Помоги проекту - поделись книгой:
1) Отсутствие названия. Нельзя такую длинную вещь его лишать, это даже и отзывы о ней как-то затрудняет. Ну что было бы, если б, скажем, «Мцыри» или «Граф Нулин» остались «безымянными»? Как писать через 10 лет о Вашей поэме? «Стихи В. Маркова, напечатанные в № 4 “Опытов” и начинающиеся словами “Часы холодной смерти” сыграли огромную роль в развитии русской поэтической мысли XX века»? Ведь Ваши «Гурилевские романсы» то и дело вспоминают критики, а как бы они это делали, если бы поэма была без названия? Вы совершили большую ошибку, отбросив название! Самое плохое лучше, чем никакое!
2) Две строки многоточий на стр. 14. Зачем это Вам понадобилось? Ведь 2 оставшиеся строки беспомощно повисли в воздухе! Кроме того, многоточие в книге стихов всегда что-то подразумевает — либо богохульство, либо неприличие, которые автор не мог по цензурным соображениям опубликовать (прежде бывали и соображения политические). Примеры сему мы видим в стихах Пушкина, Ал. Толстого, М. Кузмина и т. д. И Вас тоже будут в чем-то подобном подозревать, причем политические причины в Америке отпадают, поскольку остаются только первые две. Нехорошо!
Что касается отзывов о поэме, то сегодня прочел еще один — Н. Андреева в «Рус<ской> мысли» от 29 июля — и спешу послать Вам вырезку (вся статья очень большая, на 2 подвала, об «Опытах» вообще)[101]. Адамовича[102] не читал, но ведь он вообще Вас очень ценит, и я не представляю, чтобы он высказался плохо. Впрочем, в его манере — одновременно и похвалить и выругать, и не понимаешь иногда, что перевешивает. Неужели Вы считаетесь с мнением Глинки?[103] Елагин прекрасный поэт, но в философии сущее дитя, т<ак> ч<то> не ему о ней в Вашей поэме судить. Терапиано, как мне кажется, человек завистливый и боится похвалить что-нибудь действительно хорошее, скорее похвалит что-нибудь средненькое, того, кто ему, «мэтру», не конкурент; но если автор признан, то и Терапиано начинает подпевать в тон, чтобы не показаться дураком. Отбросив таким образом тех, кто Вашей поэме не судья, получаем несомненный ее успех, да иначе и быть не могло, ведь поэма в своем своеобразии своего рода новое слово в поэзии. Но Вы, вероятно, правы, что она не для каждого прозвучит и заставит трепетать не каждое сердце и что причина этого лежит, как Вы выразились, в «опыте советской России».
«Литер<атурного> современника»[104] я не читал. Его мне не прислали, ибо я отказался дать туда стихи. Но мои корреспонденты жалуются на Вас: Вы там будто бы упомянули, что Пушкин написал «Пиковую даму» во Флоренции. Вы, конечно, не могли так ошибиться, вероятно, корректор подвел?
Что Гуль не принял Вашей статьи о Есенине[105] и стихов Моршена — это уже явное неприличие. Я бы на Вашем и его месте перестал там печататься. И Вы и Моршен уже достаточно ответственные за свои произведения авторы и ничего плохого редакции предложить не можете, могут быть только более или менее удачные вещи, и эти последние редакция должна, так сказать, in Kauf nehmen[106], зная, что последуют и первые, а не капризничать.
Вы пишете, что как поэт Вы «совсем непризнанны». По-моему, Вы заблуждаетесь. У Ваших стихов много друзей, я это знаю по своей переписке (а она у меня весьма обильная). Причем все это люди с настоящим литературным вкусом. Конечно, в кругах мещанских «поклонников» у Вас не будет.
Спасибо за добрые пожелания жене. Ей постепенно становится легче, хотя рана иногда еще очень сильно болит и движения затруднены.
У меня идут переговоры с «Рифмой» (по ее инициативе) об издании моей третьей книги. Необходимо, однако, и мое материальное участие в этом деле, поскольку ни стандартный объем издательства (48 стр.), ни, особенно, тираж (200 экз.) меня не устраивают, а повысить эти цифры они отказываются. Вот тут-то и загвоздка.
Сердечный привет от нас обоих Вашей супруге и Вам.
Искренне преданный Вам Д. Кленовский
20
26.9.55
Дорогой Владимир Федорович!
Письмо Ваше, конечно, получил. О «Гурилевских романсах» кроме Одоевцевой вспоминали еще Адамович в «Н<овом> р<усском> слове» (статья «Новые голоса»[107]), Иваск и еще кто-то. Вообще, поэма запомнилась. Что касается «Пиковой дамы», то в том же № «Литер<атурного> современника», в статье о Чайковском[108] сказано, что он ее писал в Клину, а один мой знакомый (музыкант) уверяет, что опера частично написана в России, частично в Clarens на Женевском озере. Не знаю, кто прав.
Тираж в 200 экз. для меня мал, поскольку «След жизни»[109] за 2 года разошелся в 500 экземплярах, а из 700 экземпляров «Навстречу небу»[110] остались сущие пустяки в некоторых магазинах «Посева». На новую книгу предварительные заказы превысили уже 500 экз. (100 берет Сан-Франциско, 300 — «Посев» и т. д.), т<ак> ч<то> придется увеличить тираж до 800–850. Как же тут управиться с 200!? Ведь допечатывать дополнительно нельзя. Поскольку «Рифма» не шла ни на такой тираж, ни на желательные мне формат и объем — я от ее услуг отказался и издаю книгу сам с помощью двух заокеанских друзей, с которыми расплачусь по мере реализации издания. Рукопись уже в мюнхенской типографии и на днях должна пойти в набор. Думаю, что из печати книга выйдет недели через 3–4. Называться она будет «Неуловимый спутник»[111] и на 48 страницах содержать 36 стихотворений, написанных в 1952-55 гг., из них 29 — нигде еще не опубликованных. Внешне книга будет точной копией первых двух. Между прочим, стоимость издания гораздо дешевле, чем в Америке и Париже, т<ак> ч<то> С. Маковский свою новую книгу стихов тоже будет печатать в Мюнхене. Рекомендую это и В<ашему> вниманию.
Правильный ли у меня адрес Моршена (1072 Hellam. Monterey)? 5 недель тому назад я ему написал насчет некоторых возможностей издания его сборника стихов, но до сих пор, к великому моему удивлению, не имею ответа.
Тарасова[112] пишет, что «гвоздем отдела литературной критики» в № 25 «Граней» будет Ваша статья о Есенине. Жду ее с большим интересом. Тарасова же пишет, что № 27 задуман как «китайский», со статьями о китайской классической поэзии и современной литературе, с переводами китайских новелл и т. д. Мудрят что-то… Журнал «повернулся лицом» к СССР (куда не проскользнет ни одного №!) и — по-видимому — спиной к эмиграции. Жаль, ибо в эмиграции он постепенно получил признание.
Со здоровьем у нас нехорошо, скучно подробнее писать об этом…
Привет супруге.
Душевно преданный Д. Кленовский
21
<декабрь 1955 г.>[113]
Дорогой Владимир Федорович!
Простите, что долго не отвечал на Ваше письмо от 19 октября — занят был своей книгой, книгой стихов С. Маковского[114], которая печатается в той же мюнхенской типографии, а главное — моей больной женой, которая, не успев отдышаться от одной операции (камни в почках), заимела камни в желчном пузыре и находится тем самым в преддверии второй, ибо иначе помочь нельзя, можно только по мере возможности отдалять эту необходимость. Настроение поэтому у нас обоих самое тяжелое… Сколько же можно?
Книга моя вышла, и я отправил ее Вам 20 ноября, вероятно, вскоре до Вас доберется. Кажется, я писал Вам, что с «Рифмой» я разошелся и издание финансировали двое друзей, с которыми я рассчитаюсь по мере реализации книги. «Рифма» ограничивала меня и объемом (уместилась бы лишь половина стихов), и тиражом (200 вместо необходимых 750), и малым форматом. Можно было бы все увеличить на свой счет, но разница между таким «коллективным» изданием и своим собственным была бы столь незначительна, что я решился на второе, тем более что как раз в это время друзья предложили мне свою помощь.
Мандельштама я имею и даже… в двух экземплярах, от обоих редакторов. Многое простится Чех<овскому> изд<ательст>ву за эту книгу[115]. Что явилось для меня своего рода открытием — это проза М<андельштама>. Глеб Струве писал мне, что делаются попытки издать на стороне и второй том, но вряд ли, думается мне, что-нибудь получится[116].
Ваши воспоминания[117] в № 42 «Нов<ого> ж<урнала»> прочел с исключительным удовольствием. Почему Вы ставите на себе крест как на поэте (так Вы пишете в письме)? Вы молоды, и Ваш творческий путь может еще много раз не только повернуть к новому, но и вернуться к старому своему выражению. Во всяком случае, поэтическое нутро у Вас есть и Вам от него не избавиться!
Насчет точек как литературного приема, что ли, я с Вами не согласен. Они меня у всех (даже и у Пушкина) только раздражают. На мой взгляд, они показывают только, что автор спасовал перед какой-то трудностью, словесной или смысловой, безразлично.
Ваши объяснения насчет Чайковского настолько убедительны, что в те газеты или журналы, которые подвергли Ваши слова сомнению, стоило бы послать фактическое опровержение. Я сообщил о них тем из моих знакомых, которые в Вас усумнились. Но почему Вы написали мне так: «…которое Модест Чайковский сварганил для Кленовского (!?)»? Если бы не (!?), я бы принял это просто за описку.
Известно ли Вам, что в СССР выходит восьмитомное собрание сочинений Бунина[118] и что поэт Ладинский[119] (смотри антологию Иваска и издания «Рифмы») уехал «домой» и пишет статьи в «Лит<ературной> газете»?
Искренне преданный Вам Д. Кленовский
22
5 янв<аря19>56
Дорогой Владимир Федорович!
С большим интересом прочел Ваши высказывания по поводу моей новой книги. Вашим суждениемя очень дорожу, ибо Вы в своих литературно-критических мыслях талантливы, умны и своеобразны. У Вас зоркий глаз, легкая и вместе с тем крепкая хватка, и можно только пожалеть, что Вы предпочитаете иметь дело с именитыми мертвецами, игнорируя живых, которым Вы могли бы быть полезнее, чем первым. С наслаждением прочел и Ваши воспоминания в «Нов<ом> ж<урнале»>, и статью о Есенине в «Гранях». В то, что со стихами Вы не распрощались и русской поэзии еще и в этом отношении послужите — твердо верю. Не умаляйте свою поэму о Ладе — в ней все Ваши качества, и она очень, очень хороша. Мне лично немногое за эти 10 лет доставило такое удовольствие, как она.
Я получаю много хороших отзывов о «Спутнике», притом немало от людей, с мнением которых нельзя не считаться. Все сходятся на том, что эта книга лучше предыдущей. Отбор наиболее понравившихся стихов очень пестрый, и можно сказать, что на всякий товар есть купец. Наибольшее количество голосов собрали 4 царскосельских стихотворения. Берберова называет их шедеврами, Н. Ульянов (оказавшийся большим моим почитателем) пишет, что они «пронзают душу», в этом же смысле высказываются Анна Присманова, С. Маковский и др. Затем идут «Прощание с телом», «Дряхлеют вечные слова», «Раз в году», «Как поцелуй через платок» и др. Разнообразие в отзывы внес Родион Березов, предавший книгу анафеме. Он обвиняет меня в том, что я забыл о Боге («имя Его упоминается в Вашей книге только один раз!»), предаюсь «воспоминаниям о нагом теле возлюбленной» и «мечтал о папиросах» (стр. 25). Умоляет меня вернуться на путь истинный, иначе я останусь «только больным поэтом первого ранга». Это у него все от баптизма. Сердиться или обижаться на него я не способен. Жаль только, что это может отразиться на распространении им моей книги. Ведь это ему я обязан тем, что предыдущие окупились. Продажа через магазины не дает мне ровно ничего. Парижские, например, продают книгу ниже себестоимости, берут себе 45 % с выручки и не рассчитываются годами. Только добрые друзья, бескорыстно ее распространяющие, давали мне возможность каждый раз рассчитаться с долгами по изданию. Теперь эта возможность под угрозой.
В печати я видел только одно возражение против Вашего упоминания о Флоренции как о «родине» «Пиковой дамы». Это было в рецензии о «Лит<ературном> альманахе» некоего Слизского (фамилия, вопиющая о псевдониме!) в «Русской мысли» от 19 авг<уста>. Прилагаю относящийся к Вам кусочек[120]. Других таких случаев не было, но писали мне по этому поводу многие.
С Вашей легкой руки началась полоса переоценок. Так, С. Маковский, готовящий 2-й том «Портретов»[121], пишет для него статью, в коей, по его же словам, собирается «развенчать» Блока!![122]
Жму руку. Искренне Ваш
Д. Кленовский
23
6 февр<аля 19>56
Дорогой Владимир Федорович!
В только что полученной мною пачке «Русской мысли» есть кое-что Вас[123]. Спешу послать, хотя, м. б., Вы этот № газеты уже имеете.
Слыхал о больших сокращениях в Monterey. Надеюсь, ни Вас, ни Моршена они не коснулись?
Сердечный привет.
Д. Кленовский
24
10 февр<аля19>56
Дорогой Владимир Федорович!
Только успел послать Вам вырезку из «Рус<ской> м<ысли»>, как пришло Ваше письмо. Поскольку Вы все еще «боретесь» с моими стихами, могу только порадоваться, что Вы не собираетесь обо мне написать!! А зачем, между прочим, бороться? Всякая борьба переходит постепенно в борьбу ради борьбы, в некое нерасположение, для которого ищешь подтверждений. Я никогда не боролся против первого хорошего впечатления от поэта, наоборот, прощал ему и неудачи, и несозвучные мне стихи за то хорошее, что я сразу же в нем нашел. Другое дело, конечно, если он в дальнейшем мне, если можно так выразиться, «изменял», как «изменил», скажем, некогда если и не любимый, то любезный мне Г. Иванов! Кстати о нем: почему Вы считаетесь с его мнением о Вашей «Ладе»[124] (называю стихи так вопреки отсутствию названия, вернее, именно потому)? «Технически», так сказать, он о стихах судить, конечно, может, но никак не иначе (при его-то душевной опустошенности). Видимо, Вы его сами запросили, равно как и Терапиано, с которым следует еще меньше считаться. Вообще, чужие мнения и советы — маловразумительны хотя бы уже потому, что пестры и взаимно противоречивы (при равноценных источниках этих мнений! От моих царскосельских стихов, например, в восторге люди, никогда не видавшие Царского Села и даже эмигрировавшие из России детьми. Среди особенно восторженно отозвавшихся о них: Берберова («Ваши царскосельские стихи — шедевры»), Ан. Присманова, Н. Ульянов («Ваши ц<арско>с<ельские> стихи пронзают душу»), Галина Кузнецова и др. О стихотворении «Моя душа, как ты бедна», когда оно впервые появилось в «Гранях», были в газетах и журналах лишь самые суперлативные[125] (словно сговорились!) отзывы, и притом критиков приличных. Называли его «вдохновенным» и целиком выписывали, находили в нем прекрасную «запальчивость» (никак не хвастовство) и т. п. Я даже, собственно, потому и включил его в сборник, ибо лично к нему симпатии не питаю и охотно отдаю Вам на растерзание, то же и относительно стихов «Родине». Лариса Гатова, которой как будто бы во вкусе отказать нельзя, включила их в свой репертуар и писала мне, что во время ее канадского турне они пользовались совершенно исключительным успехом. Ну разве можно после всего этого безоговорочно считаться с чьим-то мнением? Интересно их выслушать, учесть, продумать, но нельзя им поддаваться. Да и мнения тех же людей меняются с годами. Вот, напр<имер>, Б. Филиппов[126]: 3 года тому назад не только плохо, но даже со злостью отзывался о моих стихах, а сейчас написал хвалебную статью (в «Н<овом> р<усском> слове») — я говорю о факте, не о достоинствах статьи[127]. И наоборот: Род. Березов (тоже говорю о факте, не о компетентности его), недавно восторгавшийся моими стихами, бомбардирует меня письмами с самой отрицат<ельной> оценкой «Спутника», на которую я не обижаюсь только потому, что на этого большого ребенка, ушибленного баптизмом (оттого и перемены), обижаться вообще нельзя. Я без особого интереса жду газетных или журнальных отзывов о моей книге. «Лансироваться»[128] мне, слава Богу, не нужно, и сам я уже достаточно искушен в восприятии чужих мнений, т<ак> ч<то> отзывы эти ничего нив отношении меня к самому себе, ни других ко мне изменить не могут. Знаю от Тарасовой, что в «Гранях» пойдет очень положительная рецензия Кашина[129] (?!), а от парижан, что в «Рус<ской> мысли» рецензия поручена Терапиано (от него ничего хорошего не жду, ибо мы уже не раз ссорились с ним на страницах печати из-за Ходасевича, и ему принадлежит единственная в истории малодоброжелательная рецензия о «Следе жизни»[130]). В общем: хорошие рецензии будут мне, конечно, приятны (если не будут глупы), а плохие — не огорчат.
К сожалению, не имею возможности прочесть Вашу статью[131] в № 5 «Опытов»: со времени воцарения там Иваска (т. е. с № 4 — хорошо, что «Лада» есть у меня в рукописи) мне журнал высылать перестали. № 5 не выслали, несмотря на то что там есть моя, заказанная Иваском, рецензия о книге Маковского[132]. Это уж просто неприлично. Мало того: вместе с чеком-гонораром за эту статью я получил приглашение… покупать журнал для себя и… в подарок знакомым! «Новый журнал», несмотря на то что я вот уже три года как с ним разошелся, мне посылать продолжают.
У нас — невесело! Рентген показал столь неприглядную картину желчного пузыря у жены (причиняющего ей сильнейшие боли), что остается его только целиком удалить. Между тем жена еще не отдышалась после операции прошлого лета. Стараемся поэтому елико возможно оттянуть хирургическое вмешательство.
Книга моя расходится хорошо (с помощью друзей, конечно). Березов, несмотря на сугубо отрицательное к ней отношение, остался хорошим товарищем и продал 80 экз., что вместе с проданным Моршеном и др. позволяет мне погасить уже значительную часть долга по изданию книги.
Читал в «Н<овом> р<усском> с<лове>» о сильных сокращениях русских преподавателей в Monterey, но, судя по Вашему письму (иначе, вероятно, упомянули бы), это ни вас, ни Моршена не коснулось?
Сердечный привет!
Искренне преданный Вам Д. Кленовский
25
11 марта <19>56
Дорогой Владимир Федорович!
Смысл Вашей «борьбы» стал мне после В<ашего> письма яснее. В предыдущем письме Вы черным по белому писали: «Как видите, я все еще “борюсь” с Вашими стихами!» А т. к. этому предшествовало несколько критических замечаний, то и создалось впечатление, что Вы не столько стремитесь меня обнять, сколько прижать лопатками к ковру… Я возражал, однако, не против такого обхождения лично со мной, а с авторами вообще. У нас с Вами, по-видимому, на этот счет характеры разные. Я как-то сразу раскусываю (на свой зуб, конечно) автора, и если он близок мне хотя бы одним ребрышком — принимаю его и не ищу соприкосновения во всех других, сомнительных для меня, плоскостях — эти последние я просто игнорирую. Так игнорирую я, скажем, позднего, озлобленного, Ходасевича, конквистадорскую сторону Гумилева и т. п. Я съедаю, так сказать, приятные мне ягоды с поэтической грозди и оставляю другие догнивать. Мне совсем не нужен поэт целиком, я наслаждаюсь радующей меня частью и ему за нее благодарен. Иногда эта часть — всего лишь несколько стихотворений!
«Нутро» у меня не такое уж «крепкое», как Вы думаете! Иммунен я только к мнениям тех мыслителей или критиков, которых я, как таковых, ставлю невысоко или же, хоть и ценю, но знаю за людей совершенно иного, чем я, склада мыслей, а потому говорящих со мною на разных языках. Но вот, скажем, мнение Адамовича, Берберовой (женщины с очень тонким вкусом), Ваше (я называю лишь некоторые, сразу пришедшие в голову, имена) — меня тревожит и волнует, и плохой отзыв заставил бы насторожиться. Кроме того, каким-то внутренним чутьем разбираешься в значимости отзывов, отвергая иногда и т. н. «хорошие», но в чем-то порочные. К отзывам Терапиано я иммунен не потому, что они отрицательные, а именно из выше приведенных соображений. Сейчас в «Рус<ской> мысли» напечатана его длинная, на целый подвал, рецензия о моей книге. Иначе как бочкой дегтя в ложку меда (не наоборот!) ее назвать нельзя. Не решаясь отрицать той, как он выразился, «хорошей поэтической репутации», которую я «себе составил», Т<ерапиано> старается объяснить ее тем, что я, мол, появился «вовремя», а потому и пришелся по вкусу. Т<ерапиано> противопоставляет мне поэтов-парижан (Поплавский, Ладинский, Смоленский и др. — подразумевается, конечно же, и сам Терапиано!!), которые, «занятые своим самым важным» (??), не хотели «считаться с читателем, а потому оказались в одиночестве, которое они сами свободно приняли на себя в виде творческой аскезы» (!!!). Ну, в общем, я превратился в некоего конъюнктурного удачника! Тут Т<ерапиано> сам себе противоречит, ибо утверждает, что после войны пошел спрос «на грубый, боевой тон» (и попутно лягает Елагина). У меня такого тона как будто бы как раз и не было и нет! Как бы в противовес терапиановской статье получил письмо от Г. Адамовича. Он благодарил не только за присылку «Спутника», но и за (как он выразился) «то, что книга дает» и пишет: «В книге все (??) хорошо, и притом это хорошее — какого-то особого и редкого качества, без малейшей уступки так называемым веяньям времени, большей частью убогим».
Вы правы, говоря, что мои стихи нравятся почему-то представителям самых различных «сословий». Почти теми же словами, что и Вы, выразился по этому же поводу Н. Андреев[133] (кембриджский). Вот разыскал и списываю (а может, я уже об этом Вам писал?): «Меня поражает, как Вы внятны всем: и еп<ископу> Иоанну Шаховскому[134], и Г.П. Струве (с обоими у меня были устные или письменные разговоры о Вашей поэзии), и русским литературным снобам, и “простому читателю”, а из этой книги (т. е. “Спутника”) я прочел кое-что двум англичанкам, б<ывшим> моим студенткам, в совершенстве знающим русский язык, — и как они были поражены, захвачены! Великий дар!» Поразил меня и Филиппов! Несколько лет тому назад он был злейшим врагом моих стихов, это я доподлинно знаю, а теперь вдруг совершенно изменился: по собственному почину написал статью и прислал мне ее с очень лестным письмом.
В Европу (via Неаполь) прибыл Глеб Струве. Пока что… напечатает, по-видимому, в «моей» мюнхенской типографии сборник своих избранных стихов (рукопись уже у меня) — это обойдется гораздо дешевле, чем в USA. Ржевский в мае опять собирается (на лето) в Мюнхен, на радиостанцию. Тарасова уже превратилась в заместителя главного редактора «Граней». Вышел № 27/28 (китайский). № 5 «Опытов» я получил на днях, уже после того, как я, отвечая Цетлиной[135] на ее письмо, выразил удивление, что его не имею (С. Маковский получил № еще в конце декабря!).
Раздобыл почти всю прозу Сирина-Набокова и читаю с наслаждением. Знакомы ли Вы с нею? А поэт он неважный (больше рассказчик, чем поэт).
Привет Вам и В<ашей> супруге!
Д. Кленовский
26
26 апр<еля 19>56
Дорогой Владимир Федорович!
Спешу послать Вам касающуюся Вас лично (и притом самым приятным образом — что меня искренне порадовало!) вырезку из статьи Г. Адамовича «После войны»[136], напечатанной двумя подвалами в апрельских №№ парижской «Русской мысли». Кроме как о Вас и о Елагине (тоже весьма восторженно), А<дамович> ни о ком персонально не отзывается и расправляется с эмигрантской литературой en masse[137], причем новой эмиграции достается особенно. Своими высказываниями о Вас и о Елагине (под которыми я, как говорится, подписываюсь двумя руками) Адамович как бы отвечает на некоторые пункты Ваших последних писем ко мне, а именно: 1) на В<аше> недоверие к самому себе как к поэту и 2) на В<аше> мнение о Елагине. В отношении последнего Вы, впрочем, правы в том смысле, что он за последние годы потерял голос (большую талантливость его послевоенных стихов Вы, вероятно, не отрицаете). Елагин — поэт катастроф, гнева и ненависти, и вне этих тем ему, собственно, нечего сказать, ибо духовное «нутро» его несколько ограничено и наивно. Фактически он молчит уже 6 лет, а его прежние стихи перестали звучать, хотя едва ли кто-нибудь откажет им в больших, очень больших формальных и эмоциональных достоинствах. Елагин — молод и, чем-то внутренне переболев, очистившись, что-то внутренне в себе переработав (только подходящая ли для сего часть света — Америка?!), Елагин может еще вынырнуть и создать замечательные вещи, техническими предпосылками для чего он обладает в избытке. Мне думается, что он еще не сказал последнего слова. Не скрою, что в его творчестве мне лично многое чуждо и даже враждебно (Г. Иванов правильно назвал нас духовными антиподами[138]), но это не мешает мне восхищаться его мастерством.
Китайский № «Граней» представляется и мне, и большинству моих корреспондентов совершенно ненужным. Я по этому поводу уже давно, узнав о том, что он проектируется, писал Тарасовой. Общее мнение: в эмиграции не так много журналов, чтобы уделять чуть ли не целые №№ переводной литературе в ущерб отечественной. Орвелла[139], впрочем, приветствуют. Кашин из «Граней» ушел, почему — не знаю.
Струве четыре раза писал мне из Италии (где небо улыбнулось ему лишь в последние дни, а то были дожди и даже снег). Оттуда через Женеву он выехал в Париж, куда, вероятно, уже и прибыл. Между 15 и 30 мая он рассчитывает быть в Мюнхене, где, вероятно, решится напечатать в «моей» типографии книгу стихов[140] (рукопись уже у меня). Встречусь я с ним впервые, ведь наше знакомство (как и 99 % всех моих знакомств) — эпистолярное. Когда он вернется в USA — не пишет. Перед отъездом он говорил о полугодовой поездке.
В журнале «Жар-птица»[141] (как будто «американском», но печатающемся в Мюнхене) прочел такие проникновенные строки: «Писать неряшливые стихи после Блока, Гумилева, Мандельштама и Терапиано — теперь никто уже себе не позволит».
Ржевский в мае приезжает на несколько месяцев из Швеции в Мюнхен. Жму руку.
Ваш Д. Кленовский
27
Поделиться книгой: