Помоги проекту - поделись книгой:
Подвиг генерала Неверовского под Красным 2-го августа 1812 года (Гесс)
Багратион, в виду появления у него в тылу Жерома в Новогрудке и занятия маршалом Даву сначала Минска, а затем Игумна и Борисова, продолжал с 28 июня (ст. ст.) отступление от Несвижа на Слуцк и Бобруйск. На всем пути Платов с казаками прикрывал тыл движения 2-ой армии и имел несколько крайне удачных схваток с польской кавалерией из авангарда Жерома, а именно — при Мире 28 июня (ст. ст.) с Рожнецким и при Романове 2 июля (ст. ст.) с Пшепендовским. С подходом 5–6 июля (ст. ст.) к Бобруйску, Багратион уже обладал обеспеченной переправой через Березину и всегда мог положить эту преграду между собой и Жеромом. Ободренный выгодами своего нового положения, он решил двинуться разрешить задачи, поставленные ему раньше императором Александром, т. е. прикрыть направление на Смоленск и соединиться с первой армией, хотя теперь в Бобруйске уже имел разрешение от государя совершить все движение по левому берегу Днепра. (7/19) июля, в день занятия Коханова и Орши частями Груши и накануне захвата Могилева Бордесулем с его авангардом, корпус Раевского выступил по приказу Багратиона на Старый Быхов с казачьим отрядом полковника Сысоева во главе. Вскоре 2-ая армия убедилась, что Даву предупредил ее в Могилеве. Однако Багратион все-таки остался верен своему решению проложить себе дорогу вдоль правого берега Днепра. (10/22) июля он сделал распоряжения для дальнейшего наступления армии на Могилев, а на случай неудачи велел немедленно же приступить к постройке моста через Днепр у Нового Быхова. В этот же день маршал Даву, полный надежд на успех, избрал к югу от Могилева у деревни Салтановки позицию на случай боя. С фронта позиция определялась ручьем, протекавшим в юго-восточном направлении впереди деревушек Фатовой и Салтановки вплоть до своего впадения в Днепр. Плотины и мосты, являвшиеся единственными доступными переходами через болотистые берега ручья, были по указаниям Даву или сломаны, или забаррикадированы. Тем не менее, получив в день битвы у Салтановки 11(23) июля приказ Багратиона атаковать неприятеля и постараться ворваться в Могилев, Раевский двинул весь свой корпус вперед. Однако атаки Паскевича в обход правого фланга французов у Фатовой и самого Раевского — против их левого крыла у Салтановки были отбиты. Трудные условия местности, лишая возможности воспользоваться содействием кавалерии, заставили Раевского прекратить атаки и с разрешения Багратиона отвести войска к Дашковке; наступление ночи вскоре положило конец преследованию Кампана. На следующий день видя еще перед собой передовые посты Раевского, Даву ожидал атаки всей 2-ой русской армии. Но Багратион был уже на пути к Смоленску. 13(25) июля его главная квартира переправилась через Днепр у Нового Быхова и выступила дальше на Пропойск и Мстиславль. Платов с казацкими полками должен был спешить к 1-ой армии кратчайшей дорогой и после удачных набегов на французские отряды в Шклове, Копысе, Орше, уже 17(29) июля достиг Любавичей и вошел затем в связь с войском Барклая. Даву только на другой день после переправы Багратиона узнал, что 2-ая армия за Днепром; но, опасаясь наступления каких-либо свежих русских сил от Смоленска на Оршу, он только через двое суток, дождавшись прибытия Понятовского, двинулся туда от Могилева вверх по реке.
Неудача Багратиона и его отступление за Днепр к Смоленску разъяснили первой армии ее положение под Витебском. Получив донесение о наступлении значительных сил неприятеля вдоль левого берега З. Двины, Барклай в ночь с 12 на 13 июля (ст. ст.) двинул там же по дороге на Бешенковичи пехотный корпус Остермана, усиленный драгунами, гусарами и конной артиллерией. Высылкой этого арьергарда он надеялся задержать противника и выиграть время, чтобы облегчить сближение и соединение со 2-ой армией. Так возник 13(25) июля бой под местечком Островно между французским авангардом Мюрата и отрядом Остермана, задержавший на целый день наступление неаполитанского короля, но кончившийся все-таки отступлением русских на новую позицию. Убедившись из боя при Островне в приближении значительных сил противника по дороге из Бешенковичей, Барклай отказался от опасного при таких условиях движения на Оршу. Чтобы отвлечь, однако, внимание противника от 2-ой армии, которую он сам настоятельно призывал ускорить движение к Орше, Барклай готов был даже принять сражение под Витебском. Впрочем, при ближайшем осмотре позиции и впереди и позади Витебска оказались рискованными для решительной битвы. К тому же в ночь на 15(27) июля адъютант Багратиона привез известие о неудавшейся попытке 2-ой армии боем открыть себе дорогу для соединения с Барклаем. Эта новость освобождала 1-ую армию от необходимости выжидать Багратиона у Витебска под страхом битвы в плохо защищенной от природы местности с превосходными силами противника. Поручив Палену составить арьергард армии и выдвинуть его на левый берег речки Лучосы, Барклай после совещания старших начальников 15(27) июля решил продолжать отступление на Смоленск тремя колоннами через Поречье и Рудню. Наполеон со своей стороны уже 13(25) июля знал из донесения Даву об отражении Раевского у Салтановки. После этого операции главной армии против Барклая были вполне обеспечены с правого фланга. Бой у Островна и самое упорство, с которыми дрались русские арьергарда Остермана, затем 14(26) июля Коновницына и, наконец, 15(27) июля — Палена, все это наводило императора на мысль, что русский главнокомандующий собирается принять генеральное сражение. В первые дни этих авангардных стычек французская армия была еще слишком разбросана, и Наполеон ограничивался рекогносцировкой, предполагая дать давно желанную битву только 16(28) июля, если русские выстоят на месте. Но в назначенный для боя день от русской армии перед ним не осталось и следов. Французы могли только вступить в Витебск, очищенный неприятелем, и на следующий же день двинуть за ним погоню. Сознавая, однако, что надо дать армии отдых дней в 7–8, Наполеон поневоле должен был предоставлять русским почин в наступательных действиях и подготовке битвы. Он ограничился только тем, что занял частями великой армии все узлы дорог на правом берегу Днепра между Витебском, где отдыхала гвардия, и Смоленском. Так, вице-король занимал Сураж и Велиж, Нансути — Поречье, Ней — Лиозну, Мюрат — Колышки и Рудню, Груши — Бабиновичи и Любавичи, Даву — Дубровну.
Между тем обе русские армии, наконец, соединились в Смоленске: 20 июля (1 августа) прибыла туда армия Барклая, которого тотчас же уже на следующий день посетил Багратион, обогнавши свои войска; 22 июля (3 августа) подошла и его 2-ая армия. Поспешность отступления расстроила русские войска, но 1-ая армия все еще насчитывала в своих рядах около 80 тысяч, 2-ая — около 40 тысяч человек. Военный совет старших начальников единодушно высказался теперь за наступление, и Барклай, вопреки собственному убеждению, согласился июля 26 (7 августа) начать движение к Рудне с тем условием, чтобы войска не удалялись от Смоленска далее трех переходов; на всякий случай на левом берегу Днепра от Смоленска к Красному был выдвинут отряд Неверовского. Однако уже на другой же день при первых ложных слухах о сосредоточении французских сил у Поречья, Барклай приостановил наступление. Получив через несколько дней сведения, что Наполеон стянул войска позади Рудни у Любавичей-Бабиновичей и Дубровны, он опять было возобновил движение вперед и 2(14) августа занял крайне выгодную на случай битвы позицию у Волковой в надежде вызвать неприятеля на атаку. Но через сутки обнаружилось, что французы перешли на левый берег Днепра. Теперь Барклаю не оставалось ничего другого, как торопиться вслед за Багратионом назад на защиту Смоленска и сообщений с Москвой.
Бивуак (Фабер дю-Фор)
Наполеон действительно был душевно утомлен этой вечной погоней за решительным сражением и все новым и новым исчезновением неприятеля. Он приходит к решению неожиданным вывертом всего своего наступления от Витебска превзойти все ожидания Барклая и застать, наконец, русских врасплох, как это удалось ему в 1809 году под Ландсгутом с австрийцами. Со свойственной ему легкостью быстро перебрасываться от одной комбинации к другой, император задумывает теперь переправить все свои силы якобы почти в 200.000 человек на левый берег Днепра у Росасны, с налету захватить Смоленск в тылу у русской армии, поразить этим все умы в России и принудить, наконец, противника к решительному бою. Следы этого нового плана ясно заметны у Наполеона уже с 6 августа (н. ст.) после того, как накануне он, наверное, узнал о соединении обеих русских армий в Смоленске. Он советуется с маршалом Даву о преимуществах движения по правому и по левому берегу Днепра, о выгодах переправы у Росасны или дальше у Дубровны, велит, наконец, наводить мосты у Могилева, Орши, Дубровны, Росасны. Однако, когда Платов разбил вдруг 27 июля (8 августа) авангард Себастьяни под Инковым (при Молевом болоте), Наполеон тотчас же опять весь настороже, готов принять битву и на правом берегу Днепра у Лиозны, ждет еще двое суток русского наступления. Только июля 29 (10 августа), когда надежды на атаку Барклая не оправдались, отдаются отдельным французским частям приказы готовиться к походу за Днепр. Ней должен идти через Любавичи и навести мост на Днепре супротив Ляд, дабы затем вместе с Мюратом во главе кавалерии образовать авангард. Даву поручается навести 4 моста у Росасны с тем, чтобы следовать за Неем. Вице-король Евгений двинут черезъ Лиозну к Росасне вслед за Даву. Гвардия, которую император задерживает пока еще на день вследствие дурной погоды, пойдет у Росасны позади Евгения Богарнэ. Для Понятовского намечался путь на Романово или на Боево. В три дня император рассчитывает сосредоточить всю свою армию на Днепре, еще через трое суток — под Смоленском. 1(13) августа в 1 час пополуночи Наполеон в карете выезжает из Витебска в Росасну. К утру Мюрат и Ней направлены уже к Днепру напротив Хомина, к вечеру — и Даву на Росасну. Однако меры предосторожности, принятые Барклаем, а именно — выделение отряда Неверовского к Красному и решение не удаляться от Смоленска далее трех переходов, спасли город от неожиданного захвата и превратили задуманный Наполеоном блестящий удар в азартную игру на авось полководца, избалованного выигрышами на ошибках противников. С утра 2(14) августа авангард кавалерии Мюрата и корпуса Нея были уже за Днепром и после полудня наткнулись на отряд Неверовского, вышедший из Красного и расположившийся в боевом порядке. Мюрат в донесении Наполеону превозносит неустрашимость своей кавалерии в атаках на этого неприятеля, но отдает должное и упорному отпору со стороны русского каре, пролагавшего себе путь для отступления штыками среди французских всадников, которые снова и снова преграждали ему с тылу дорогу. Неверовский потерял в деле под Красным до 1½тысячи человек, но зато задержал на целый день наступление неприятеля на Смоленск. Когда обстоятельства вполне разъяснились, русские главнокомандующие решили как можно скорее спешить на выручку города. Корпус Раевского выступил на поддержку дивизии Неверовского через Смоленск еще в ночь со 2 на 3 августа (ст. ст.) и после полудня соединился с ней к западу от города; русские силы доходили теперь здесь всего до 15 тысяч человек, а потому по предложению Паскевича решено было защищаться в самой крепости.
Перед Смоленском (Фабер дю-Фор)
Смоленск еще при Борисе Годунове был окружен стеной из белого камня и кирпича свыше 5 верст в длину, вышиной не менее 25 футов и толщиной не менее 10 ф.; впереди стены местами имелся прикрытый путь, а за ним везде кругом шел сухой ров. Старых башен сохранилось 17, да еще королевский бастион, пятиугольное насыпное укрепление, построенное Сигизмундом III в юго-западном углу, между Красненским и Мстиславльским предместьями. Предместья эти из деревянных построек опоясывали город с юга от Днепра до Днепра и в порядке с запада на восток назывались Красненское, Мстиславльское, Рославльское, Никольское, Раченка. В стене было несколько проломов и трое ворот — северные Днепровские, восточные Никольские и южные Малаховские.
Под Смоленском 5 авг., 10 час. веч. (Фабер дю-Фор)
3 (15) августа французские войска и императорская квартира были уже в Корытне под самым Смоленском. Предполагая, что город покинут русскими, Наполеон с уверенностью рассчитывал занять его на следующий день без боя, а потому решился даже перебросить кавалерию корпуса Евгения Богарнэ под Хоминым опять назад на правый берег Днепра ради поисков неприятеля. Благодаря такому раздроблению сил, французы 4(16) августа должны были ограничиться только несколькими попытками атак на укрепления Смоленска. С 8 часов утра сюда стала подходить кавалерия Мюрата и корпус Нея, а вскоре после полудня прибыл и Наполеон. Войска Даву появились только с 4 часов дня. Дело ограничилось почти лишь одной канонадой; попытки овладеть королевским бастионом были легко отбиты. К вечеру к Раевскому, потерявшему в этот день свыше тысячи человек, подошли подкрепления и появилась армия Барклая, к которой у города присоединился и Багратион. Перед ночью в русском лагере было решено, что 2-ая армия отступит по московской дороге к Соловьевой переправе, оставив у реки Колодни только особый арьергард под начальством кн. Горчакова. Для прикрытия отступления Багратиона, 1-ая армия будет удерживать Смоленск, после чего она тоже отойдет на московскую дорогу под прикрытием арьергарда кн. Горчакова. Для обороны Смоленска назначен был корпус Дохтурова, усиленный Неверовским, Коновницыным, а затем и другими подкреплениями постепенно до 30 тысяч человек. В течение ночи произошла смена войск Раевского корпусом Дохтурова, а 1-ая армия осталась на правом берегу Днепра и выставила здесь даже батареи в помощь городской артиллерии. Лагерь Наполеона был разбит в 2½ километрах от укреплений города.
Перед стенами Смоленска (Фабер дю-Фор)
На следующий день 5(17) августа Наполеон уже с 8 часов утра знал о появлении русской армии у Смоленска; он рано садится на коня, но все еще до полудня затягивает начало решительного штурма, как бы надеясь на вылазку и битву. В ожидании французские корпуса развертывались против предместий города, Ней — против Красненского, Даву — против Мстиславльского и Рославльского, Понятовский — против Никольского. Около часу дня Ней двинул вюртембергскую дивизию против западного предместья; бригада Гюгеля проникла в Красненское и укрепилась на кладбище. В то же время с юга пошла в атаку дивизия Морана, справа от нее дивизия Фриана, а слева дивизия Гюдена под предводительством самого Даву. Но и здесь французы могли овладеть только Мстиславльским предместьем, а их дальнейшие усилия разбивались о твердыню стены. Император велел было артиллерии пробить брешь в стене, но и эта попытка не удалась, хотя местами палили из пушек почти в упор. Зато удачно брошенные снаряды зажгли и предместья и город. Даву удержал на ночь завоеванную позицию в предместьях и готовился с утра повести атаку через один из проломов в стене. Около 2 часов дня Наполеон велел корпусу Понятовского атаковать Малаховские ворота и восточные предместья вплоть до Днепра, Никольское и Раченку. Поляки легко захватили предместья, но усилия их проникнуть в город остались и здесь бесплодными. Понятовский приказал было большой батарее стрелять по трем мостам на Днепре, чтобы прервать сообщения с 1-ой армией, но русская артиллерия из-за реки поддержала городские орудия и заставила поляков прекратить этот обстрел. Около 5 часов пополудни наступила наиболее страшная минута защитников Смоленска. Войска корпуса Даву при содействии поляков повели настойчивый приступ против Малаховских ворот, переходя через сухой ров и оттесняя русских в город. Но в это время подоспели подкрепления, вытребованные Дохтуровым из 1-ой армии. Принц Евгений Вюртембергский согласился произвести вылазку через ворота; егерский полк снаружи стены устремился в прикрытый путь и залпами остановил натиск французов. Наполеон в 8 часов вечера велел прекратить атаку; он не пожелал ввести в дело молодую гвардию и другие части армии, остававшиеся в резерве. Уложить на месте сразу столько войска, сколько потребовалось бы для взятия города штурмом во что бы то ни стало, еще не входило в его планы. Французы и так потеряли не менее 8–10 тысяч человек и к тому же, по мнению знатоков, без крайней нужды, потому что легче было бы перейти Днепр выше Смоленска, у Шеина Острога или в брод у Прудищева и наступлением между обеими русскими армиями принудить противника очистить город. Русские потери доходили до 6 тысяч убитых и раненых. К полночи Барклай приказал начать отступление из города. Тщетно все главные защитники Смоленска уговаривали его продолжать оборону города, а Багратион, Беннигсен и вел. кн. Константин требовали даже перехода в наступление. Барклай твердо верил, что переправа Наполеона несколько выше по Днепру сделает положение русских отчаянным.
Наполеон под Смоленском 5 августа 1812 г. (Гесс)
За ночь на 6(18) августа русская 1-ая армия отошла на дорогу к Поречью, чтобы обмануть неприятеля надеждой на битву, а Дохтуров успел очистить Смоленск и уничтожить мосты. Однако за отсутствием у русских арьергарда, маршал Ней, проникший с утра в опустевший город, отрядил тотчас же головную дивизию в брод на правый берег Днепра, чтобы скорее овладеть Петербургским предместьем. Здесь бригада Гюгеля заняла редут у реки над бродом и удержала его за собой вместе с выгоревшим предместьем, несмотря на то, что спохватившиеся русские целый день старались выбить вюртембержцев из позиции. Главная квартира Наполеона теперь в Смоленске; но сам император с 10 утра до 6 вечера остается верхом; он лично осматривает батарею за рекой. К следующему утру французы успели навести мост у Смоленска, и 7(19) августа весь корпус Нея перешел на правый берег Днепра. Только теперь Наполеон велел, наконец, корпусу Жюно переправиться и выше города в брод у Прубищева. Однако на этот день император почему-то не взял в свои руки общего руководства военными действиями за рекой против армии Барклая. Он только вечером вернулся с объезда назад в Смоленск, но в сущности предоставил русских разрозненным или недружным атакам Нея, Мюрата, Даву, Жюно. Благодаря этому, 1-ая русская армия стойко выдержала 7(19) августа боевые встречи с французами у Гедеонова, у деревни Валутиной близ реки Колодни, у Лубина за рекой Строганью и, потеряв за этот день еще до 5 тысяч человек, все-таки нашла себе выход на московскую дорогу вослед Багратиону.
Битва под Смоленском 5 августа 1812 г. (литография Адама)
Стратегическое положение великой армии за время похода от Вильны до Смоленска значительно ухудшилось. Обе русские армии теперь объединились, а численное отношение сил Наполеона к войскам Александра I, которое в начале похода было близко к 3:1, уже понизилось до 5:4. Император французов не щадил своей армии; непосильные форсированные переходы и потери убитыми и ранеными свели ее после Смоленска к 130.000 человек. Но он мало выиграл и во времени: продолжительные остановки в Вильне, Витебске, Смоленске все-таки затянули развязку кампании на неблагоприятное время года. При этом, в отличие от походов 1805–7 гг. в Австрию и Пруссию, охрана тыла армии вовсе не была организована; если исключить Вильну и Смоленск, то от Немана до Москвы не было ни гарнизонов, ни магазинов, ни госпиталей. При таких условиях подвоз провианта и препровождение отсталых к их частям были лишены безопасности, а эвакуация раненых и отправка пленных на запад за русскую границу стали просто невозможны. Еще до Вильны случалось, что солдаты по 5, по 6 дней не видали печеного хлеба и питались мукой, которую разводили в кипятке. Между Вильной и Смоленском каждый корпус, каждый полк, каждый батальон сами должны были заботиться о своем пропитании. Стада быков, коров и овец, угнанных у поляков, шли при армии, и мяса одно время было вдоволь. Но на З. Двине вюртембержцы корпуса Нея грабили и жителей и повозки с мукой, назначенные для других частей армии. После занятия Вильны, от дурной погоды и усиленных переходов массами падали лошади, умирали уставшие солдаты. Уход за больными был слаб; в Смоленске госпиталь с сотней раненых 4 дня оставался забытым. Для полководца, ведущего войну методично, уже в Витебске и Смоленске могли возникнуть вопросы: не пора ли приостановить это движение вперед во что бы то ни стало, не отложить ли конец похода на следующий год, а пока не заняться ли закреплением за собой тех областей, которые уже завоеваны? Но Наполеон еще надеялся несколькими устрашающими ударами, как взятие Смоленска, победа над русской армией в решительном сражении, наконец занятие Москвы, принудить Александра I просить о мире. В ночь с 24 на 25 августа (н. ст.) император в карете выехал из Смоленска. Уже в Дорогобуже начались пожары; Вязьма покинута жителями, а через два часа после вступления французов и здесь вспыхивают пожары. Гжатск совершенно пуст. Вся местность, через которую проходит великая армия, опустошена отчасти жителями, отчасти самим неприятелем. Что же может ждать его в Москве!
Карты действий на Волыни
Карта 1
Карта 2
План похода Наполеона в Россию в 1812 г.
VIII. Действия на флангах
Наполеон выдвинул на оба фланга своей главной армии сначала только по одному корпусу. На левом фланге Макдональд с X корпусом (32.500 чл.), наступая от Тильзита, должен был захватить Ригу, чтобы обеспечить подвоз провианта и военных припасов с моря и вверх по Двине, а потом угрожать правому флангу армии Барклая. На юге Шварценберг со своими 33.000 австрийцев должен был ограждать пределы Великого герцогства Варшавского и удерживать обсервационную армию Тормасова. События очень быстро показали, что выдвинутых на фланги сил недостаточно. Оба корпуса были составлены из вассальных и союзных войск. У Шварценберга были исключительно австрийцы. У Макдональда — пруссаки (около 20 тыс.), баварцы, вестфальцы, поляки. Поэтому оба корпуса действовали вяло. У Шварценберга были даже, по-видимому, определенные инструкции — не ввязываться в серьезные дела. А Макдональд ничего не мог поделать с пруссаками Йорка. Нет ничего удивительного, что Наполеону скоро пришлось усилить фланги.
Макдональд, выделив часть войск для осады Риги, двинулся вверх по Двине к Якобштадту, чтобы здесь перейти на правый берег реки и броситься на наш правый фланг. Корпусу Макдональда мы могли противопоставить только рижский гарнизон, совершенно иммобилизованный, и трехтысячный отряд в Динабурге.
Перед Полоцком 25 июля 1812 г. (Фабер дю-Фор)
Осада Риги оказалась безуспешной, ибо пруссаки умышленно не проявляли никакой энергии, а обход нашего фланга рядом обстоятельств оказался возложенным на другие части, а не на Макдональда. Витгенштейн был вынужден под Вилькомиром к отступлению[53], та же неудача отрезала его от Вильно-Свенцлинской дороги. Со своим 25-тысячным корпусом он должен был отступить в совершенно противоположную сторону, к Друе (см. ст. полк. Поликарпова в «Нов. Жизни», 1911, X). Вследствие этого он стал самостоятельной частью и получил назначение прикрывать Петербург. Тогда естественно на корпус Удино была возложена задача действовать против Витгенштейна и против Петербурга. У Удино номинально было 37.000 чел., но фактически едва 28.000. Так как одному ему задача была непосильна, то он должен был действовать сообща с Макдональдом. Оба маршала сговорились перейти Двину, соединиться в тылу Витгенштейна, у Себежа, отрезать его от Пскова, его базы, и Петербурга и опрокинуть на главные силы Наполеона. Тогда дорога на Петербург сделалась бы свободной и оба корпуса могли угрожать нашей столице очень опасными неожиданностями. Исполняя этот план, Удино быстро двинулся к дрисскому лагерю, разрушил его, поднялся выше по реке, перешел ее у Полоцка, где учредил свою главную квартиру, и повернул на север. Но Макдональд вместо того, чтобы перейти Двину у Якобштадта и идти навстречу Удино, спустился к Динабургу и там задержался. Этим воспользовался Витгенштейн, который направил все свои силы на Удино. Он двинулся от Росицы, чтобы захватить Клястицы и загородить дорогу французам. И хотя Удино успел предупредить его и занять Клястицы, но для этого ему пришлось оставить на переправе через Дриссу одну из своих трех дивизий. У Витгенштейна получился перевес в силах; 18 июля он выбил неприятеля из его позиции и заставил отступить к югу. Удино сосредоточил свои силы, перешел обратно через Дриссу, уничтожил у Боярщины (20 июля) авангард Кульнева — сам Кульнев был тут смертельно ранен[54] — и попробовал было снова перейти в наступление. Но отбитый при Головщице, 21-го отступил к Полоцку. Витгенштейн, неспокойный насчет Макдональда, передвинулся к западу и стал у Росицы, наблюдая за обоими маршалами. Но Макдональда словно какие-то чары приковали к Динабургу. Он не подавал никаких признаков деятельности, и это спасало Витгенштейна.
Между тем к Удино подошли подкрепления. Наполеон отдал под его начальство войска VI баварского корпуса Гувиона Сен-Сира. При переходе через Неман в нем числилось 25.000 человек. Но Наполеон отобрал от него всю кавалерию, и он так расстроился от недостатка провианта — он шел в хвосте великой армии, — что численность его, когда он прибыл в Полоцк, не превышала 13.000 чел. Но все-таки эта была хорошая поддержка. 30 июля Удино возобновил наступление, но на Свольне был отбит и снова отошел к Полоцку, преследуемый Витгенштейном. Последний 5 августа атаковал французов, занявших позиции в городе и впереди него, но был отбит. Удино, раненый — такова уже была его судьба, что он всюду первый получал рану — сдал команду Сен-Сиру. Этот генерал был человеком другого темперамента. 6-го, обманув Витгенштейна притворным отступлением, он обрушился на него всеми силами, привел в расстройство и заставил только поспешно отступить на север за Дриссу. Но так как он не чувствовал себя достаточно сильным, для дальнейшего наступления, а Макдональд по-прежнему стоял на месте, то его энергия на этом иссякла. Он вернулся в Полоцк, где продолжал оставаться в бездействии: весь август и сентябрь авангарды занимались ленивой перестрелкой.
На юге действия Шварценберга с самого начала казались Наполеону подозрительными, а так как на него ложилась миссия очень ответственная, то император счел за лучшее отозвать его к главным силам, а его задачу возложить на VII саксонский корпус графа Ренье. У Ренье было мало народу, всего около 17.000 человек, в то время как у Тормасова около 47.000, хотя и разбросанных по большому пространству. Ренье повернул от Несвижа к Слониму, в то время как Шварценберг двинул свой корпус в обратном направлении. От Слонима Ренье начал развертывать свои силы, чтобы занять линию Брест — Кобрин — Пинск и тем преградить Тормасову путь к Литве. Сам он с главными силами двинулся к Пинску, а 4-тысячный отряд ген. Клингеля направил к Кобрину и Бресту. Клингель укрепился в Кобрине и послал эскадрон гусар захватить Брест, когда Тормасов, узнав об отходе Шварценберга, решил перейти в наступление. Посланный им авангард Ламберта без труда выгнал саксонских гусар из Бреста. Против Кобрина, занятого Клингелем, Тормасов сосредоточил отряд в 20 тыс. слишком человек. 15 июля, окруженные со всех сторон саксонцы, в числе около 2.500 чел., сложили оружие. Это была первая победа русских над неприятелем.
Сражение при Клястицах 18 июля 1812 г. (Гесс)
Но Тормасов, подобно Макдональду у Динабурга, вместо того, чтобы обрушиться на Ренье и разбить его, вдруг сделался неподвижен и твердо сохранял свою неподвижность до 28 июля. За это время Ренье, не тревожимый серьезно никем, отступил к Скопину, куда на соединение с ним повернул из Несвижа, получивший новые приказания, Шварценберг. Соединившись, оба повели наступление через Пружаны на Кобрин, при чем общая численность австро-саксонского отряда достигала теперь почти 40.000. Авангард Ламберта столкнулся с неприятелем у Пружан 27 июля, был опрокинут, потерял орудие и отступил к Городечне, где соединился с Тормасовым. Этот мудрый генерал, между тем, распорядился так хорошо, что на позиции к моменту боя из 40.000 человек, находившихся под его командой, оказалось всего 18.000. Остальные были где-то в рекогносцировках. Благодаря отличной позиции у Городечны, он 30 июля целый день выдерживал атаку саксонцев Ренье — Шварценберг ограничивался почти исключительно канонадой и очень неохотно помогал своему товарищу. Но угрожаемый охватом превосходных неприятельских сил, 31 июля Тормасов отступил к Луцку. Ренье не мог один его преследовать, а Шварценберг становился все более и более подозрительным по мере того, как на главном театре войны дело шло к затяжке. Так, на правом фланге Наполеона все застыло. В этом застылом состоянии противники находились до тех пор, пока с юга не подошла армия Чичагова, т. е. до первых чисел сентября.
Таким образом, ни на одном фланге военачальники Наполеона не сделали ничего, что могло бы помочь ему в его главной задаче.
Особенно непростительным представляется поведение Макдональда, не говоря, конечно, о почти изменнических действиях Шварценберга. Будь действия на флангах энергичнее, судьба великой армии была бы, быть может, не так плачевна. Ибо если бы на севере трем соединенным корпусам удалось уничтожить Витгенштейна и двинуться на Петербург, а на юге, под Городечной, окружить Тормасова — война приняла бы другой оборот. И если Витгенштейн заслуживает большой похвалы за свои действия, то относительно Тормасова можно сказать, что он сделал все, чтобы испортить свои дела и что спас его только Шварценберг.
При Валутиной горе (С карт. Гесса в Зимнем дворце)
IX. Ход войны на главном театре действий в период с 8 по 17 августа[55]
8 августа последовало высочайшее назначение генерала-от-инфантерии князя Голенищева-Кутузова единым и общим главнокомандующим над всеми действующими армиями.
День назначения совпал с днем прекращения боев у оставленного нами Смоленска, сосредоточением армий у пересечения р. Днепра с большой Московской дорогой и с постановкой нашими армиями новой цели действий. С этого дня, силой неотвратимых обстоятельств, русская армия была вынуждена раньше или позже, так или иначе, но во всяком случае, в ближайшем будущем, прибегнуть к решительному и генеральному сражению, так как Наполеон объектом дальнейших действий ставил отныне Москву, а мы не могли отдать ее без решительного боя. Открытым оставался только вопрос, когда именно и где именно дадим мы этот решительный отпор Наполеону.
Наполеон и после Смоленска продолжал искать общего и решительного с нами сражения, так как, не сомневаясь в успехе сражения, он получал этим путем полную свободу действий и прежде всего возможность скорейшего и уже беспрепятственного достижения до Москвы — отныне объекта всех его действий. Совершенно противно желаниям Наполеона русская армия должна была ставить целью действий — возможный выигрыш времени, и так как было невозможно оставить Москву без боя, то дать это сражение было выгодно возможно позже на основании тех соображений, что французская армия с каждым днем уменьшалась численно, а мы ожидали не позже восьми дней усиления себя резервами Милорадовича и далее постепенного и прогрессивного увеличения армии. Затем промедление позволяло развиться операциям южной армии на сообщения Наполеона, давало возможность окончить наши вооружения внутри империи и, наконец, протянуть время до наступления холодов.
Этот столь необходимый для нас возможный выигрыш времени достигался созданием всевозможных затруднений следованию Наполеона далее, как путем соответственной подготовки театра предстоящих действий, так и путем возможного задерживания дальнейшего наступления французской армии — системой сильных арьергардов и попутным уничтожением всех средств для жизни, что увеличило бы затруднения и лишения французской армии и, наконец, путем возможного развития нами действий на ее сообщения, что могло вынудить Наполеона даже приостановить свое шествие в Москву. При применении этих мер мы должны были возможно избегать того общего и решительного сражения, которое было так нужно Наполеону, и откладывать его до наступления для нас наивыгоднейших условий силы, места и времени.
Таков, казалось, должен был быть план наших действий вообще и, в частности, такова должна была быть подготовка с нашей стороны этого общего и решительного сражения и естественно, что чем позже бы оно состоялось, тем оно было бы для нас выгоднее во всех отношениях и особенно — в условиях силы, так как мы постепенно сравнивались численно и даже могли со временем и превзойти противника в этом.
В какой мере и в каких условиях была нами выполнена общая задача, видно из представленного очерка хода войны с 8 по 17 августа, когда к армиям прибыл новый главнокомандующий — Кутузов.
В подкрепление и под общее же начальство Платову оставлен на левом берегу Днепра пехотный отряд г.-м. барона Розена в составе 34, 1, 19 и 40 Егерских полков (всего 7 батальонов), полуроты батарейной артиллерии и конной роты Захаржевского. «Платову указано оставаться у самой переправы долее, — свидетельствует Ермолов, — дабы собрались все остальные». Сильные партии должны были отправиться вверх по Днепру, наблюдая, чтобы не беспокоил неприятель отправленные из Смоленска обозы и транспорты через Духовщину на Дорогобуж. Все прочие тяжести и раненые отправлены из Духовщины в Вязьму и были вне опасности.
Сражение под Смоленском 5 августа (Лонглуа)
Князь Багратион, уже достаточно раздраженный бесцельностью операции по соединении армии у Смоленска, форсированием войск при движении на выручку Смоленска, теперь, при дальнейшем спешном движении, в своей пассивной роли, находясь в заднем эшелоне, получая лишь частные слухи о переживаемых отходившей от Смоленска I армии кризисах и об оставлении Смоленска, не имея в добавление никаких известий из главной квартиры I армии в течение целых двух суток, приходит в сильное раздражение и негодование, вылившееся в характерном письме его к Ермолову с марша к Дорогобужу.
II армия перешла в Дорогобуж, I армия оставалась у д. Умолье до вечера и, выступив в 9 часов вечера, перешла на р. Ужу, к дер. Усвятье. Вся кавалерия арьергарда переправилась к вечеру в брод на левый берег Днепра. Неприятель было пытался перейти вслед за кавалерией, но был отражен огнем стрелков и артиллерии (бар. Розена), оставленными на правом берегу[56]. Отряд ген.-ад. Винцингероде оставался у Белой.
Успокоившись от тяжелых впечатлений и забот оставления Смоленска и боев 6 и 7 августа и вынужденный теперь силой обстоятельств на совместные действия со II армией на Московской дороге, Барклай, не испытывая близости противника, начинает проникаться убеждением в возможности дать Наполеону теперь решительное сражение.
Признавая достаточно выгодными местные условия и, конечно, в известной степени под давлением общего желания в армии боя, Барклай принимает решение дать здесь, на р. Уже, генеральное сражение всеми своими силами и отдает ряд соответствующих распоряжений, послав Милорадовичу приказание спешить всеми своими формированиями в Вязьму. «Позиция сия показалась мне выгодной, — свидетельствует сам Барклай, — я решился дождаться на ней неприятельского нападения и предложил князю Багратиону присоединить свою армию к левому флангу первой».
9 августа князь Багратион, находясь уже в Дорогобуже, все еще не получая сведений о намерениях Барклая и не получая ответа на два своих письма Ермолову, продолжает негодовать и на отступление или, вернее, на спешность его, без упорного арьергардного боя, на лишение его известий о дальнейших намерениях, на утомление людей, на казавшееся ему отсутствие распоряжений, и высказывает переживаемые чувства и впечатления в письме Ермолову и в нем же ставит ряд вопросов: «Зачем вы бежите и куда? За что вы мной пренебрегаете, право, не до шуток!» Очутившись теперь в тылу отступающей I армии, на единственной нашей коммуникационной дороге, в струе отступавших обозов, тыловых учреждений и всякого рода транспортов, всякого рода нестроевого люда и перепуганных и спасающихся жителей, князь Багратион негодует еще более. «Здесь навалена бездна обозов и всякой сволочи, равно милиция». Не понимая причин непорядка, сумятицы и переполоха в Дорогобуже и на дороге, враг всякого рода уныния, беспорядка и суеты, князь Багратион пишет: «Тут места открытые, все видно, и у меня казаки в Ельне и на дороге в Рославль».
«Воля ваша, отсюда ни шагу, — заканчивает он, — если вы прочь, то я вам оставлю армию и поеду к государю».
Кутузов, накануне отъезда в армию, сдает дела по начальствованию петербургским ополчением, заканчивает последние сборы и одновременно уже распоряжается, по должности главнокомандующего, рапортует государю, сносится с графом Ростопчиным, управляющим Военным Министерством кн. Горчаковым, ген. Эртелем, графом Орловым и другими должностными лицами, а губернаторов Кологривова, барона Аша и Сумарокова просит заготовить ему на пути лошадей; из сношений Кутузова видно, что он берет с собой чиновников ополчения, Казначеева, Хвостова, Сомова и Даниловского.
Утром Барклай полон решимости дать здесь генеральное сражение. «После отступления армии от Смоленска, нынешнее положение дел таково, — пишет Барклай графу Ростопчину, — чтобы судьба наша была решена генеральным сражением. Мы в необходимости возлагать надежду на генеральное сражение. Все причины, воспретившие давать оное, ныне уничтожаются. Мы принуждены взять сию решительную меру. Отечество может избавиться от опасности общим сражением, к которому мы с князем Багратионом избрали позицию у д. Усвятья».
Далее Барклай просит спешить приготовлением «Московской силы» и сообщает, что указал гр. Милорадовичу сосредоточить свои формирования у Вязьмы.
Однако к полудню эта решимость как бы несколько оставляет Барклая и, вероятно уже позже (но в тот же день), он доносит государю: «чтобы предупредить случайности какого-либо слишком поспешного предприятия, я буду вместе с кн. Багратионом стараться избегать генерального сражения. Однако же мы в таком положении, что сомневаюсь в этом успехе». Следовательно, уже большим успехом считает Барклай достижение возможности избежать боя.
После оставления Смоленска идея прекратить отступление и заградить дальнейшее движение Наполеона стала общей во всей армии и, естественно, тому должна была послужить первая встретившаяся позиция, каковой и была таковая на р. Уже. Но дело было не в позиции, а в сомнении своевременности дать бой, в отсутствии единства командования, в постоянных разногласиях между главнокомандующими армиями, а, быть может, и в известной нерешительности Барклая, если только не объяснить это тем, что в решительную минуту расчет брал у него верх над всеми остальными, в области чувств, побуждениями.
С утра оба главнокомандующих со штабами и корпусными командирами, в присутствии великого князя Константина Павловича, выехали на осмотр позиции. Между тем Барклаем, столь было твердо решившимся дать на ней сражение, уже начинает овладевать нерешительность принять его здесь. Он начинает находить недостатки позиции, а князь Багратион вовсе ее бракует. Толь начал возражать князю со свойственной ему самоуверенностью и заносчивостью и довольно резко, если не грубо, что взорвало горячего и раздражительного князя Багратиона и привело к прискорбному инциденту между ними.
Скромный, простой и лишенный в своем положении должного авторитета, Барклай сначала не остановил, а потом не поддержал своего оскорбленного генерал-квартирмейстера; порицание же позиции скорее устраивало Барклая, давая ему лишний предлог к продолжению отступления.
Вечером цесаревич великий князь Константин Павлович выехал в Петербург, получив письма к государю от Барклая и от Ермолова. В этом последнем письме, представляющим документ высокой ценности, Ермолов, справедливо порицая бесцельные операции Барклая к Поречью и Рудне, отдает краткий отчет о военных событиях с 4 по 7 августа и повергает на усмотрение государя вредное влияние на войска непрерывного отступления, тяжесть и бесцельность маршей, вызывающих ропот в войсках и неудовольствие на главнокомандующего, и докладывает о неизбежной необходимости в ближайшем будущем принятия генерального сражения. Далее, дальновидный и проницательный Ермолов, в виду возможности в будущем занятия французами Москвы, как последствия занятия ими Смоленска, приводит свое высокозамечательное личное мнение о значении занятия первопрестольной столицы нашей: «не все Москва в себе заключает, и с падением столицы не разрушаются все государства способы» и заканчивает словами: «дарованиям главнокомандующего здешней армии мало есть удивляющихся, еще менее имеющих к нему доверенность, — войска же и совсем ее не имеют».
Смелый голос Ермолова, в числе многих других голосов России, подготовляет почву к назначению единого, общего, популярного в России и в армии главнокомандующего.
Французы строят мосты, и передовые части их авангарда переходят Днепр. Платов с казачьими полками, под напором значительной кавалерии Мюрата, постепенно отходя, в 4 часа дня наводит преследующих его французов на пехоту и артиллерию Розена, скрытно, как бы в засаде, стоявших в боевом порядке у Михайловки. Завязывается упорный бой у Михайловки, где наш арьергард с успехом удерживается до самой ночи. Неприятель отражен на всех пунктах, благодаря искусному пользованию местностью нашими егерскими полками, приученными к действию в рассыпном строю и бою за местные предметы и благодаря содействию нашей артиллерии. Местоположение не допускало действия кавалерии, оставшейся сзади, и сем батальонов егерей, поддержанных огнем 20 орудий, не ограничиваясь огнем в рассыпном строю, ударами в штыки уничтожали все попытки многочисленного неприятеля с большим для него уроном. Взято в плен несколько офицеров и до 60 нижних чинов. Наши егерские полки покрыли себя славой, имея командирами полков известных впоследствии Вуича, Карпенко, Сазонова и др.
Кутузов выезжает в армию, в 9 часов утра, садится в карету, около дома его на Дворцовой набережной, толпы народа вынуждают его ехать шагом, из толпы идут пожелания счастливого пути и победы. По пути Кутузов посещает Казанский собор, где, стоя на коленях, выслушивает молебствие, возлагает на себя поданный ему образ Казанской Божьей Матери и, выходя из церкви, обращается к священникам со словами: «Молитесь обо мне, ибо посылают меня на великое дело». Ровно через 9 месяцев в тот же собор было доставлено тело Кутузова.
На первой станции, в Ижоре, от проезжего курьера, по данному ему праву вскрывать бумаги из армии, Кутузов узнает о падении Смоленска и говорит: «ключ к Москве взят», а вечером встречает на пути в Петербург великого князя Константина Павловича, от которого узнает подробности. С дороги Кутузов посылает отзывы, запросы, приказы и приказания (управ. Воен. Министр. князю Горчакову, графу Ростопчину, Милорадовичу и др. лицам) в целях оповещения о своем назначении, ориентирования высших властей своими личными воззрениями на положение дел и вернейшими мероприятиями, в целях отдать себе отчет в силах и средствах возможного усиления армии, затребовав сведения о рекрутских депо, новых формированиях регулярной армии и об ополчении, также в целях ускорения всех формирований и вообще приготовлений, наметив пункты сосредоточения этих сил и средств. «Время и обстоятельства подвинут какую-либо сторону к решительным действиям, — пишет Кутузов Милорадовичу; — нынешний предмет состоит в преграждении неприятеля в Москву». Далее он наставляет его местом сосредоточения этих подкреплений, «дабы они не замедлили поддержать и усилить отступающую к Москве главную армию».
К утру войска сохраняли расположение принятое ими 10-го. Барклай, по внешности, как бы сохраняет намерение дать здесь сражение и II армия притягивается к первой, ставши уступом слева и позади ее, и выдвинув свой авангард под начальством ген.-адъют. Васильчикова. Французы с утра теснят арьергард Платова; в полдень пехота Розена отходит к Усвятью и становится на позиции, а вечером сюда же отходит Платов с кавалерией. Арьергард ген.-адъют. Васильчикова, стоящий левее Платова, ввязывается в бой и VII корпус Раевского получает приказание поддержать Васильчикова, но к ночи бой стихает по всей линии.
Барклай, колебавшийся уже накануне вечером, 10-го, дать здесь сражение, теперь, имея предлогом недостатки позиции, но, главное, принимая в соображение угрожающее движение к Дорогобужу с северо-запада IV итальянского корпуса и признаки обхода французами одновременно и нашего левого фланга, к вечеру окончательно отказывается дать сражение на реке Уже и принимает решение дать таковое лишь у Вязьмы, достигнув этого города четырьмя безостановочными маршами.
Так рушилось первое намерение Барклая дать Наполеону решительное сражение на р. Уже.
В Вязьму решено было командировать полковника Толя и ген. Трузсона с офицерами квартирмейстерской части и инженерными, в целях выбора позиции у Вязьмы и ее укрепления, причем им указано наметить позицию еще и у Гжатска, что показывает намерение Барклая и на дальнейшее от Вязьмы отступление. Первый отступательный марш указано исполнить до Дорогобужа ночью и в следующих условиях: первой выступает II армия и отходит к Бражину, за ней I — к Дорогобужу; арьергарды задерживают противника на р. Уже, дав армиям отойти, после чего располагаются, не доходя, примерно, 7 верст до Дорогобужа. Таким образом, следующим этапом, где Барклай считает возможным принять сражение, явилась Вязьма, и Барклай ставит целью скорейшее достижение Вязьмы, что мотивируется еще и предвзятым, равно и ложным, представлением о возможности со стороны Наполеона маневра упреждения нас у Вязьмы, подобно Смоленскому. Задержки наступления французов на марше армий к Вязьме возлагались на три арьергарда, друг от друга независимых: ген. Крейца на правом крыле, Платова и Розена в центре, ген. Васильчикова, потом Сиверса на левом. В главном — среднем — арьергарде, хотя местность была закрытая, а за Дорогобужем еще и пересеченная, оставлены те же 7 батальонов егерей при 4 пеших орудиях.
Центр же тяжести службы арьергарда ложится на казачьи полки обеих армий.
Распоряжения Барклая о задуманном им общем отступлении к Вязьме последовали уже на следующие дни, постепенно развиваясь на маршах 12, 13 и 14 августа. «Войска, не занимая позиции (на р. Уже), перешли на ночлег, — свидетельствует Ермолов, — не доходя Дорогобужа, а полковнику Толю приказано расположить их на другой день подле города. Между тем село Усвятье заняла пехота арьергарда. Передовые посты были уже недалеко и теснимы неприятелем. Дело кончилось незначащей перестрелкой. Арьергард Платова остался в селе Усвятье, а генерала-адъютанта Васильчикова — на левом крыле».
Частью днем после полудня и частью ночью на 12-е обе армии отходят к Дорогобужу.
Поделиться книгой: