Помоги проекту - поделись книгой:
У нас холодно, на днях выпал даже и пролежал целый день густой снег. Весна почти не чувствуется. Почки на деревьях все никак не решаются распуститься.
Еще раз сердечное спасибо за прекрасный пасхальный подарок, которым Вы нас очень поддержали.
Привет Вашей супруге.
Душевно преданный Д. Кленовский
7
17 июля <19>54
Глубокоуважаемый Владимир Федорович!
Получил Ваше письмо. Отвечаю простой почтой, не воздушной, т. к. письма вздорожали, но зато без промедления и подробно.
Интересно было прочесть Ваш «этюд» о Моршене[44]. Ваши впечатления явились для меня неожиданностью! Убедился лишний раз, что лучше не знакомиться с частной жизнью служителей муз, — мы имеем тому достаточно примеров во всех отраслях искусства… Но, конечно, соприкасаясь с ними, подобного знакомства не избежать, и каким-то грузом оно на сердце ложится. Когда я писал о равнодушии Моршена к своим стихам, я исходил из того, что он до сих пор ничего не предпринял для их издания.
Грустно, что Вам не хватает литературного «воздуха» для собственного творчества, и притом не только в прямом, но и в переносном (это главное!) смысле. В прямом смысле это, по-моему, лишь некая плохая привычка. Я лично никогда т. н. литературного окружения не имел и не испытываю в нем никакой потребности. Мало того: в годы войны, в лагере (в Германии), где мы жили с женой, «окружение» было такого рода, что не только литературного, но вообще никакого воздуха не было, и, несмотря на это, именно там я на редкость много и продуктивно работал.
Существеннее, конечно, отсутствие воздуха в смысле переносном, т. е., если я Вас правильно понимаю, ощущение ненужности, обреченности, тщеты всякого искусства в наше враждебное и чуждое ему время. Такое ощущение, конечно, вполне справедливо — спорить не приходится. Дело, однако, в другом. В том, что это ощущение, несмотря на всю его жестокую правду, не является достаточным поводом для прострации, для отказа от творчества. Конечно, для того, чтобы не ощутить эту жестокую правду как подобный повод, как препятствие для творчества — нужны сложные внутренние предпосылки. Сущность их, этих предпосылок (не подумайте, что они придуманы сейчас, в утешение, они уже достаточно стары!) в следующем: все, что является подлинным искусством, независимо от того, имеет ли оно в мире «аудиторию» или нет, воспринимается ли оно многими, немногими или даже просто никем, — не пропадает, а остается жить в эфирном теле Земли и тем самым творит ее будущее духовное содержание. Вот как это выразил Рудольф Штейнер, обращаясь к учителям основанной им Вальдорфской (детской) школы[45] (теперь таких школ в Германии десятки):
«Никогда не забывайте, что истинная музыка и настоящая поэзия суть те камни, из которых будет построено будущее воплощение Земли или то, что в христианской эзотерике называется Градом Господним, грядущим Иерусалимом».
Тот, кто воспринимает эту точку зрения на искусство, считает, что смысл всякого творчества не только в том, сколькими, как и насколько оно воспринимается, а в самом факте его существования, его духовного бытия. Для этого, конечно, необходимо ощущение своей внутренней тесной связи не только с миром, но и с его поступательным становлением («с движеньем, пеньем, зодчеством вселенной») и настойчивой потребности своего в этом участия. Я лично ощущаю все это именно так, хотя и от меня не ускользает (порою больно раня) сегодняшняя тщета искусства. Не все и во мне гладко, есть колебания и сомнения — я вообще отнюдь не почивший на тюфяке некоего духовного благополучия, самоуспокоения и равновесия человек! Но все же в основном я этого ощущения своей тесной связи со становлением мира, о котором я говорил выше, никогда не утрачиваю, и в конечном счете именно оно всегда одерживает верх.
Было, впрочем, время, когда такого ощущения в душе просто не было, и тогда было очень трудно и тяжело — я имею в виду мои «подсоветские» годы. Тогда я испытывал нечто похожее на то, о чем пишете Вы. Но для этого были тогда и другие предпосылки. Там, в СССР, ощущалось куда отчетливее и беспощаднее, чем сейчас здесь, отсутствие всякого «воздуха» для того рода творчества, какое, духовно, представлялось для себя единственно возможным. Ощущение это было почти адекватно физическому удушью. Именно в результате этого ощущения я замолчал почти на 30 лет, хотя в отроческие и юные годы писал много, издал (в 1917 г.) сборник стихов, а второй был принят (но не осуществлен по не зависевшим от него причинам) издательством «Петрополис». Только географически покинув СССР, я избавился от этого ощущения творческого удушья, и притом избавился молниеносно: несмотря на то что я попал в самые неблагоприятные для литературной работы условия (лагерь, да какой!), я буквально с первых же дней взялся за стихи, хотя о самой возможности возобновления какой — либо литературной работы я к тому времени и думать позабыл, не чувствовал даже больше никакого к ней влечения! Возвращение к стихам явилось совершенно непроизвольным — они просто внезапно зазвучали в душе.
Я рассказываю обо всем этом только потому, что вижу во всех этих фактах довольно любопытный пример своеобразной творческой «смерти» и «воскресения» в условиях нашей современности, относись я «там» к смыслу всякого искусства так, как отношусь сейчас, — возможно, этой «смерти» вообще не было бы. Я знал в России незаурядных поэтов, которые, несмотря на полную невозможность напечатать что-либо из ими написанного, продолжали писать тайно (что называется: «в стол»), никому даже ничего не показывая. Какие мысли, какая вера руководили ими? Не знаю… Но если такие люди были «там», в обстановке совершенно подавляющей обреченности, можно ли отчаиваться здесь — где, помимо всех эзотерических соображений, тщета искусства все же не ощущается так остро, где есть и аудитория, и возможность печататься?
Как видите, в своих объяснениях мне пришлось, так сказать, залезть в антропософские «дебри». Не примите это за попытку Вас распропагандировать! Просто я не могу объяснить Вам мою точку зрения как-нибудь иначе!
Что Вы сейчас «молчите» — совсем не страшно! Сужу по себе: я «молчал» 30 лет. И мне представляется, что я от этого более приобрел, чем потерял. Вы еще молоды, и более чем вероятно, что Вы после некоторого внутреннего кризиса опять возьметесь за стихи, и притом успешнее, чем если бы такого кризиса не было. У подлинного поэта (а Вы как раз принадлежите к таковым) молчание — отнюдь не потерянное время, а период творческого накопления и становления.
Вы интересуетесь моим мнением о статье Адамовича?[46] Можно по-разному относиться к этому последнему, но как-никак он — «генерал» от эмигрантской критики, мнение его (нередко спорное) имеет вес, он создает репутацию поэтам, и все они с замиранием сердца смотрят ему в рот (мне рассказывали, что Иг<орь> Чиннов считал для себя мнение Адамовича вроде того что вопросом жизни или смерти). Вот почему положительный отзыв Адамовича всегда ценен.
Для меня лично отзыв обо мне в статье «Новые голоса»[47] явился большой неожиданностью. Дело в том, что мои литературные друзья меня всегда против Адамовича предостерегали. — Если А<дамович> о Вас когда-нибудь напишет, — предупреждал меня один из них, — он Вас не пощадит, ибо самый характер Ваших стихов ему глубоко чужд и даже враждебен. Получилось, однако, совсем иначе. Конечно, А<дамович> подошел ко мне с чисто формальной стороны, но, очевидно, таков вообще его подход к поэзии. Повторяю: столь благожелательного отзыва я от А<дамовича> не ожидал и был им приятно удивлен. Даже его оговорки настолько деликатны («изредка», «словно по рассеянности»), что почти не ощущаются как таковые. Он, кстати, ошибся: «Моя рука» и написана и напечатана не до, а после войны (в 1947). Насчет Тэффи А<дамович> вспоминает правильно. Она чрезвычайно любила мои стихи и на этой почве и произошло наше знакомство[48]. На своей подаренной мне книге она написала: «самому любимому поэту моих последних лет».
Конечно, обо всех «нас» А<дамович> написал слишком поверхностно и кратко, но это, пожалуй, к лучшему, ибо в длинных статьях А<дамович> обычно не только убегает от темы куда-то в сторону, но нередко, начав «за здравие», заканчивает «за упокой», и впечатление получается весьма двусмысленное. Такова была статья А<дамовича> о том самом Чиннове[49], о котором я упомянул выше. И все же с тех пор (что значит подпись «Адамович»!) Чиннов числится, так сказать, в полковниках от поэзии. После похвалы А<дамовича> никакой другой критик уже не укусит.
Желаю Вам от души здоровья, благополучья.
Сердечный привет супруге.
Искренне Ваш Д. Кленовский
8
28 июля <19>54
Глубокоуважаемый Владимир Федорович!
В этом «вне программы» посылаемом письме препровождаю относящуюся лично к Вам вырезку из «Русской мысли»[50]. Думаю, что она (если Вы ее еще не читали) Вас порадует, т. к. Ирина Одоевцева (жена Георгия Иванова) — талантливый поэт и мнение ее ценно (не судите о ней по приведенному в интервью неудачному ее стихотворению!). Я, во всяком случае, за Вас порадовался.
Если у Вас есть «Жизнь Арсеньева» (Чеховское изд<ательст>во[51]), обратите внимание на XIV главу первой книги. Перечитывая «Жизнь», я натолкнулся на эти забытые мною страницы и с удивлением прочел, что и Бунин и Ал. Толстой (которого Б<унин> цитирует) — верили в… перевоплощение! Как иначе объяснить слова Б<унина> о «своих прежних, незапамятных существованиях» и многое другое из этой главы?[52] А попробуй об этом написать — критики вцепятся тебе в горло и для всех высказываний Бунина безапелляционно найдут какое-нибудь на редкость простое объяснение! Кстати: мою статью в «Гранях» облаял (совершенно бездоказательно, конечно) некто Андреев на страницах «Рус<ской> мысли»[53]. Любопытно, что он, подобно Терапиано в «Н<овом> р<усском> с<лове>», посвятил свыше трети своей рецензии о журнале моей статье и даже открыл рецензию отзывом о ней, тогда как принято разбирать сперва прозу и стихи. Это свидетельствует о раздражении, которому захотелось скорее дать выход! В заключение Андреев ехидничает, что вот-де, мол, Кленовский, «поэт “христианской музы”», снюхался с антропософией! Как будто антропософы — не христиане! Неизменное заблуждение всех ее противников, которые, к слову сказать, нападают на нее, не имея о ней ни малейшего понятия.
Кстати о перевоплощении: о таких же своих прежних земных существованиях вспоминает Фед<ор> Степун[54] в третьем томе своих вышедших по-немецки мемуаров[55]. Как видите, мысль эта присуща некоторым никак не связанным с антропософией людям и является для них чем-то, если можно так выразиться, органическим, а не вычитанным или заученным.
Послал Вам длинное письмо 17 июля (простой почтой).
Сердечный привет! Д. Кленовский
9
7 авг<уста 19>54
Дорогой Владимир Федорович!
Наши письма скрестились; вероятно, в тот день, когда я получил Ваше (позавчера), получили и Вы мое, находившееся в пути дольше, чем обычно, ибо послал я его, по финансовым соображениям, не воздушной, а простой почтой. После него Вы должны были получить еще одно, с отзывом Ирины Одоевцевой о Ваших «Романсах». Надеюсь, что отзыв этот Вас порадовал и даже, помноженный на отзыв Адамовича, воодушевил на новые поэтические подвиги! Как сказал Козьма Прутков (цитирую по памяти): «Поощрение столь же необходимо гениальному писателю, сколь необходима канифоль смычку виртуоза»[56]. Вероятно, по той же причине последнее время взялся и я усерднее за стихи и после почти годичного полного молчания написал за месяц сразу 10 штук, годных для печати. Опустил их в копилку следующей моей книги (в журналах печатать не буду), ибо, как я Вам, кажется, уже писал, хочу составить ее не менее чем на 3/4 из стихов нигде еще не опубликованных.
Ваше сообщение о том, что Вы работаете над новой поэмой, меня глубоко порадовало и… умилило. Есть же еще, подумал я, поэты, которых не устрашает подобное предприятие! Честь им и слава! Ведь когда-то поэта, в «послужном списке» которого не было хотя бы одной поэмы, и за поэта-то не почитали! Как все с тех пор измельчало! Желаю Вам от всего сердца творческих сил и удачи!
Грубость Гуля[57] — общеизвестна, мне на нее жаловались многие. Да и на своей шкуре я ее испытал: весной прошлого года, обидевшись на одну мою пустяковую авторскую просьбу, Гуль после самых восторженных отзывов о моих стихах вдруг, со злости, не иначе, наговорил мне о них в письме такого, что мне, при всем моем миролюбии, не осталось ничего другого, как отказаться от дальнейшего сотрудничества в «Н<овом> ж<урнале>»[58], отказаться, потому что одновременно со всеми своими грубостями Гуль настойчиво просил у меня… новых стихов для ближайшего №! Не думаю, впрочем, что Гуль будет груб с Вами, если только Вы не дадите ему для этого какого-либо повода. Он груб, злостен и злопамятен, когда он обижается (а обидчив он до крайности, и притом по пустякам); по мнению хорошо знающих его людей, это у него своего рода болезнь. Но просто по поводу статьи он, думается мне, грубить не станет. В «Н<овом> ж<урнале>» Гуль полный хозяин. Карпович[59] самоустранился и все передоверил Гулю. За два года своего «царствования» Гуль перессорился со многими постоянными сотрудниками журнала, и Карпович отнесся к этому с полным равнодушием, хотя кое-кто, я знаю, обратил его внимание на ненормальность такого положения вещей. Как раз недавно мне писали, что Карпович «очень огорчен поведением Гуля в отношении меня». Весьма приятно слышать, но что он предпринял, чтобы спасти положение? Карповича все называют милейшим, но бесхарактерным человеком. Гуль, несомненно, улучшил журнал, делает за редактора всю работу, и последнему при нем не житье, а масленица. С какой стати Карповичу ссориться с Гулем ради пары-другой писателей, а тем более поэтов, которых и без того как собак нерезаных? Поэты нуждаются сейчас в «трибуне», а не наоборот! Вот в «Опытах»[60], говорят, поэты годами «стоят в очереди»!
Учтите, впрочем, что Гуль иногда «кивает» на Карповича: мол, мне, Гулю, очень нравится, но необходимо еще мнение редактора… Обычно это случается тогда, когда Гуль собирается отказать и золотит пилюлю или хочет показать свою мнимую непричастность к такому отказу. По последним слухам, однако, Карпович, освободившись от части своих университетских обязанностей, намерен уделить больше времени и внимания журналу.
Да, Чеховское изд-во не жалует поэтов… Нерентабельно, вероятно… В результате получается такая нелепость, что поэты (Цветаева, Ходасевич, Г. Иванов) представлены в издательстве не стихами а прозой[61]! От всех поэтов, прежних и нынешних, издательство отмахнулось антологиями, хотя должно было бы издать хотя бы 5–6 сборников на сотню выпущенных им названий: Мандельштама, Гумилева, Пастернака, Цветаеву, Волошина, Ходасевича. Тут, помимо материальных, играют роль, по-видимому, и другие соображения. Клюева[62], вероятно, «протащил» Гуль. В редколлегии издательства никто не любит стихов и ничего в них не смыслит, иначе не было бы такой неудачи с Ахматовой и боголеповской антологией[63], несогласованности содержания всех трех антологий (некоторые поэты представлены дважды, другие не представлены вовсе) и т. п. Мне кажется, что в дальнейшем ожидать выпуска издательством сборников стихов отдельных поэтов не приходится, если только сие не будет продиктовано политическими соображениями (сборники стихов Хохлова[64] и Петровой[65], например!!).
Одно время промелькнули слухи, будто Бунин завещал сжечь свой архив. По счастью, как вижу из письма В.И. Буниной, это не так (хотя я понял бы такое распоряжение И<вана> А<лексеевича>!): архив, и очень интересный, находится в полной сохранности, и ему ничего не угрожает[66].
Еще раз желаю удачной работы над поэмой! Оба шлем сердечный привет Вам и Вашей жене.
Ваш Д. Кленовский
10
23 сент<ября19>54
Дорогой Владимир Федорович!
Письмо В<аше> получил. Прежде всего: спасибо за предложение прислать мне еще до опубликования, по завершении ее, свою поэму; Вы этим доверием очень меня порадуете!
Одоевцева, конечно, выразилась о Вашей поэме, как Вы верно заметили, «по-дамски» («прелестная поэма»), но не забудьте, что это интервью и слова ее, возможно, переданы не вполне точно, а кроме того, следует вообще радоваться каждому приветливому слову, не разбираясь слишком строго в оттенках. Не помню, чтобы печатные отзывы о моих книгах меня хоть когда-нибудь удовлетворили. Меня обычно хвалили, но при этом как-то совсем не по-моему меня понимали, приписывали мне какие-то не существующие у меня настроения и т. д. Иные называют это «соавторством» читателя с писателем и считают, что важно вообще не то, что хотел сказать и имел в виду автор, а то, в каком именно смысле это было воспринято читателем. Что последний при этом расписывается нередко в недомыслии, а то и глупости — в расчет не берется. Против глупостей критики (тем более доброжелательной!) возражать, как известно, не полагается, да, в сущности, и смысла нет, ибо последнее слово остается за критиком, и возражающий неизбежно очутится в дураках.
Статья Андреева[67] не явилась для меня неожиданностью и меня не огорчила. Другого рода отзывов о моей статье я и не ожидал, а хороших откликов в письмах моих литературных друзей и знакомых было достаточно.
Я еще не собираюсь издавать нового сборника стихов. Во-первых, для него не хватает еще стихов, хотя за это лето я и написал десятка полтора, с моей точки зрения, годных для опубликования вещей. А кроме того, совершенно отсутствует материальная возможность издания книги. Обе первые книги были изданы с помощью друзей, которая, по-видимому, не сможет повториться. На «Рифму»[68] я не имею никаких видов. Мне представляется, что она печатает только «парижан» или поэтов, как-то с Парижем и «парижанами» связанных. Что это вообще за благотворительное учреждение? Ибо как иначе назвать дело издания никем не покупаемых стихотворных сборников? Верно ли, что во главе изд<ательст>ва стоит богатая меценатка и плохонькая поэтесса Ирина Яссен[69], которой это предприятие принесло ценных литературных друзей, доброжелательную критику и даже нечто вроде литературного признания?
Жму руку. Желаю удачного завершения поэмы!
Искренне Ваш Д. Кленовский
11
15 окт<ября19>54
Дорогой Владимир Федорович!
Спасибо за поэму![70] Так она мне понравилась, что возвращать жалко! Почему Вы ожидали обратного? Найдутся, конечно, такие, что пришьют Вам амикошонство с небом и преисподней и вообще всякую ересь, но я на это никак не способен, хотя, вероятно, сам на такой стиль письма и не решился бы. Но надо быть Вами, человеком с Вашим складом души и таланта, чтобы этим стилем поднять такую тему, заставить ее заиграть и зазвучать, и притом так своеобразно и значительно! За Вашим гротеском скрывается столько боли о человеке и любви к миру, что поэма Ваша «томов премногих» христианских песнопений «тяжелей». Очень, очень хорошо! От всего сердца радуюсь В<ашей> удаче! Для меня лично (хотите Вы этого или нет…) в поэме слышна и некая мистическая нота, которую я (помните?) почувствовал и в Ваших стихах. Есть совершенно замечательные куски, как по верности и широте поэтического мазка (строфы 16 и 17 о Петербурге, например), так и по глубине и остроте мысли (о подмастерьях в строфах 75 и 76, о том, что «мир неискупим» и что «простит, но не искупит верховная печаль» и проч.). Слова «звучанье и значенье сольются вновь в одно» — ведь это программа целой поэтической школы! Или: «мы тут поем и садим, чтобы из многих роз мечты иных саади один цветок возрос»! Я не говорю уже о бесчисленных ярких образах, сравнениях и т. п. Одно только «пятнышко в осанне» чего стоит! Вы ухитрились сделать 482 строки поэмы значительными и волнующими от начала и до конца! Единственное место во всей поэме, где душевный отклик на Ваши стихи несколько слабеет, — это строфы 59–86. Было бы полезно, мне кажется, немного сократить или переработать эту часть поэмы. Да, чтобы следить за моими высказываниями, перенумеруйте все строфы от 1 до 120, как это сделал я, чтобы избавить меня от необходимости цитировать целые строки текста (я буду только ссылаться на порядковый № строфы).
Сперва отвечу на некоторые В<аши> вопросы:
1) Гротеск, по-моему, усиливать не следует, он достаточно ясен, можно пересолить.
2) Название необходимо. «Поэт и муза» мне не нравится… «Встреча с Ладой»? «Свиданье с Ладой»? «Беседы с Ладой»? «Прощанье с Ладой»?
3) Ритмические перебои, на мой взгляд, не нужны. Они не спасают «монотонности», а, наоборот, производят впечатление спотыкания и даже… неумения сохранить ритм. Другое дело, если бы целые главы или части глав были написаны разными размерами. Вкрапливать же то тут то там кусочек с коровий носочек — просто не дает никаких результатов. Да и не вижу я монотонности в быстром и легком ритме В<ашей> поэмы. Я посоветовал бы Вам поэтому не только не вводить перебоев, но исправить наиболее неприятный из них (строфа 40); остальные — едва заметны (строфы 29,39,70,92 и т. д.).
Отдельные мелкие «недоделки», на мой взгляд, еще существуют. Конечно, это мое сугубо личное и, возможно, во многом спорное мнение, но с Вашего разрешения я им с Вами поделюсь.
1) Строфа 7. «В толк не возьмем затей» звучит тяжело. Это первая после легчайших 6 строф, тяжесть, и не хочется брать ее на плечи. Тут легко переделать (своих предложений ни в этом, ни в других случаях делать не буду, дабы не смущать ими Вашу авторскую свободу, но если захотите, могу и сделать).
2) Строфа 8. Не нравится мне: «любуются на дали». Искусственно и незначительно.
3) Строфа 15. «Но по какому мигу и до сих пор тоска?» — очень плохо. Я учитываю, что к замечательным двум предыдущим строкам подобрать что-нибудь трудно, а пожертвовать ими никак нельзя… но все же…
4) Строфа 24. «Но знаю, что в покое иная есть мечта» — неуклюже и искусственно.
5) Строфа 26. «и лаже без зверей» — неудачно, звучит даже как-то комически.
6) Строфа 29. «Спросит апостол Петр» — один из нарочитых перебоев. Я бы изменил.
7) Строфа 35. «Ужас телеграфный» совсем нехорошо. В век атомной бомбы телеграфный ужас неубедителен. Если Вы имели в виду стиль, язык (телеграфный) — тоже неубедительно и непонятно.
8) Строфа 36. «с стекла» никак нельзя оставить! Вздох должен «слететь», а он царапается о стекло!
9) Строфа 47. «Замолить — пой хвалу» портит всю концовку 1 главы. Я бы очень советовал переделать всю строфу.
10) Строфа 49. «Перга»? Да еще «терпкая»? Что это такое? Признаюсь — не знаю… И едва ли многие знают. Воск?
11) Строфа 52 противоречит строфе 54. Если «не просьба, а хвала», то почему «все головы склоняют печально перед ним»? Хвала есть нечто радостное и «тихой» обычно не бывает. Я просто выбросил бы строфу 52.
12) Строфа 57. Не нравится мне: «Так вот твой “строгий рай”». Он же у Вас и есть строгий: «суровые персты», молчание «садовника», печально склоненные перед ним головы? Не к месту поэтому недоумение и ирония приведенной строки.
13) Строфа 61. Вся, с барабаном и обезьянами, мне лично не по вкусу.
14) Строфа 62. «Отсекры, дьякона» — очень неудачно. Разве они правят?
15) Строфа 66. «И кто оценит вкус» — по-моему, неудачно. Вкус вообще вещь спорная, не абсолютная.
16) Строфа 74. Я решительно против «Вальми». Почему «Вальми»?
17) Строфа 77. «нараспашку»… Как это понимать?
18) Строфа 88. Вместо «собаки» рекомендую «собака».
19) Строфа 99. Вместо «да, нам» советовал бы «и нам».
20) Строфа 105. Не нравится мне «иная ли работа». Неуклюже.
21) Строфа 111. «памятуя все типы» — вероятно, тоже нарочитый перебой? Советовал бы устранить. Можно «запомнив все типы».
22) Строфа 113. «быстрее поездов» в наше время уже не образ.
23) Строфа 116. «Убранство страны моей Трансваль». Что Вы хотели этим сказать? Ума не приложу… И горячо возражаю, как и против Вальми. Вообще, после прекрасных строф 113–115 строфы 116 и 117 как-то не удовлетворяют и выпадают из картины.
24) Строфа 119. «отчаянный» и «вперехлёст» тоже не к месту в заключительных строфах поэмы, не в их смысле и стиле.
Вот все, что я могу «возразить». Это мелочи! Интересно, совпадут ли некоторые мои соображения с Вашими, поскольку Вы пишете, что и на Ваш собственный вкус поэма еще не вполне отделана.
Поделиться книгой: