагерь и, перейдя на правый берег З. Двины, начала отступление к Полоцку, куда и прибыла (6/18) числа. Здесь вследствие представления графа Аракчеева, Балашова и Шишкова, настаивавших на необходимости присутствия государя внутри империи, Александр I покинул армию; с этих пор Барклай и Багратион превратились в совершенно самостоятельных главнокомандующих частными армиями. Еще собираясь начать движение к Полоцку, Барклай выделил из состава своей армии корпус Витгенштейна, который, оставаясь у Дриссы, должен был прикрывать дорогу на С.-Петербург. Витгенштейн приказал своему авангарду под начальством Кульнева переправиться через З. Двину и 3(15) июля произвести рекогносцировку на левом берегу реки. Недалеко от Друи казаки и гусары внезапно атаковали два полка дивизии Себастьяни, опрокинули их, а часть захватили в плен. Получив на следующий день к вечеру донесение Мюрата об этом переходе русских у Друи, Наполеон принял его за наступление первой армии и решился принять желательное для него сражение. Он решил к ночи выступить из Вильны, чтобы рано утром 5(17) июля быть уже в Свенцянах, а оттуда двинуться или к аванпостам Мюрата у Браслава против якобы наступающих русских, или, если тревога окажется ложной, идти дальше на Глубокое. Император в Витебске и на походе вставал обыкновенно в два часа ночи, а затем высыпался днем. Большую часть пути он совершал в карете, за которой верхом едва поспевали офицеры его свиты.
Наступление русских у Друи, однако, приостановилось, и (6/18) июля Наполеон в полдень достиг Глубокого. Убедившись, что первая русская армия отступила за Полоцк, император останавливается на мысли сосредоточить все свои силы в Бешенковичах, перейти там З. Двину и вызвать Барклая на битву еще до Витебска или, по крайней мере, преградить ему путь на левый берег реки для соединения через Сенно с армией Багратиона. Ради этого на левом фланге Мюрат и Ней получают направление от Дисны через Полоцк к Бешенковичам по левому берегу З. Двины, а правое крыло вице-короля Евгения двинуто туда же через Камень; посредине между ними лежит путь для гвардии на Ушач. На крайнем южном фланге Даву по-прежнему должен отрезывать Багратиона от направления по правому берегу Днепра на Оршу ради соединения с первой армией; для этого сам маршал мог оставаться в Могилеве и только выделить Груши ближе к Евгению Богарнэ на линию от Борисова через Бобр к Коханову; подвигаясь к ним на помощь, Понятовский достигал уже Игумена. Сам Наполеон, следуя за своей гвардией, приехал 11(23) июля в Ушач и затем ночью в Камень. Уже отсюда послан был на следующий день приказ генералу Брюйэру идти с кавалерией на Островно в Витебск в предположении, что всей французской армии придется двинуться туда же. Действительно достигнув еще 12(24) июля Бешенковичей, император лично мог убедиться, что на правом берегу З. Двины главной русской армии более не было. В тот же вечер он велел Мюрату двинуться по левому берегу на Витебск, к рассвету за ним должен был последовать вице-король Италии, выделив только бригаду легкой кавалерии на Сенно ради установления связи с отрядом Груши. Наполеон все еще готовился к попытке Барклая проложить себе путь от Витебска через Оршу на соединение со 2-ой русской армией. Между тем Барклай-де-Толли, в виду движения французов к Бешенковичам, еще в Полоцке почти оставил мысль теперь же пробиваться навстречу Багратиону и, быстро отступив к Витебску, привел туда свою армию уже 11(23) июля. Только отсюда он намеревался идти на Бабиновичи и Оршу в надежде облегчить этим соединение со 2-ой армией и преградить противнику путь из Минска на Смоленск. Барклай сообщил о своем намерении князю Багратиону и настойчиво, ссылаясь на волю государя, требовал, чтобы вторая армия двинулась между Березиной и Днепром и действовала во фланг Наполеону.
Поделиться книгой: