Помоги проекту - поделись книгой:
Где будете печатать? Советовал бы в «Н<овом> ж<урнале>». Все-таки самый солидный и заплатит больше других.
С Вашего разрешения возвращаю поэму простой почтой, воздушной было бы разорительно.
Желаю удачи в окончательном оформлении поэмы! Еще раз спасибо за нее; и за то, что прислали, и вообще!
Да, еще: в строфах 73 и 74 разговор с Ладой переходит в разговор с Богом. Это обязывает! Требования к Богу — тема трудная и спорная. С нею Вы в этих строфах, по-моему, не справились. Звучат они, я бы сказал, по-елагински. Это очень важное возражение, а я чуть было его не пропустил
Искренне Ваш Д. Кленовский
12
25 ноября <19>54
Дорогой Владимир Федорович!
Письмо получил. Вы напрасно вроде того, что извиняетесь наперед, буде не последуете моим советам! Ну ясно же, что решать придется самому! Многие мои соображения к тому же практически неосуществимы, иные сомнительны, а все вместе взятые — плод сугубо личного вкуса. Кое-что я по забывчивости просто не понял. Трансвааль, например, как-то выпал у меня из памяти, и только после Ваших разъяснений в ушах зазвучало: «Трансвааль, Трансвааль, страна моя, ты вся горишь в огне!» (так?) А вот насчет Вальми…[71] Помню, что в 1797 г. было такое, не очень-то решающее, сражение между французами и пруссаками, на котором в качестве «наблюдателя» от веймарского герцога присутствовал Гете, написавший о сем в «Campagne in Frankreich»[72], но что он написал — не припоминаю. Вне Гете Вальми, насколько мне помнится, никак не принято считать неким поворотным пунктом истории. М. б., Гете, именно в связи с личным своим присутствием, так Вальми воспринял, но не слишком ли это субъективно? Я все-таки против Вальми и против Трансвааля… Вы ими, на мой взгляд, не достигаете того эффекта, на который рассчитываете, и тем снижаете значение этих мест поэмы.
Статья Ваша в «Н<овом> журнале»[73] понравилась мне чрезвычайно. Она необыкновенно убедительна в своей ясности и четкости. Со всеми Вашими тезисами нельзя не согласиться.
Терапиано, как это ни странно, совершенно лишен воображения. Считает себя непогрешимым мэтром. Иваск — другое дело, но он, — кажется мне, — легко эпатируется. Что он в восторге от В<ашей> поэмы — это я понимаю, но от «перебоя»… — это уже истерика!
А теперь давайте ссориться по поводу Иванова. Стихи его в «Н<овом> ж<урнале>»[74], несомненно, замечательно сделаны. Кажется, именно в применении к стихам Иванова впервые появился эпитет «пронзительные»[75]. В некотором отношении они именно пронзают, но тех, кто… дает себя легко пронзить. На меня лично духовный нигилизм Иванова не действует, и стихи его, как хорошо они ни сделаны, меня не волнуют. Если вглядеться, в стихах И<ванова> не столько травмы, сколько позерства. Кроме того, они наивны, и в этом, пожалуй, их главная беда. Восьмистишием с персональным выговором Господу Богу[76] проблемы мирозданья не разрешить. Конечно, предложение покончить сразу «с мукою и музыкой земли»[77] звучит (я имею в виду подчеркнутые слова) чарующе-блестяще, но по существу это же детский лепет! Не нужно быть непременно верующим христианином, чтобы отвергнуть мысли И<ванова>. Достаточно просто понимать, что вселенная, человек, зверь, дерево — все это штука хитрая и мудреная, гамма сложнейших нюансов и возможностей, и вот этак, с плеча, парой блестящих фраз, с нею не разделаешься. Судить же о стихах И<ванова> вне их содержания — нельзя, ибо он сам на нем настаивает.
К моему удивлению, я нашел в стихах Иванова элементы внутренней и внешней подражательности. № 2[78] — типичный Адамович, № 5[79] — стопроцентный Елагин, № 6[80] — Оцуп, № 7[81] — Одарченко[82], № 13[83] — Заболоцкий (вплоть до неправильного «Заболоцкого» ударения: камбала вместо камбала) и т. д. Кстати, этот № 13 не могу не назвать позорным… Некоторые стихи проигрывают от внутренних противоречий. Какая же поэзия «точнейшая наука», если поэту приходится «подчиняться произволу рифмы», и ему это «все равно» (а вторая строфа стихотворения — замечательная!).
Обратите внимание на новый адрес на конверте и фамилию: Крачковский. Мы перебрались наконец из нашей совершенно невыносимой сырой деревенской комнаты в город[84].
Рад, что не нужно возвращать вам поэму. Печатать советую в «Н<овом> ж<урнале>». «Опыты» читают те 100 человек, которым редакция бесплатно рассылает этот журнал.
Сердечный привет! Д. К.
13
30.12.54
Дорогой Владимир Федорович!
Получил Ваше письмо. От всего сердца признателен Вам за Ваш подарок![85] У нас сейчас, в связи с переездом в город, такие расходы, и в бюджете образовались такие прорехи, что не знаю, как и чем их заштопать… В этом отношении Ваша помощь явилась как нельзя более ценной и своевременной. Денег я, правда, еще не получил, но это, конечно, вопрос времени. Вероятно, «Посев» никак не может раскачаться (это в его правилах), а м. б., и жаль ему расстаться с деньгами, которых, поскольку пересылка их в Америку невозможна, издательство и не рассчитывало Вам уплатить… Хорошо, что Вы мне написали! Теперь можно проследить за этим делом, а то Вы думали бы, что деньги мною получены, а я не знал бы, что имею их получить! Будет, думается мне, неплохо, если Вы при случае повторите свое распоряжение. Возможно, впрочем, что за № 22 журнал с авторами еще не произвел расчета. Ну, так или иначе, этот вопрос будет когда-нибудь благополучно разрешен, а потому позвольте Вас еще раз горячо поблагодарить за эту милую помощь!
Мы очень довольны нашим новым жилищем: тепло (центр<альное> отопление), сухо, вода в комнате, ванна (общего, правда, пользования, но все же…) и т. д. — комфорт давно (кажется, с 1917 г.!) не виданный. В деревне, в примитивнейших условиях существования, холод и, главное, сырость, мы буквально погибали, и переезд был совершенно необходим. К несчастью, он обошелся в копеечку, и я влез в долги (пришлось купить мебель в кредит, ибо у нас ее не было вовсе). Придется невероятно экономить, чтобы в ближайшие месяцы сводить концы с концами. Это все к тому же, т. е. что Ваш подарок обрадовал нас необычайно!
Рад был услышать о Ваших литературных планах. У Вас как-то все, за что Вы ни беретесь, получается остро, своеобразно, волнующе, т<ак> ч<то> с большим интересом жду Ваших новинок. В каком № «Опытов» пойдет поэма?[86] Надеюсь, что в ближайшем, а то ведь сколько еще ждать? Журнал выходит очень нерегулярно… Стихи выглядят там хорошо, но читателей мало… Я начинаю мечтать о новой, третьей книге. Имею для нее свыше 30 нигде еще не опубликованных стихотворений, если наберется еще с десяток — серьезно задумаюсь над этим делом. Впрочем, реальные возможности на этот раз слабы и больших надежд я не питаю. До выхода книги ничего нигде печатать не буду, дабы она оказалась новинкой для читателя. Любопытна судьба моего стихотворения «Моя душа, как ты бедна…» («Грани» № 21). Оно написано в 1948 г., я к нему равнодушен и не включил ни в первую, ни во вторую книгу. А критика (Терапиано в «Н<овом> р<усском> с<лове>», Таубер в «Посеве» и некто Мейер[87] в «Возрождении») его расхвалили! Ну какой после этого автор себе судья? Впрочем, прав обычно бывает все-таки именно он!
Искренне преданный Вам Д. Кленовский
14
30 янв<аря 19>55 г.
Дорогой Владимир Федорович!
Письмо Ваше от 16 января получил. С большим интересом (хотя с поэмой Вашей уже знаком) жду № 4 «Опытов». Любопытно, внесли ли Вы в нее изменения и какие, как ее назвали и т. п. Да и не только я жду этот №. Оказывается, у Вас как поэта немало друзей: все почти мои знакомые, которым я написал о Вашей поэме, ответили, что очень полюбили Вас по «Гурилевским романсам» и непременно приобретут «Опыты». Все это — «европейцы» (Швеция, Франция и т. п.).
Забыл поссориться с Вами из-за одной детали в Вашей, в остальном, на мой взгляд, значительной и верной, статье о Хлебникове[88]. Ну как можно было, дорогой, приписать Ходасевичу «злобу к ближнему»??!! Не буду повторять уже сказанного мною на этот счет в статье «Оккультные мотивы в русской поэзии». Если не лень — перечтите.
Вы спрашиваете о характере моей будущей книги? Представьте себе, что по настроениям она будет довольно пестрой и вообще будет кое в чем отличаться от первых двух. В ней будет меньше антропософии, меньше духовного благополучия, будет даже некоторая горчинка. Думаю, что эта перемена огорчит кое-кого из друзей моих стихов. Впрочем, в основном в книге прозвучу я же, конечно, лишь в других нюансах.
Для книги в 48 страниц (я против более толстых сборников) стихов почти уже хватает. Когда прибавится еще штук 5–6 — серьезно займусь этим делом. На издательства я никак не рассчитываю. Издание первых моих книг финансировал один знакомый. Книги распроданы, окупились, деньги я ему вернул. Возможно, что он согласится финансировать и третью книгу, но полной уверенности нет. Между прочим: книги мои никогда бы не окупились, если бы не Род. Березов[89], совершенно бескорыстно помогший их распространить[90]. У него золотое сердце, и я по гроб жизни ему за эту дружескую услугу признателен. Перед выходом книги (если выйдет!) напечатаю, вероятно, несколько стихотворений из нее в «Гранях».
Ваших денег от «Посева» так и не получил… Очень они там ненадежны на этот счет… А был бы деньгам особенно рад, ибо в связи с переездом в другую комнату залез в долги, — не знаю, как и рассчитаться…
Привет Вашей супруге.
Жму руку. Дл. Кленовский
15
2 февраля 1955 г.
Дорогой Владимир Федорович!
Спешу поставить Вас в известность, что только что получил деньги от «Посева». От всей души благодарю Вас за эту щедрую помощь, которая в нынешнее, в связи с переездом особенно трудное для меня материально, время является для меня в полном смысле этого слова спасительной. Меня смущает только размер перевода — целых двести марок!! Собирались ли Вы действительно пожертвовать для меня такой суммой или произошло какое-нибудь недоразумение?
Несколько дней тому назад послал Вам подробное письмо, а потому ограничиваюсь этой короткой благодарностью.
Еще раз сердечное спасибо! Д. Кленовский
16
4 марта <19>55
Дорогой Владимир Федорович!
Письмо Ваше от 13 февр<аля> получил. Отвечу прежде всего на некоторые затронутые в нем вопросы.
Ваша фраза: «Но Вы (т. е. я) не можете отрицать, что Ходасевич все же был злой человек» меня озадачила… Почему Вы в этом (т. е. в том, что Х<одасевич> был злой человек) так уверены? И — главное — почему так уверены также и в том, что я этого не буду (и даже не могу!) отрицать? Вы сперва как будто согласились со мной, что «злобы к ближнему» у Ходасевича нет. Почему же двумя строками ниже Вы снова причислили его к «злым людям»?? Может, в первом случае Вы имели в виду Ходасевича — поэта, а во втором — Ходасевича-человека? Но, если это было так, мне думается, что Вы и во втором случае ошибаетесь… Мы оба с Вами лично Ходасевича не знали и судить о нем как о человеке можем только по воспоминаниям его современников. И вот что, например, писала о нем в год смерти Х<одасевича> (в 1939 г.) в № 70 «Современных записок» Нина Николаевна Берберова, которая лет 12–15 была «подругой жизни» Ходасевича, а затем, лет за 5 до его смерти, с ним разошлась[91]:
«В детстве впервые испытал он то страшное, слезное чувство жалости, которое с годами стало одной из основ его тайной жизни. Это чувство иногда душило его. “Да ведь он счастливее, моложе, здоровее, богаче тебя! — говорили ему. — Ну чего ты его жалеешь?” В последние недели его болезни многие таким же острым чувством жалели его самого. “Ничего более жалкого нет на свете, чем та девочка, помнишь, у Арбатских ворот… зимой… нет, не могу!” Ничего более жалкого не было на свете, чем он сам, лежащий на грубом белье городской госпитальной койки, в желтых, исхудалых руках держащий жестяную кружку с остывшим липовым чаем»[92].
Я слышал, что у Ходасевича характер был тяжелый, что в последние годы своей жизни он пил… Но это уже из другой оперы. Да и судьба так его жестоко трепала, что это неудивительно. Не люблю вообще судить об искусстве по «бытовым» признакам автора… К тому же в искусстве подлинная, скрытая ото всех, сущность человека отражается куда яснее, чем в его личной жизни. Яд в стихах последнего периода жизни Ходасевича, конечно же, был, но он им и защищался и защищал (от неправды мира).
Что касается Березова, то о нем ходят самые фантастические слухи… Пророком какой-то секты он, конечно, не был. Он написал и напечатал в «Н<овом> р<усском> с<лове>» очерк о таком «пророке», а т. к. он отнесся к этому последнему нейтрально, не «осудил» его, — на него посыпались обвинения (в том числе и печатные) в измене христианству, ереси, богохульстве и т. д., и т. д., Для его врагов это был чудесный случай с ним расправиться. Отсюда, вероятно, и пошел дикий слух, дошедший и до Вас, что Березов сам был пророком какой-то секты. Он всего лишь года 2–3 тому назад перешел к баптистам. К последним я не испытываю симпатии (хотя они бывают, и нередко, лучшими христианами, чем многие православные), но это его, Березова, личное дело, и путь этот каким-то образом отвечает свойствам его души и писаний. Березов, в противовес Ходасевичу, защищается и защищает не ядом, а елеем. Последнее как будто правильнее, но получается хуже.
Статьи Терапиано о Вашем футуризме[93] я не читал. №№ «Н<ового> р<усского> с<лова»> доходят до меня с огромным опозданием и нерегулярно. С Вашим мнением о Поплавском я всецело согласен. Из «парижан», вернее «французов», я больше других, как это ни странно, ценю Присманову (читали ли Вы ее «Соль» и «Близнецов»?[94]). Над ней принято смеяться, а между тем она, на мой взгляд, наиболее индивидуальный и сильный из современных поэтов.
В предпоследнем письме Вы обмолвились по моему адресу словами: «Вы нашли свой путь, и сходить с него было бы странно». Насчет пути это не совсем так. Некоей духовной стабильности и устроенности у меня нет. М. б., это пока еще недостаточно выразилось в моих стихах, но их нет. И «благополучия» душевного (как это принято в отношении меня думать) тоже нет. М. 6., это станет заметно в моей следующей книге. Но «ударение на духовности» (Ваши слова), хоть и без благополучия, — останется и не прейдет.
Вы спрашиваете, что я думаю о стихах Бунина. Вероятно, это тоже покажется странным, но проза Б<унина> для меня несравненно выше его стихов и волнует меня чрезвычайно, стихи же — редко. Это не значит, что я их не ценю, но нет у меня с большинством из них какого-то радостного душевного контакта. Если нужно было бы отбирать поэтов для Ноева ковчега, я, не задумываясь, пожертвовал Б<униным> ради Ходасевича.
Относительно именования себя «поэтом» я с Вами всецело согласен. И я тоже стесняюсь называть себя поэтом, никогда этого не делал и, вероятно, не сделаю. Но иногда мне кажется, что это какая-то болезненная застенчивость, то, что немцы зовут Minderheitskomplex[95]. Почему вроде того что можно называть себя архитектором, художником, а «поэт» для нас с Вами звучит как-то… нетактично, что ли? Конечно, есть какой-то нюанс: когда человек имеет (и не имеет) права называть себя «поэтом». Какой-то неписаный духовный «диплом» он должен иметь. Мы с Вами, перебрав поэтов, легко сойдемся на том, кто этот «диплом» имеет и кто нет. Впрочем, и помимо этого в тех стихах или поэме, где упоминание о себе как о поэте органически и конструктивно необходимо (как в Вашей новой поэме, например) — против этого решительно ничего нельзя возразить.
А м. б., мы вообще преувеличиваем это «звание»? И к нему надо относиться проще? «Мое святое ремесло»[96] (Каролина Павлова), «цех поэтов»… святое (предположим), но все же ремесло, цех…
Сердечный привет! Д. Кленовский
Почему Иваск превратился в «доктора»[97] (на проспектах «Опытов»)?
17
26 апр<еля19>55
Дорогой Владимир Федорович!
Простите, что долго не отвечал на Ваше мартовское письмо, но у нас стряслась беда… Пишу Вам из Мюнхена, куда 10 дней тому назад отвез в автомобиле скорой помощи жену на операцию (почки). Мучилась она с ними уже давно, но на Пасху боли стали невыносимыми, и операция поэтому неизбежна, а то могут произойти разные опасные для жизни неприятности. Я заручился одним из лучших в Мюнхене хирургов (в нашем медвежьем углу оперировать ее вообще было некому), и операция сама по себе не представляла бы опасности, если бы не сердце, которое под сомнением и может операции не перенести — меня уже на этот счет предупредили. Мы с женой исключительные друзья, а потому очень тяжело все это переживаем. Каждая операция — риск, а с плохим сердцем — втройне. И идешь на операцию вроде того как на смерть, а с близкими перед нею прощаешься как если бы навсегда…
Жену удалось устроить в бесплатную больницу, но хирурга по своему выбору, более совершенный наркоз и т. д. должен оплатить я сам — бесплатному хирургу довериться было никак невозможно. Залезаю в долги, из которых еще не знаю, как и выпутаюсь… Я тоже живу в Мюнхене, дабы за всем проследить, да к тому же мои посещения жены — ее единственное утешение и поддержка. А вообще она нервничает, почти не спит, не ест. Помимо тяжелого душевного состояния, в общей палате шумно, беспокойно…
Если соберетесь написать, то адресуйте письмо в Traunstein, мне перешлют, а то мой мюнхенский адрес непрочен (собираюсь переменить гостиницу).
Был у Степуна и Ржевских[98]. Первый все так же бодр, речист; в начале мая едет в Рим рыться в архивах Вяч. Иванова. Ржевский очень занят, совсем не имеет времени для собственной литер<атурной> работы, а потому, подлатавшись, собирается к 1 сент<ября> вернуться в Швецию, где он продолжает числиться на службе. А подлататься в Мюнхене у американцев можно… Л.Д. получает что-то между 2 и 3 тысячами марок в месяц (покупает автомобиль), что в 5–6 раз выше хорошего немецкого жалованья, имеет великолепную бесплатную квартиру с мебелью, коврами, постельным бельем, посудой и даже с несколькими десятками разных рюмок и бокалов. Кроме него на радиостанции работают Чиннов, Вейдле, Газданов[99]. С последним познакомился у Ржевских: своего рода «гримаса эмиграции» — офранцузившийся осетин, с пестрыми кавказско-парижскими чертами характера.
Намечалось было издание моей новой, третьей, книги, но сейчас мне не до нее, и дело отложено до «лучших дней» (если они вообще будут…).
Вышли ли уже «Опыты» с В<ашей> поэмой?
Искренне преданный Вам Д. Кленовский
18
10 июля 1955
Дорогой Владимир Федорович!
Простите, что так давно не писал и до сих пор не ответил на Ваше, полученное еще в мае, письмо. Были, однако, чрезвычайно уважительные причины, о которых Вы, вероятно, догадываетесь, если не позабыли содержания моего апрельского письма. Я был совершенно выбит из колеи операцией жены, сопровождавшейся разного рода осложнениями. Даже и сейчас, хотя жена уже давно «дома», состояние ее внушает разного рода опасения. Что-то в операции (камни в почках), хотя ее делал один из лучших мюнхенских хирургов, по-видимому, не удалось, и жена не только не находится на пути к выздоровлению, но по-прежнему страдает от сильных болей и совершенно еще не может двигаться. Были и большие материальные затруднения (больница была бесплатная, но хирурга пришлось оплатить), которые лишь в самое последнее время удалось преодолеть. Вот все это, естественно, и отразилось на моей корреспонденции даже с самыми симпатичными мне людьми, и я надеюсь, что они (в том числе и Вы) поймут меня и не будут за это в обиде.
Жену оперировали в Мюнхене, и, чтобы проследить за всем, я сам на месяц туда переселился. Впервые познакомился при этом с Ржевскими, а у них — кое с кем из русских парижан, превратившихся в мюнхенцев: Газдановым, Чинновым и др. Все они работают на радиостанции «Освобождение» и устроены великолепно, настолько, что Ржевские, например, уже автомобиль купили и едва ли, думается мне, вернутся в Швецию. Июнь они провели в Италии, на Ривьере, у Ширяева[100]. Был, конечно, и у Степуна, который, однако, вскоре уехал в Рим разбирать рукописи Вяч. Иванова. После «прихода к власти» Иваска я перестал получать «Опыты», т<ак> ч<то> № 4 не видал и не смог — к большому моему огорчению — прочесть в окончательной редакции Вашу поэму. Написали ли Вы еще что-нибудь? Неужели Вы совсем отказались от «мелких» стихотворений и иначе как в поэмах вообще больше не высказываетесь? Какую прессу имеет В<аша> поэма из № 4 и как Вы ее назвали?
Я веду сейчас переговоры об издании новой, третьей, книги стихов. Еще не знаю, что получится. При частичном собственном финансировании дело было бы уже в шляпе, но сейчас я такой возможности совершенно лишен.
«Грани», как Вам, наверное, уже известно, с № 26 меняют свой облик, становятся органом подчеркнуто политическим. Ржевский от редакторства отказался. Планы и мечты новой редакции — фантастические: журнал, мол, прямо-таки хлынет за железный занавес!
Сердечный привет! Искренне Ваш Д. Кленовский
19
15 авг<уста19>55
Дорогой Владимир Федорович!
Получил Ваше интересное письмо. Как раз перед этим мне удалось достать на прочтение № 4 «Опытов». Все Ваши изменения в поэме мне очень понравились, но 2 вещи огорчили:
Поделиться книгой: