Помоги проекту - поделись книгой:
Как ни протестовали против плана обороны, предложенного Фулем, но он спас Россию. Вышло только по внешности некоторое изменение плана, а не по духу. Так, вначале Наполеон двинулся не против одной I-й армии, а сразу против I-й и II-й, к нашему благополучию, так как, погнавшись за двумя армиями, раздробив силы, он не захватил ни одной. Наши армии быстро отступили назад, причем 1-я армия сначала в Дрисский лагерь, но, простояв в нем четыре дня и убедившись в его негодности, пошла на соединение со II-й армией, которое и состоялось под Смоленском. Противники плана Фуля ликовали, но именно то торжество его идеи выяснилось с момента отступления наших главных сил к Москве. Против оставшихся в тылу войск Витгенштейна, Тормасова, Эртеля Наполеону пришлось оставить половину своей армии и на поле сражения под Бородином появиться всего с 150.000 чел., т. е. с четвертью имевшихся вначале в его распоряжении сил. Достаточно вспомнить, что против Витгенштейна и потом, прибывшего из Финляндии, Штейнгеля были оставлены: Макдональд, С.-Сир, Удино и Виктор — ведь это 125.000 человек. «Какой восторг, г. офицеры!» сказал бы Суворов.
Начало войны 1812 г. было грустное, а потом вышло удивительно хорошо. Известный прусский ученый философ Клаузевиц, участвовавший в войне 1812 г. при корпусе Витгенштейна, в своем знаменитом трактате «Война» пишет следующее:
«Высшая мудрость не могла изобрести плана лучше того, который русские исполнили непреднамеренно(?)…
Желая извлечь поучение из истории, мы не должны считать невозможным, чтобы раз совершившееся не могло повториться и в будущем. Всякий претендующий на право судить о подобных делах согласится с нами, что никак нельзя признать рядом случайностей ту вереницу грандиозных событий, которые совершились после марша в Москву».
Мадрид. Фонтенебло. Москва.
«Сверху — вниз» (карик. на Наполеона).
III. Вторжение. План Наполеона
Это место избрал Наполеон для перехода через Неман главной части своей армии[43]. Накануне, 11 июня он тщательно осмотрел берега реки в окрестностях Ковно[44] и лучшего места найти не мог. Да и нечего было искать. Если бы даже противоположный берег был занят неприятельской армией, удобства местности были таковы, что переправа должна была совершиться без большого труда. Стоило поставить на возвышенности артиллерию, и наводка мостов была обеспечена.
Под вечер корпус Даву, который первым должен был ступить на русскую землю, подошел к реке и затих среди холмов и леса. Огней не разводили, и ничто не указывало на то, что через несколько часов десятки тысяч людей будут на той стороне реки. В эту пору темнеет поздно, и лишь с наступлением ночи подготовка переправы началась. Собрали лодок и поромов, сколько могли, и в темноте рота сапер переправилась на правый берег. Там они нашли утлую деревушку и укрепились в ней. Русские войска тщательно наблюдали Неман от Ковно до Гродно. Им было известны все передвижения неприятеля. Ближайшей от места переправы воинской частью был авангард 2-го пехотного корпуса под начальством ген. Всеволожского. Он занимал местечко Яново. Под командой Всеволожского были те казачьи разъезды, которые наблюдали за переправой (они принадлежали к л.-гв. Казачьему и Бугскому полкам)[45]. Когда французские саперы переправились, один из этих разъездов спокойно приблизился к ним и офицер спросил, что за люди. «Французы», был ответ. «Чего вы хотите и зачем вы в России?» продолжал спрашивать офицер. «Воевать с вами, взять Вильну, освободить Польшу!» Офицер не спрашивал дальше, повернул коня, и патруль быстро скрылся в лесу. Саперы послали ему вдогонку несколько пуль (Segur, т. I, 126). То были первые французские выстрелы, прозвучавшие в России. Завязалась перестрелка. Она послужила сигналом. Три роты пехоты немедленно переправились вслед за саперами, четвертая заняла остров, на возвышенностях левого берега развернулось несколько батарей. Из леса, из-за холмов показались войска. Без шуму подходили они к берегу, без шуму занимали места, дожидаясь очереди. Была торжественная, жуткая тишина. Солдаты словно чувствовали, что они идут на Голгофу. Наполеон почти не покидал своей палатки. В каком-то странном бессилии провел он весь этот день, и был вне себя, когда до слуха его донесся звук первых выстрелов.
В 11 часов вечера три моста были готовы, и едва стал светлеть восток, как потянулись живой нескончаемой лентой, неудержимым потоком, стряхнув оцепенение, железные легионы великой армии, покрытые славой стольких битв, лаврами стольких побед: уланы с пестрыми значками, драгуны с конскими хвостами, гусары, кирасиры, карабинеры, гренадеры, вольтижеры, велиты, фланкеры, стрелки, артиллерия, обозы…
Император переправился один из первых. Ступив на неприятельский берег, он долго стоял у мостов, ободряя солдат и слушая восторженные «Vive l'Empereur!». Потом, наэлектризованный, пришпорив коня, поскакал в лес во весь опор, и долго мчался вперед, совершенно один, в каком-то опьянении. Наконец опомнился, медленно вернулся к мостам, и, присоединившись к одному из гвардейских отрядов, направился в Ковно.
Погода хмурилась. Собирались тучи. И еще много оставалось войск по ту сторону Немана, когда разразилась жесточайшая летняя гроза. В продолжение нескольких часов оглушительные раскаты грома потрясали все кругом, вселяя ужас в суеверные души. Дождь лил, как под тропиками, не переставая, и дороги превратились постепенно в непроходимое болото, в котором завязали лошади и в котором приходилось бросать повозки. Холод и сырость сменили тропическую жару (Segur, там же, 130). Русское небо посылало свое предостережение баловню судьбы[46].
Ген.-от-инф. А. Д. Балашев (Клюквин)
Великая армия была в пределах России. Куда бросит ее несокрушимую силу воля Наполеона?
Можно утверждать с довольно большой определенностью, что общий план кампании у Наполеона изменился в течение похода. Он был один в Дрездене и Вильне, другой — в Смоленске. И нужно сказать, что тот, с которым он начинал свой поход, был не только лучше, но он был единственно возможный. Наполеона погубило то, что он от него отступил.
В Дрездене, в мае 1812 г., Наполеон уже знал, что ему приходится отказаться от надежды вызвать русскую армию на атаку после перехода через Неман. Он был готов к тому, что они будут уклоняться от битвы и отступать. И все-таки решил преследовать их только до известного предела. Он говорил Меттерниху: «Мое предприятие принадлежит к числу тех, решение которых дается терпением. Торжество будет уделом более терпеливого. Я открою кампанию переходом через Неман. Закончу я ее в Смоленске и Минске. Там я остановлюсь. Я укреплю эти два города и займусь в Вильне, где будет моя главная квартира в течение ближайшей зимы, организацией Литвы, которая жаждет сбросить с себя русское иго. И мы увидим, кто из нас двух устанет первый: я от того, что буду содержать свою армию насчет России, или Александр от того, что ему придется кормить мою армию насчет своей страны. И, может быть, я сам уеду на самые суровые месяцы зимы в Париж». Меттерних спросил Наполеона, что он будет делать, если оккупация Литвы не вынудит Александра к миру. Наполеон ответил: «Тогда, перезимовав, я двинусь к центру страны, и в 1813 году буду так же терпелив, как в 1812 г. Все, как я вам сказал, является вопросом времени» (Metlernich, Mem., т. I, 122). Наполеон не хитрил с Меттернихом. Он, действительно, излагал ему тот план, который он решил осуществлять в течение лета и осени 1812 года. И он еще в Вильне держался его твердо. Он говорил там Себастьяни: «Я не перейду Двину. Хотеть идти дальше в течение этого года, значит идти навстречу собственной гибели» (Segur, Hist. de Napoleon et de la grande armee, en 1812, т. I, 264). Мало того, уже в Смоленске Даву услышал от императора следующие слова, так обрадовавшие осторожного маршала: «Теперь моя линия отлично защищена. Остановимся здесь. За этой твердыней я могу собрать свои войска, дать им отдых, дождаться подкреплений и снабжения из Данцига. Польша завоевана и хорошо защищена; это результат достаточный. В два месяца мы пожали такие плоды, которых могли ожидать разве в два года войны. Довольно! До весны нужно организовать Литву и снова создать непобедимую армию. Тогда, если мир не придет искать нас на зимних квартирах, мы пойдем и завоюем его в Москве» (Segur, там же, стр. 265).
Переход через Неман 12 июня 1812 г. (Богетти)
Но он не выдержал этой тактики терпения, и захотел в первую же кампанию добиться того, что он сознательно откладывал до кампании 1813 года. Он не остановился ни в Минске, ни в Смоленске, а пошел на Москву. Что его побудило к этому?
Чтобы остановиться в Смоленске и Минске и зазимовать в Литве и Белоруссии, нужно было, чтобы кампания прошла с таким же блеском, с каким проходили кампании 1805, 1806, 1809 года. Иначе Париж и Европа могли дать знать о себе. Престиж империи требовал, раз война началась, чтобы было то, что сам Наполеон называл un grand coup. Он боялся, что раз война пойдет скучно, будет складываться из множества более или менее нерешительных дел, Франция начнет высказывать недовольство, подвластные и вассальные страны заволнуются. И кто мог предсказать, куда приведет это недовольство, во что выльется это волнение (Zurlinden, Napoleon et ses marechaux, т. I, 181).
Политика путала стратегические расчеты великого полководца[47].
На берегу Немана (Фабер дю-Фор — майор артиллерии Вюртембергской армии)
Переправясь через Неман, Наполеон решил врезаться между расположениями двух наших армий, отрезать, окружить и уничтожить Багратиона. Это было бы одним из тех grands coups, которые ему были нужны. Но Багратион ускользнул; под Смоленском наши армии соединились, и снова двинулись к Витебску. Наполеон обошел левое крыло русской армии и собирался внезапным захватом Смоленска пробить себе дорогу через Днепр, ударить русским в тыл (Mem. ecrits par les generaux sous la dictee de Napoleon, t. IV, 242–243) и разгромить их. Это тоже было бы grand coup, но это тоже не удалось. Помешал Неверовский. Взятие Смоленска стоило больших потерь и в стратегическом отношении крупного значения не имело.
При таких условиях остановиться на зимовку в Смоленске значило оживить все возможные недовольства и волнения во Франции и в Европе. Политика погнала Наполеона дальше и заставила его нарушить свой превосходный первоначальный план.
«Поход из Смоленска в Москву, — говорит Наполеон (там же, стр. 247), — был основан на мысли, что неприятель, для спасения столицы, даст сражение, что он будет разбит, что Москва будет взята, что Александр для ее спасения заключит мир». В случае упорства царя, Наполеон надеялся найти в Москве достаточно ресурсов для зимовки и рассчитывал еще оттуда вызвать крестьянское восстание. Предвидения оказались математически правильными, и взятие Москвы, конечно, было бы тем grand coup, в котором так нуждался Наполеон, если бы не Ростопчин и его красные петухи. Пожар Москвы привел к фиаско все стратегические планы Наполеона.
Александр около месяца уже был в Вильне. Вечером 12 июня он находился на балу у ген. Беннигсена. Тут ему шепотом доложили, что Наполеон в России. Пробыв еще некоторое время, он уехал. На утро появилась за его подписью прокламация к войскам, извещающая о начале войны, и рескрипт фельдмаршалу графу Н. И. Салтыкову, кончавшийся словами: «Оборона отечества, сохранение независимости и чести народной принудили нас препоясаться на брань. Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в царстве моем». 13-го царь отправил к Наполеону ген.-адъютанта А. Д. Балашова с собственноручным письмом, а 14-го выехал сам в Свенцяны и дальше.
Великая армия быстро подвигалась вперед. Наша армия упорно защищалась, но, несмотря на целый ряд арьергардных стычек (см. указ. статью Поликарпова), не могла задержать наступления. Уже 15-го авангард Мюрата ночевал в Рыконтах, верстах в 20 от Вильны.
На следующий день, 16-го, произошло три небольших дела, завершившие Неман-Виленскую операцию: одно — самое крупное под Велилькомиром, на нашем правом фланге, где Удино опрокинул арьергард Витгенштейна[48], другое на левом, где Жером выбил из Гродно Платова, третье в центре, у самой Вильны, когда главные французские силы с боем вошли в город, тесня арьергард Барклая под начальством кн. Шаховского.
Барклай сначала думал было защищать Вильну. Поэтому он весь день 15-го пробыл еще в городе, подтягивая к себе войска, и только 16-го, под стремительным натиском французов, начал отступление, беспрерывно задерживая неприятеля арьергардными стычками.
Население Вильны встретило Наполеона восторженно. Но Наполеон, не останавливаясь, проехал через город на Свенцянскую дорогу, отдал необходимые приказания о преследовании русской армии, велел снабдить артиллерией командующие высоты и навести мосты на Вилии, и только потом вернулся в Вильну. Здесь 18-го он принял Балашова[49].
Миссия Балашова довольно подробно, но очень тенденциозно, изображена в «Войне и мире». В нашей историографии на нее обыкновенно смотрят, как на последнюю ставку на мир со стороны Александра. Это неверно. Миссия Балашова не была ставкой на мир. Она была лишь неискренней демонстрацией миролюбия. Как истый «византиец», Александр задумал ловкий ход, чтобы перед лицом Европы и России окончательно переложить ответственность за войну на французского императора. Балашов получил такие инструкции, которые делали невозможным открытие мирных переговоров. Он должен был требовать обратного перехода французов через границу. Вынудить Наполеона уйти за Неман, когда он перебросил в Россию полмиллиона вооруженных людей и занял целую русскую область, конечно, было нельзя, и Александр это, вероятно, понимал очень хорошо. Но начать переговоры теперь же, пока французы были еще в Вильне, Наполеон не отказывался. Этого не хотел Александр.
При таких условиях миссия Балашова была заранее обречена на неудачу, и положение его становилось смешным, когда он вынужден был выслушивать справедливые порой упреки Наполеона. Но связанный инструкцией, Балашов молчал и уехал мрачным вестником, как только его отпустили. Ужасы войны стали неотвратимы.
IV. Наполеон и Польша
Пулавы (рис. Вогеля)
1. Занятие Польши
Доминик Радзивил
Все это отлично ценил Наполеон. Придя к убеждению, что война с Россией становится неизбежной, французский император уже в 1811 году отправил в Варшаву резидентом Биньона, который был известен своим сочувствием полякам. На него была возложена миссия подготовить общественное мнение Польши к войне с Россией, и в инструкции, которую дал ему Наполеон, повторялись мысли, особенно дорогие полякам. На нового резидента возлагалась обязанность «дать правительству Герцогства направление, которое подготовило бы его к великим переменам, имеющим быть осуществленными императором на пользу польского народа. Намерение, которое ставил себе император, заключается в организации Польши в пределах целой или части ее передней территории, по возможности избегая войны. С этой целью Его Имп. Величество дал очень обширные полномочия своему послу в Петербурге и выслал в Вену специальное лицо, которое уполномочено вступить в переговоры с главными державами и предложить им большие уступки из территориальных владений Французской империи в виде возмещения тех уступок, которые необходимы для восстановления Польского королевства. Европа разделяется на три больших отдела: Французская империя на западе, Немецкие страны посредине и Российская империя на востоке. Англия может иметь лишь такое влияние на континенте, какое захотят признать за ней иные государства. С помощью сильной организации центра Европы, необходимо предотвратить возможность для России или Франции стараний расширить свои границы и получить перевес над всей остальной Европой. Французская империя переживает теперь расцвет своего могущества. Если она теперь же не создаст политического уклада Европы, завтра она может лишиться выгод своего теперешнего положения и потерять возможность осуществить свои предприятия. Император полагает, что наступит время, и притом в близком будущем, когда будет необходимо возвратить европейским государствам их полную независимость. Центр Европы должен состоять из государств, неравных в смысле своего могущества, имеющих каждое отдельную, лишь ему принадлежащую политику, — таких государств, из которых каждое в силу своего положения и политических отношений будет искать поддержки в защите более сильных держав. Эти государства будут всегда стоять на стороне мира, так как иначе им всегда бы приходилось делаться жертвами войны. В этих видах, создав новые государства и увеличив прежние, император предвидит для укрепления союзной системы еще один предмет, гораздо более важный для него и для Европы, т. е. восстановление Польши. Ибо без восстановления этого королевства Европа не будет иметь границ с этой стороны; Австрия и Германия будут противопоставлены непосредственно сильнейшему государству на свете. Император предвидит, что Польша и Пруссия будут со временем союзниками России; но, если Польша будет обязана ему своим возрождением, соединение этих двух народов наступит так поздно, что за это время новый порядок вещей уже успеет окрепнуть».
Доминик Прадт
Так пела сирена. Истинные намерения Наполеона, по-видимому, были очень далеки от этих блестящих грёз, и в ноте, отправленной в Петербург в то же самое время, было указано, что Россия стремится присоединить к своим владениям Варшавское герцогство, что она продолжает увеличивать свои земли на счет прежней Речи Посполитой, и что со своей стороны император Наполеон охотно гарантировал бы России отказ от всякого предприятия, которое могло бы повести к восстановлению Польши. Но все эти тайные переговоры оставались тайными, и политика французского императора проложила ему широкие пути в Польшу. Как же к этому относился Александр I? Мог ли он спокойно выжидать событий, не предпринимая со своей стороны никаких средств для привлечения на свою сторону Польши. Уже в начале 1811 года Александр вступил на свой обычный путь обещаний и уверений в письме к своему старому другу Черторийскому, с которым сотрудничество императора в сущности было уже прервано, возобновил свои прежние заявления о необходимости восстановить Польское королевство, для чего он ставил, однако, необходимым условием соединение его с Россией, соединение добровольное, подтвержденное подписями самых значительных лиц. Однако кое-какие попытки, сделанные Чарторийским в этом направлении, не привели ни к чему, и уже в апреле 1812 года Александр, по-видимому, ясно отдавал себе отчет в неосуществимости этой задачи при тогдашнем повышенном настроении и надеждах польского общества. И, с другой стороны, однако, он встречал поддержку своим замыслам. Один из влиятельнейших людей Литвы, богач и магнат Михаил Огинский, обратился к императору Александру с проектом особой организации Литвы. Это было в начале 1811 года и в продолжение всего этого года между Огинским, бывшим участником Костюшковского восстания, потом помилованным императором Александром и пожалованным в звание сенатора, и Александром шли переговоры о такой организации Литовского княжества, которая могла бы наиболее сблизить его с Россией. 1 декабря 1811 г. князь Огинский подал Александру мемориал, в котором он говорил уже как бы от имени населения Варшавского герцогства. «Не думаете ли вы, государь, — читаем мы в этом любопытном документе, — что жители Варшавского герцогства или же ваши польские подданные, мечтающие о восстановлении Польши, любят лично Наполеона? Конечно, нет. У них нет никакого основания питать к нему чувств любви и благодарности, но он ласкает их надежды, и они видят в нем воскресителя их Родины. Обратите, государь, это оружие против него, и вы увидите, что он лишится всей симпатии и энтузиазма: тогда их внушат уже ваши личные качества. Считая неоспоримыми истинами, что, во-первых, император Наполеон, в своей ненасытной жажде войн и завоеваний, недолго позволит России наслаждаться благами мира, что, во-вторых, он использует все имеющиеся средства для восстановления всех внешних врагов России и возбуждения умов внутри, что, в-третьих, самое действительное средство, которое он может обратить против России, есть восстановление Польши, — не может быть сомнения, что следует предупредить его намерения, и что сила мер сопротивления должна соответствовать нападению». Огинский предлагал восстановление Польши, под скипетром русского императора, и воссоединение ее с Литовским княжеством. По словам Огинского, мемориал его вызвал самое горячее сочувствие в Александре, который начал с литовским магнатом ту же самую игру, какую он так долго вел с польским. Однако было уже слишком поздно. Война была неизбежна, и исход ее и начало всех последующих реформ могли быть установлены теперь лишь силою оружия.
Тадеуш Матушевич
К войне и готовились теперь энергично оба врага. Наполеону было необходимо развязать себе руки со стороны Пруссии и Австрии, т. е. как раз тех государств, которые участвовали в разделе Польши и для которых восстановление ее было бы большим уроном. И вот он заключает договор с Австрией, в которой включаются тайные пункты о Галиции. Галиция должна остаться и впредь владением Австрии, в случае же, если известная часть ее отойдет к Польскому королевству, Австрия получит возмещение в виде Иллирийских провинций. Во всяком случае, не было и речи о восстановлении Польши в ее прежних границах. В Варшаве об этом не знали и ликовали, ожидая Наполеона.
В Познань, которая входила в состав герцогства Варшавского, Наполеон приехал 30 мая. Он был торжественно встречен делегатами саксонского короля, сенаторами Соболевским и Выбицким, которые сопровождали его до Торна. Отсюда, сделав военные распоряжения, император проехал в Данциг и Кенигсберг, где и остановился до 2 июня. Уже в Познани был выработан план дальнейших действий в Варшавском герцогстве. Не соглашаясь на «посполитое рушенье», обычное явление в прежней Польше, Наполеон допускал образование генеральной конфедерации, которая должна обратиться к нему с просьбой восстановить прежнюю Польшу и уже от себя обратиться к населению всей прежней Речи Посполитой (кроме Галиции) с призывом к восстанию и объединению с герцогством Варшавским. Разумеется, речь шла прежде всего о Литве, восстание которой против России было бы в высшей степени выгодно Наполеону. Чтобы еще более определенно подчеркнуть свое внимание к Польше, французский император решил заменить прежнего резидента Биньона полномочным посланником при герцоге варшавском, короле саксонском, епископом Мерлинским, ксендзом Прадтом. Действие этого назначения на настроение польского общества было громадно; в Варшаве это было понято, говорит историк Варшавского герцогства, Скарбек, как доказательство намерения Наполеона превратить этот город в ближайшем будущем в «столицу большого самостоятельного государства». Правда, Прадт повел себя с самого начала круто и обращался деспотически как с правительством, так и с самыми значительными людьми края, но разве может вести себя иначе посол великого монарха, утешали себя оптимисты? Правление краем перешло в руки совета сенаторов, назначенных герцогом варшавским, но фактически всем распоряжался Прадт. Вообще настроение толпы непосвященных было радостное, исполненное ожиданий; люди более дальновидные и близкие к политике тревожно покачивали головами, но делали вид, что все обстоит благополучно. Сам же Наполеон в своем обращении к солдатам называл предстоящую войну второй польской кампанией и, принимая польских делегатов, не щадил комплиментов и двусмысленных обещаний. Однако сам он со своими войсками, перейдя Неман, вступил в Литву, минуя Варшаву. Вместо него в Варшаву прибыл брат императора Иероним, который вел вестфальский корпус. Трудно было сделать менее удачный выбор. Наполеон точно нарочно хотел сказать полякам, чтобы они не слишком надеялись на него. Иероним распустил своих солдат до такой степени, что они предались грабежу помещичьих усадеб и крестьянских дворов, вызывая нередко вспышки дикой мести со стороны населения; сам же разъезжал со своим двором по имениям польских магнатов, кутил, заставляя содержать всю свою дворню. Только во второй половине июня французские войска очистили Варшаву, двинувшись на север. Вместе с Наполеоном пошли на север и польские войска в числе свыше 66 тыс. человек. Варшавское герцогство, разоренное и истощенное легкомысленной финансовой политикой, имевшее всего 4 миллиона населения, сделало невероятные усилия, чтобы выставить такое многочисленное войско. От французского императора ждали присылки оружия и экипировки. Но не дождались ничего.
Даву Удино (Собр. портретов в Версале)
Народ, переходивший из рук одного властелина к другому, неорганизованный и разбитый, чувствовал приближение новой эпохи в своей истории. Он не ошибся: наполеоновские войны создали для него новые условия существования, но как далеки они были от тех грез, которые сулил Наполеон! Прошли тяжелые десятилетия, прежде чем поляки научились полагаться не на того или другого благодетельного государя, но на собственную стойкость в стремлениях и труде.
Варшава (рис. Вогеля)
2. Польская конфедерация в 1812 г.
Все верили в звезду Наполеона и счастье новой Польши, хотя никто в действительности не знал, каких взглядов держался сам Наполеон относительно будущих политических судеб Польши. Увлечение и вера в Наполеона были так сильны, что польское общество готово было на какие угодно пожертвования, лишь бы только была восстановлена старая Польша. Другого оно не желало, да и не могло желать, так как только полное возвращение оторванных областей могло поднять ресурсы страны и позволило бы Варшавскому герцогству выйти из того тяжелого экономического положения, в котором оно в действительности находилось. Не имея выхода к морю и лишенное самых лучших польских областей, Варшавское герцогство переживало затяжной экономический кризис, еще более обострившийся, благодаря реквизициям Наполеона.
Патриотический подъем был огромный, и, конечно, сторонники союза с Александром должны были отступить назад, перед этим энтузиазмом, которым были охвачены польские патриоты, почти не учитывавшие действительного положения дел. Да и едва ли они могли спокойно и объективно в них разобраться. Все только жили прекрасным будущим, и никто не хотел думать о возможных разочарованиях…
Наполеон пока думал о другом. Национальная идея, охватившая польское общество, могла быть только полезна ему и его планам. Он по-прежнему говорил о будущем Польши полунамеками, которые, тем не менее, укрепляли патриотические надежды, и в то же время имел в виду извлечь из этих неопределенных и неясных политических мечтаний пользу для себя. Ведь Наполеону, собственно, нужна была не возрожденная Польша, а только польская армия, польские средства… Намеки же на возможность восстановления Польши являлись средством взять от Польши все необходимое, вызывая не ропот, а улыбку благодарности и радости…
Лазенки. Летний королевский дворец в Варшаве (Вогеля)
В мае месяце союзные войска уже были в пределах Варшавского герцогства. Положение дел требовало экстренных мер. Указом 26 мая герцог Фридрих-Август возложил всю полноту исполнительной власти на совет министров, под личной ответственностью его членов. Требовалось лишь только условие, чтобы постановления министров утверждались большинством голосов, при перевесе голоса председателя. Совет министров счел нужным узнать голос нации, и 26 мая был опубликован декрет о созыве сейма, правда, с нарушением конституции Варшавского герцогства, так как требуемые сеймики не были собраны за недостатком времени, а обязанности послов и депутатов были возложены на тех, «которые по жребию должны были отказаться от своего звания, но не уволены еще от исполнения своих обязанностей до избрания заместителей, так и тех послов и депутатов, которые на последних сеймиках были выбраны лишь заместителями». Декрет не определял точно предмета занятий будущего сейма, но он выражал полную уверенность в том, что депутаты отнесутся к своим обязанностям с тем вниманием, которого требовало настоящее положение дел. «Помните, — таковы были последние слова довольно напыщенного декрета, — что, когда вы приступите к порогу святыни закона, на вас устремятся взоры всего мира, что судить вас будут не только нынешние, но и будущие поколения». День открытия столь поспешно собранного сейма был назначен на 23 июня.
После проверки выборов, 26 июня состоялось торжественное заседание сейма. Все депутаты были в сборе. Настроение у всех праздничное. Всеми чувствовалось наступление новой страницы польской истории. После молебствия сенаторы и послы ушли в отведенные для них помещения в посольской и сенаторской зале. Затем Маршалом сейма был избран глава политической партии — кн. Адам Чарторыйский. Избрание было единогласное. Затем послы опять вернулись в старый зал, где депутаты заняли назначенные для них места, а Маршал сейма принял установленную присягу.
Заседание сейма открылось речью министра финансов Матушевича, говорившего от имени совета министров. Вся она посвящена характеристике действительного состояния Варшавского герцогства. Министр был довольно откровенен в своей речи. Ему пришлось указать избранникам народа на тяжелое положение финансов герцогства и на возможность банкротства.
Правительство было занято отысканием новых источников налогов и доходов и в то же время думало о сокращении расходов. И то и другое не принесло существенной пользы. А между тем страну постигла засуха. Все посевы были уничтожены, а территория герцогства покрылась войсками. «Голод казался неизбежным… Истощенная казна могла оказать стране самую незначительную помощь». И трудно сказать, что было, если бы население не проявило «безграничной самоотверженности и того необычайного воодушевления, которое вас воодушевляет». В речи Матушевича не было слышно воинственных нот. Ее содержание скорее должно было убедить членов сейма в необходимости мира, но она не обратила на себя внимание сейма. Жажда патриотического подвига отодвинула на задний план всякие сомнения. Она не разбила политических иллюзий, и сейм горячо аплодировал словам министра, что «близок уже тот час, когда железо пожнет посевы на полях ваших, утраченных, благодаря милости Провидения, которое, по-видимому, обещает нам еще большие блага… Земля наша, орошенная кровью и слезами, обещает нам близкий и несомненный урожай… Разве мы не видим туч, которые несут тысячи громов? Меч погибели висит уже над головами виновников наших несчастий, над теми, кто одни противятся нашему счастью. Меч этот висит на одной только нити и, быть может, вскоре мы узнаем, что эта нить порвалась… Господа! вспомните о прошлом, взгляните на окружающее, проникнитесь самыми лучшими чувствами, а главным образом, ознаменуйте символами согласия и единения этот сейм, который навсегда будет памятен вам».
Это было встречено с восторгом. Все ждали скорого наступления золотого века для Польши. Надо было пользоваться политическими обстоятельствами, и поскорее политические мечты превратить в конкретные факты. Это всем казалось таким легким делом. Да и кто мог противодействовать? Государства, разделившие Польшу? Они слишком слабы и ничтожны, раз за спинами польских патриотов скрывался сам Наполеон, эта карающая рука Немезиды.
Вот почему сейм отнесся с энтузиазмом к петиции поляков, поданной 26 июня и подписанной весьма видными представителями польского общества. Петиция требовала от сейма активного выступления — немедленно приступить «к великому делу восстановления родины». «Теперь не время принимать случайные решения, — говорилось в петиции, — сетовать на общие страдания и прибегать к полумерам. Честь, любовь к родине, глас народа возлагают на вас теперь иные обязанности. Вознесите к ним ваши помыслы, все ваше мужество. Никто безнаказанно не упускал полезного случая. Теперь или никогда! Способ выполнения мы всецело вверяем вашему таланту и распоряжению. Вооруженная рука и пылающее мужество ждут только вашего знака. Дерзайте! За дело! Затрачено бесконечно много, нам осталось только одно мужество. Остается лишь достигнуть величайшего в мире блага — вернуть и передать нашим детям родину».
Голос народа был услышан сеймом. Образовалась комиссия для выработки акта конфедерации. Работа была спешная, напряженная и уже 29 июня сейму был представлен соответствующий доклад, являющейся прекрасным отражением воинственных чувств и настроений польского общества. Доклад не гонится за исторической правдой и объективностью. Скорее, неточность даже входила в планы комиссии: раз она звала польское общество на подвиг, к патриотическому служению, раз наступил такой великий исторический момент, который должен был «вывести поляков из лабиринта несчастий»… Кто виновники настоящего состояния Польши? Кто растерзал Польшу? «Россия — виновница всех наших несчастий. Уже полвека гигантскими шагами надвигается она к народам, раньше даже не знавшим ее имени. Польша первая испытала опасность нарождающейся мощи России, — России, которая, будучи ее соседкой, нанесла ей первый и последний удар». Борьба с Россией — это не только гражданский подвиг — это общечеловеческое служение, ибо «кто может соразмерить пределы замыслов России?»
Жозеф Понятовский (Павона)
До настоящего исторического момента, говорят составители доклада, все «слагалось на нашу гибель». Зато теперь «все идет к нашему восстановлению. Польша должна существовать!.. Но что я говорю? Она уже существует, или, вернее, она никогда не переставала существовать! При наличности ее прав, что значат коварство, шум и крик, при которых она пала. Да будет так! Мы восстановляем Польшу на твердыне права, данного нам природой, на объединениях наших предков, на святом праве, признанном всем миром, которое было купелью рода человеческого. Восстановляем Польшу не только мы, вкушающие сладость ее возрождения, но и все жители различных стран, ожидающих своего освобождения… Несмотря на продолжительную отторгнутость, жители Литвы, Белой Руси, Украины, Подолии и Волыни — наши братья. Они поляки, как и мы, они имеют право пока звать себя поляками». В таком настроении приступает сейм к генеральной конфедерации, установленной в тот же день. В самом акте конфедерации уже нет столько резких выходок против России, как в докладе комиссии. Представитель Наполеона — де-Прадт, счел нужным умерить патриотические чувства поляков и редактировал текст в более умеренном тоне. Сейм объявил себя генеральной конфедерацией, провозгласил «Польское королевство восстановленным и польский народ снова соединенным в одно целое». Генеральная конфедерация призывала всех поляков присоединиться к конфедерации «поодиночке или целыми обществами». Все части Польши также приглашались присоединиться к конфедерации, если только позволяет положение дел. После же присоединения, должны быть созваны сеймики, которые «пришлют выборных в генеральный совет для принесения заявления о вступлении в конфедерацию. Эти выборные будут членами объединенного сейма». Конфедерация клялась «Всемогущим Богом и именем всех поляков», что она доведет до конца и приложит все старания к приведению в исполнение великого дела, начатого ею; хотя в то же время возлагала надежды не столько на самое себя, сколько на Наполеона, прося принять его «под свое высокое покровительство колыбель возрожденной Польши»… Делами конфедерации заведует генеральный совет. Заседания сейма прерывались, и его члены распускались по домам.
Вскоре после открытия конфедерации саксонский курфюрст Фридрих-Август объявил манифестом (12 июля) о своем вступлении в генеральную конфедерацию, «желая приложить все усилия к делу восстановления родины».
От имени генеральной конфедерации к Наполеону была послана депутация для изъявления верноподданнических чувств Наполеону. Депутация была встречена милостиво. От их имени старший из депутатов, сенатор Выбицкий обратился к Наполеону с речью. Сенатор сообщал Наполеону об образовании генеральной конфедерации, «ибо пришло время требовать вознаграждения за нанесенные нашему народу обиды, и привести в исполнение важнейшее его намерение». Указав на право поляков на национальное самоопределение, оратор закончил свою речь патетическим обращением к Наполеону: «Неужели ваше величество не одобрите поступка, внушенного долгом поляка? Неужели почтете несправедливым то, что мы обратились к правам нашим? Решение уже принято; с этой минуты отечество наше, Польша, восстановлено! Ее существование обеспечено правом, но будет ли увенчано успехом… Неужели Всевышний не удовольствуется наказанием, ниспосланным за наши несогласия? Ужели захочет он увековечить наше несчастье и полякам, питавшим в сердцах своих любовь к отечеству, суждено будет сойти в гроб в отчаянии и без надежды? Нет, государь! Ты ниспослан Провидением, в тебе проявляется его сила и существованием нашего герцогства мы обязаны твоему могуществу». От имени конфедерации, ее депутат просил Наполеона принять ее под свое покровительство.
Наполеон отвечал на эту речь депутатов. В его словах много уверений в расположении к польскому народу, но нет прямого ответа на поставленный депутатами вопрос… «Я выслушал с большим интересом то, что вы сказали мне. На вашем месте, я думал бы и поступал, как и вы. Я точно так же действовал бы на Варшавском сейме, ибо любовь к отечеству — основная добродетель образованного человека. В моем положении приходится считаться с множеством интересов и выполнять много обязательств. Если бы я царствовал в пору первого и второго и третьего разделов, я вооружил бы весь мой народ, чтобы поддержать вас… Я люблю вашу нацию. Вот уже в течение 16 лет я видел ваших воинов, сражавшихся со мной на полях Италии и Испании. Я аплодирую вашим поступкам. Я одобряю все усилия, которые вы намерены употребить, и сделаю все, от меня зависящее, дабы поддержать ваши намерения. Если старания ваши будут единодушны, можете питать надежду заставить ваших врагов признать ваши права… Но я обещал императору австрийскому неприкосновенность его владений и не могу уполномочить вас ни к каким действиям, клонящимся к нарушению мирного обладания оставшихся в его владении польских областей… Пусть Литва, Самогития, Витебск, Полоцк, Могилев, Волынь, Украина и Подолия одушевляются тем же духом, который встретил я в великой Польше, и Провидение увенчает успехом святое ваше дело». Депутаты были в упоении от речи Наполеона, хотя в ней категорически говорилось о невозможности восстановления Польши в пределах 1772 г. Но эти слова прошли опять незаметно. Всех увлекла нарисованная Наполеоном картина — присоединение к Польше чуть ли не половины России, и никто не сомневался в возможности ее выполнения.
Польский офицер (Рис. Орловского. «Старые годы», 1902 г.)
Затем, издав детальные правила для присоединения к конфедерации и созыве и устройстве сеймиков, генеральная конфедерация приступила к активным подготовительным действиям для предполагаемого восстановления Польши.
Она обратилась с воззванием к полякам, проживавшим в России, с братским советом — присоединиться к конфедерации. Это требуют честь, национальные чувства и политические обстоятельства. Скорее «соединитесь с ними, — говорилось в вышеназванном обращении, — и в отмщение за столько позорных обид и оскорблений, нанесенных вам, обратите оружие против ваших притеснителей. Кровь, кровь врага есть лучшее украшение мужей в глазах отечества. Идите же по следам тех славных соотечественников, которые 18 лет тому назад, повинуясь голосу родины, без колебания, разорвали оковы и через дикие толпы пробрались к ней, устилая путь трупами тех самых рабов, которые теперь стараются удержать вас… Придите же, придите! Вас зовет родина, вас зовут братья ваши, простирая к вам руки, вас ждут их отверстые сердца. Вас ждут: правительство, святыни и родные знамена. Придите!.. Пусть наша родина, прославленная в целом свете любовью и самопожертвованием своих сынов, как нежная мать с ласковой улыбкой созывающая детей, рассеянных по лицу всей земли, в эти дни, на заре своей жизни, не нахмурит своего чела. Пусть не придется ей быть грозной и неумолимой для тех, кто в преступном ослеплении не побоится отречься от нее».
Польские костюмы нач. XIX в. (Racinet)
Одновременно конфедерация обратилась с воззванием к Литве и западным губерниям. Тон и содержание его те же. «Довершите вашим усердием, — говорит риторическое воззвание, — чтобы истосковавшаяся родина узрела всех истинных сынов своих, сплоченных одним духом, одной целью и едиными неразрывными узами. Общий враг расторгнул вечные союзы братства; мы должны надеяться, что общий избавитель возвратит и сплотит их:.. Дадим друг другу руку и решим — единомыслием, доверием, ревностью и общим стремлением к единой цели поддержать святое дело — возрождение отечества»…
Обращение генеральной конфедерации было встречено очень горячо в Литве. Временное литовское правительство немедленно постановило присоединиться к генеральной конфедерации и отправить делегатов в заседание генеральной конфедерации для выражения солидарности с польскими патриотами. 20 августа делегат произнес в совете речь, в которой подчеркнул те крепкие исторические узы, которые неразрывно связали Литву с Польшей. Вот почему «народ Литвы сливается с народом Польши, его стяг неразделен с польским народом, — он поспешно вступает в общую конфедерацию и будет руководиться этим актом, хранить его заветно и клянется ни в чем не отклоняться от общего начала. Примите же, славные поляки, Литву к вашему братскому сердцу». Стали присоединяться к генеральной конфедерации и западные губернии. 3 июля присоединился Брест-Литовск, давая клятву «содействовать всеми доступными человеку силами и способами тем ее предначертаниям, которые касаются дела освобождения всех частей нашей древней земли от неприятельской власти, и в этом полагаем главную цель наших усилий». 4 июля присоединился совет гродненской конфедерации, «ибо теперь разбиты позорные цепи, 18 лет давившие нас. Пора очнуться от тяжелого сна, в который мы были ввержены волей и тиранией насильника. Теперь настало время показать всему миру, что мы поляки, что мы еще не утратили того народного духа, которым гордились наши предки». «С сегодняшнего дня мы стали нацией. Польша уверена в своем существовании?..» Затем присоединились к конфедерации и другие города и провинции Северо-западного края.
Мюрат Ней (Собр. портретов в Версале)
Конфедерация открыла свои действия при самых хороших предзнаменованиях. Все жаждали патриотического подвига — все объединились под сенью Белого Орла. Казалось, скоро мечта воплотится в действительность, и поляки, живя в грезах, сами не жалели ни сил, ни средств, лишь бы удовлетворить требования их покровителя — Наполеона. Но жизнь разбила иллюзии. Рассеялся туман, сопровождавший великую армию. Покинутая своим полководцем, она возвращалась домой с поникшей головой. Теперь конфедерации приходилось уже думать не о возрождении Польши, а о самообороне, и перед этой жестокой необходимостью национальная мечта уходила в вечность… 20 ноября 1812 г. конфедерация издала свое последнее постановление о созыве всеобщего ополчения, ибо теперь, «вместе с чрезвычайными событиями войны, явилась необходимость обеспечить безопасность отечества — честь народа, наш долг и общая клятва того требуют. Дворяне поляки! на коней; к оружию. Вопрос идет о жизни и смерти, о существовании родины, о нашем быте, о судьбах наших потомков… Собирайтесь же по областям и уездам под знамена. Вас ожидает благодарность… Вас ожидают щедрые дары благодарного отечества… Говорим вам это от имени той же дорогой родины, во имя которой требуем от вас помощи. Собирайтесь скорее!»…
Великая армия ушла из Польши. Она не была восстановлена гением Наполеона. В Польшу вступали ее исконные враги. Вот почему приходилось думать о самообороне, временно отказавшись от сладостных грез, в надежде, что настанет некогда день, и Польша снова возродится, когда «великий воскреситель Польши снова придет на нашу землю, с тем же бесчисленным войском, чтобы вернуть нам утраченное в суровую пору невзгод».
В. Пичета
Медаль, выбитая по случаю взятия Вильны
Гр. Жозеф Сераковский (позднее чл. временного правительства в Литве) в Виленском соборе призывает 14 июля 1812 г. население принять сторону Наполеона. (Сераковский не был военным, каким он изображен на картине неизвестного немецкого художника)
V. Наполеон и Литва
Состояние Литвы было в высшей степени неопределенное. Вся двойственность политики Александра I отразилась здесь особенно чувствительно. С одной стороны, император содействовал развитию в литовских и белорусских губерниях, присоединенных к России после разделов Речи Посполитой, польской образованности и сохранению общего польского характера административной жизни, с другой же стороны, под влиянием русских националистов он постоянно нарушал этот порядок отдельными распоряжениями и назначениями. Следствием этого являлась неопределенность всех отношений, чрезвычайно тяжело ложившаяся на население. Колебания в области широких политических замыслов, которые постоянно происходили в отношениях Александра I к Польше и Литве, доставались этой последней гораздо тяжелее, чем Польше, так как в герцогстве Варшавском установился все-таки свой государственный строй, тогда как Литва была предоставлена историей в полное распоряжение русской власти. А как широка была амплитуда этих колебаний, видно из того, что Александр постоянно переходил от мысли восстановить княжество Литовское для его последующего воссоединения с Польшей к замыслам совершенно обрусить его. В 1805, 1806, 1807 годах всплывают проекты воскрешения политической полунезависимости Литвы, со стороны императора Александра делаются попытки договориться с литовскими магнатами, попытки, которые ни к чему, однако, не приводят. И сама шляхта, разуверившись в искренности стремлений Александра и объясняя их справедливо лишь соглашением с Наполеоном, вступает в сношение с этим последним, впрочем, также безуспешно. Тильзитский мир на время прекращает всю эту дипломатическую игру, происходящую на почве разоренной Литвы. Несколько неурожаев, несколько походов русских войск через страну, обязательство уплачивать подати по курсу серебряных денег (стоявшему тогда 22:100) истощили страну тем более, что она была лишена возможности после Тильзитского мира вывозить хлеб в Англию. Правительство предписывало выплачивать жалование служащим и производить другие платежи ассигнациями, само же требовало золота, вследствие чего дороговизна возросла чрезвычайно. Жить становилось тяжело.
Поделиться книгой: