Помоги проекту - поделись книгой:
ПОГРЕБЕНИЕ ЖЕРТВ ЧУМЫ
В 1665 и 1666 годах были напечатаны афиши, иллюстрировавшие события чумного года в Лондоне. На приведенной здесь картине изображен вырытый в поле ров, в котором хоронили жертв чумы. Трупы – некоторые в гробах, но большинство в грубой ткани или обнаженные – привозили к местам захоронения на телегах
Прогресс медицины позволил добыть знания, которые можно было использовать для предупреждения заболеваний. Но одна медицина не может приложить эти знания к практике; для этого необходима цивилизация. Но прежде чем цивилизация становится способной к приложению добытых медициной знаний, она должна освободиться от веры в сверхъестественное происхождение болезней. Массовые эпидемии происходили тогда, когда богословие пользовалось высочайшим авторитетом. В те времена человеческая жизнь ценилась невысоко. Главный признак прогресса цивилизации – умение добыть знания и приложить их к практической жизни. Если знание применяют для прогресса цивилизации, то сам прогресс начинает умножать знание. Не случайно Гиппократ, придавший медицине форму, сохранившуюся на протяжении двадцати веков, жил в одно время с Периклом, Сократом, Платоном и Фидием. Гален, оказавший на медицину громадное влияние, отчасти сохранившееся до наших дней, был современником и другом императора Марка Аврелия. Везалий и Паре – основоположник анатомии и реформатор хирургии – жили в одно время с Мартином Лютером. Гарвей, описавший систему кровообращения, жил в золотой век Шекспира и королевы Елизаветы. Учителем и пациентом Гарвея был Бэкон. Пастер, Листер, Симпсон и Земмельвейс внесли свой вклад в медицину в эпоху внедрения паровых двигателей, пароходов, паровозов, телеграфа, телефона, электричества и автомобилей.
Знание – основа развития цивилизации, но сама цивилизация может существовать только при условии приложения знаний к практике. Греки и римляне оставили в наследство настоящий кладезь знаний, но средневековая Европа ими не воспользовалась, не сумев их применить. Знание свойств электричества позволяет освещать дома, но сам этот факт не поможет осветить ни один дом, если его обитатели довольствуются масляными светильниками и свечами. Продемонстрированное Земмельвейсом знание о причинах и механизмах передачи родильной горячки само по себе представляло исключительно академический интерес, но, приложенное к практике, оно позволило спасти тысячи жизней.
Мера приложения знания к практике является главным признаком любой стадии цивилизации. Так, в разных странах степень использования знаний на практике может сильно отличаться. В случае родильной горячки степень использования знаний проявляется уменьшением опасности деторождения и снижением материнской летальности. С другой стороны, широкое распространение таких эпидемических инфекционных заболеваний, как оспа, свидетельствует о том, что имеющиеся в наличии знания не применяются на практике. Значит, высокая заболеваемость оспой говорит о культурной отсталости данной цивилизации. Пятая часть всех случаев оспы в мире регистрируется в США. По этому показателю они уступают только Индии.
МАССОВЫЕ ПОГРЕБЕНИЯ НА ЦЕРКОВНОМ КЛАДБИЩЕ
Плакат чумного года. Во время чумы умерших хоронили в братских могилах, и, когда волна эпидемии спадала, выяснялось, что грунт на церковном кладбище поднимался на один-два фута
Эпидемии удается держать под контролем только в той мере, в какой прогресс цивилизации допускает использование знаний, добытых медицинской наукой. Возникновение массовых эпидемий говорит о том, что в обществе – пусть и в латентном состоянии – сохраняется вера в сверхъестественное происхождение болезней. Вне сферы защиты, которую цивилизация может обеспечить перед лицом массовых эпидемий, эти древние враги человечества тихо дремлют, ожидая своего часа. Когда-то эпидемии возникали и распространялись совершенно беспрепятственно. Поколение за поколением платило им страшную дань человеческими жизнями и страданиями, несмотря на молитвы, заклинания, заступничество мощей и все тщетные попытки теологов умилостивить разгневанного Бога. Настоящим испытанием для способности цивилизации обуздывать эпидемии становятся войны. Во время войн цивилизация приходит в упадок, профилактика ослабевает и инфекция сразу поднимает голову. На памяти ныне живущих людей профилактика сделала огромный шаг вперед. В прежние времена брюшной тиф часто принимал форму массовой эпидемии, мора, настоящего бедствия. Эпидемии брюшного тифа известны со времен Гиппократа. Чаще всего он свирепствовал в расположениях войск воюющих армий. Ежегодно в течение Гражданской войны в Соединенных Штатах из каждых 100 тысяч умерших и погибших тысяча человек умирали от брюшного тифа, и в этих показателях не видели ничего чрезвычайного. Во время войны с Испанией (1898) эпидемия брюшного тифа рассматривалась как позор, хотя на 100 тысяч смертей приходилось лишь 100 случаев смерти от брюшного тифа. Во время мировой войны от тифа умирали 5 человек из 100 тысяч. Такое снижение смертности от брюшного тифа стало возможно благодаря профилактической медицине, а не теологии. Очистка питьевой воды сменила произнесение заклинаний. Очистка выгребных ям и вывоз экскрементов стали привычными ритуалами. Профилактические прививки заняли место ношения талисманов и реликвий. Еще в XVI веке Паре заподозрил, что разносчиками инфекции могут быть мухи. В XX веке было обнаружено, что уничтожение мух более эффективно предотвращает заболевание брюшным тифом, чем молитвы благочестивых.
Эпидемия проказы стала первой, которую удалось подавить в Европе. Эту болезнь можно было легко взять под контроль даже грубыми средневековыми методами. Недопущение контакта с больными практиковалось еще древними евреями и упоминается в Библии. Проказа отличается низкой заразительностью (контагиозностью); для того чтобы ею заразиться, необходим длительный тесный контакт с больным. Изоляция больных постепенно приводит к исчезновению эпидемии. Когда средневековые европейцы принялись искоренять проказу, они делали это с характерной для той эпохи жестокостью. В 1313 году король Филипп Красивый распорядился сжечь во Франции всех прокаженных. Выполнить эту радикальную меру оказалось невозможно, и вместо этого убежищем для прокаженных стали монастыри Святого Лазаря. Эти учреждения были названы лазаретами. В эти лазареты толпами загоняли «бедных овец Христовых», как называли тогда прокаженных. За ними ухаживали священники, сами болевшие проказой (лепрой). В одной только Европе было 19 тысяч таких лазаретов. По сути, прокаженные были живыми мертвецами. Когда их отрывали от семей и друзей, чтобы заточить в лазарет (лепрозорий), их отпевали как умерших. Для государства они считались мертвецами, как и для жен и детей, считавших их погребенными заживо. Выползая из своих жалких убежищ, прокаженные должны были носить определенную одежду, а в руках держать колокольчик или трещотку, чтобы предупреждать здоровых людей о своем приближении. На лицах они носили маски, чтобы скрыть уродство, вызванное болезнью. Покупая что-либо на рынке, они должны были палкой указывать на нужную им вещь и палкой же подтягивать ее к себе. Разговаривать со здоровыми людьми прокаженные имели право только шепотом. Унижения, которым подвергались больные проказой, были необходимой мерой для искоренения болезни в западной цивилизации. Расчетливая жестокость в отношении больных обернулась благом для страны, так как к концу XVI века проказа в Европе практически исчезла. Людовик XIV закрыл последние лазареты во Франции в 1656 году. Лазареты были проданы, а на вырученные деньги построили госпитали.
ПРОКАЖЕННЫЙ (С КАРТИНЫ РЕМБРАНДТА)
Но все эпидемические болезни бледнели перед страшным бедствием, каким была бубонная чума. Чума существует и сегодня, хотя теперь она ограничена узким ареалом на Дальнем Востоке. Оттуда она время от времени совершает вылазки, поражая те страны, которые не готовы к отпору. В таких случаях число жертв достигает нескольких тысяч человек. В прежние времена не было средств держать чуму под контролем. Единственное, что мешало ее продвижению, – это низкая скорость, с какой совершались в те времена путешествия. Но если эпидемия начиналась, то она неизбежно охватывала весь цивилизованный мир, и тогда жертвы чумы исчислялись миллионами. Против чумы оказывались бессильными и гигиена древних евреев, и высокая культура греков и римлян. Говорят, что Гален позорно бежал из Рима, когда там началась чума. Гален в то время был призван в армию императоров Марка Аврелия и Луция Вера. В армии вспыхнула чума, убившая Вера. Армия повернула назад, не приняв сражения, и, отступив, доставила в Рим мертвого императора и саму болезнь.
В течение всего золотого века чума периодически опустошала Рим. Потом на какое-то время эпидемии прекратились, так как Рим пал под натиском варваров и люди перестали путешествовать. Империя возродилась в Константинополе, в восточной части, в которой времена процветания и дальних путешествий начались в царствование Юстиниана Законодателя. При нем начались бедствия, в которых суеверные люди видели признаки надвигавшейся чумы и предвестие Божьего гнева, кульминацией которого станет чума. Христианские суеверия были тогда сильны, ибо религия была еще молода и энергична. За несколько мгновений землетрясение стерло с лица земли город Антиохию, убив при этом 25 тысяч человек. В небе появилась комета. Солнце померкло на целый год. В Италии разразился голод, от которого умерло множество людей. После этой прелюдии в Нижнем Египте вспыхнула чума. В 542 году она медленно спустилась по течению Нила и вползла в Малую Азию. Сначала болезнь бушевала в прибрежных районах, где было много караванных путей, но постепенно чума пришла и во внутренние районы и вскоре достигла Константинополя. На пике эпидемии в городе ежедневно умирало от 5 до 10 тысяч человек.
Беспощадное шествие чумы распространилось на Грецию и Италию; чума пришла в Галлию, а оттуда перекинулась на Рейн. Этот путь чумы продолжался пятнадцать лет. Потом она медленно вернулась назад и снова, с прежней силой, поразила Константинополь. Болезнь осталась такой же смертоносной, как и раньше. Долгий путь не смягчил ее. Для того чтобы куда-то деть горы трупов, в Константинополе снимали крыши со стенных башен, забивали их мертвыми телами и снова настилали крышу. Гиббон пишет об этом менее «счастливом и процветающем времени»: «Со временем первоначальная злокачественность чумы уменьшилась и рассеялась; болезнь то отступала, то снова возвращалась, но прошло целых пятьдесят два года, прежде чем человечество полностью оправилось, восстановило свое здоровье, а воздух снова стал чистым и целебным». Из этого отрывка явствует, что во времена Гиббона концепцию божественного происхождения болезней сменила теория об их космических причинах. Думали, что болезни возникают от миазмов и гнилостного воздуха. Гиббон продолжает: «Нет никаких фактических данных, на основании которых можно было бы, пусть даже приблизительно, подсчитать число погибших от болезни со столь ужасающей смертностью. Я нахожу, что в течение трех месяцев в Константинополе ежедневно умирало четыре, а временами и десять тысяч человек. Многие города на Востоке запустели, а в некоторых районах Италии так и остался неубранным урожай пшеницы и винограда. Подданных Юстиниана поразило тройной бедствие – война, голод и эпидемия. Правление Юстиниана омрачилось уменьшением численности рода человеческого, которое так и не было восполнено в самых лучших странах земного шара».
ЛОНДОН ВО ВРЕМЯ ЧУМЫ
Сцена с чумной афиши. На рисунке показана лондонская улица. Красными крестами помечены двери домов, обитатели которых больны чумой. На улице стоит вооруженная стража, не выпускающая никого на улицу. Слева видны фигуры двух женщин, одежда которых говорит о роде их занятий. В их обязанности ходит посещение домов и установление причин смерти. В середине изображен человек, убивавший всех встречных собак. Его помощник увозит тележку, набитую собачьими трупами. Считалось, что собаки переносят заразу, но в то же время никто не обращал внимания на крыс – истинных ее разносчиков. Перед каждым шестым домом горел костер, чтобы пламя очищало воздух
Словно насытившись урожаем смертей VI века, чума заснула на целых восемь столетий. Мохаммед бежал из Мекки в Медину; чума не тревожила халифат «Тысячи и одной ночи» Харуна ар-Рашида. Карл Великий без помех создал на Западе свою империю. Иерусалим пал к ногам воинов пророка, а потом начались Крестовые походы, продолжавшиеся два века. В XIII веке ученый Роджер Бэкон, богослов Фома Аквинский и поэт Данте Алигьери создали свои бессмертные труды. За все это время не случилось ни одной вспышки чумы. В XIV веке в Любеке городские власти учредили должность городского врача. Этот первый чиновник здравоохранения честно зарабатывал свои четыре доллара в год без вмешательства чумы. В 1330 году на Западе в военном деле был впервые использован порох. В 1336 году началась Столетняя война, а в 1345 году в Лондоне была открыта первая аптекарская лавка. В том же году в Африке и Азии разразилась чума. Два года спустя она пришла в Константинополь, откуда распространилась на Италию и Грецию, после чего медленно, но неумолимо проникла и в Европу. Именно во время этой великой эпидемии чуму окрестили «черной смертью», так как на коже больных в местах множественных мелких кровоизлияний появлялись темные пятна. Мор возвращался с каждым следующим поколением. Паника шла впереди болезни, а после нее происходила деморализация. Вспышки «черной смерти» на протяжении последующих трех столетий не уступали по своей силе эпидемии в Константинополе во времена Юстиниана. Но записи и хроники стали более точными и подробными, и они позволяют нам вблизи увидеть страшное лицо чумы.
Обычаи, связывавшие людей торговлей, законом и порядком, рушились при приближении чумы, предоставляя людям следовать своей ничем не прикрытой природе. Некоторые впадали в невероятную панику, другие погружались на дно самого мрачного отчаяния. Одни поднимались до неведомых доселе высот героизма и самопожертвования, другие предавались безудержному разгулу. Это дикое отчаянное веселье перед лицом смерти характерно для тех моментов, когда жизнь становится абсолютно непредсказуемой. Библия рассказывает нам, что жители Иерусалима, ожидая нападения Сеннахериба, предались бешеному разгулу. «И в те дни Господь Бог ангелов призвал к плачу и скорби, к воздержанию и власяницам; но видно было лишь одно веселье; забивали быков и овец, ели плоть их и пили вино: мы хотим насытиться и напиться, ибо завтра мы умрем». Новеллы из «Декамерона» Боккаччо рассказывают друг другу веселые молодые люди, затворившиеся в замке, чтобы избежать чумы, свирепствовавшей во Флоренции в 1348 году, но во введении мы читаем: «Такова была жестокость небес, а возможно, и людей, что между мартом и следующим июлем – как можно уверенно предполагать, в одном только городе погибла сотня тысяч душ, хотя до сего бедствия никто бы не мог даже предположить, что в нем так много жителей. Какие великолепные жилища, какие благородные дворцы опустели до последнего человека, какие семьи вымерли, какие богатства и владения оставлены, и никто не может сыскать наследников; сколько цветущих молодых людей обоего пола – каковых сами Гален, Гиппократ и Асклепий поутру признали бы здоровыми – после того, как отобедали со своими друзьями, были вместе с ними к вечеру пожраны смертью и отправились в мир иной». Другой автор того времени пишет: «Не было никаких исповедей; церкви и часовни были открыты, но не было в них ни священников, ни кающихся – все они ушли в дом смерти. И могильщика, и врача бросали в одну и ту же большую яму; завещателя и его наследников вместе с душеприказчиками привозили в одной телеге и сбрасывали вместе в одну общую могилу».
Во времена чумы умирающие получали утешение отпущением грехов, дарованным папой. В 1348 году папа Климент VI даровал отпущение грехов всем христианам, которые умрут по пути в Рим, где, невзирая на чуму, праздновали год отпущения грехов. Мало того что прощались все грехи. Души умерших возносились прямо на небеса, минуя Чистилище. На Пасху в Риме собралось более 1 200 000 человек. Некоторые из этих паломников принесли с собой чуму, и она быстро распространилась среди скученных пилигримов. По домам вернулись лишь десять процентов выживших. Правда, пожертвования, принесенные паломниками, составили громадную сумму. Сам папа не заразился чумой. Он находился в Авиньоне, который только что приобрел у неаполитанской королевы Жанны, и, когда чума достигла города, он заперся в отдельной комнате, где и находился до тех пор, пока не закончилась эпидемия. Этот совет папа получил от знаменитого врача Ги де Шолиака, который сам умер от чумы. Смертность в Авиньоне была настолько чудовищной, что папа освятил Рону и позволил бросать трупы в реку вместо погребения. Среди жертв авиньонской эпидемии оказалась и Лаура, возлюбленная Петрарки.
При приближении чумы людей захлестывала волна набожности и благочестия. Многие жертвовали имущество и состояние церкви. В свою очередь, церковь использовала страх перед эпидемией для укрепления религиозной нравственности. Так, например, когда чума приблизилась к городу Турне, церковный совет издал эдикт, согласно которому все христиане были обязаны изгнать наложниц, и, кроме того, запретил игру в кости. Все мастерские, изготовлявшие игральные кости, должны были начать делать четки.
СОЖЖЕНИЕ РАСПРОСТРАНИТЕЛЕЙ ЧУМЫ
Со старинной гравюры. Во время эпидемий чумы со всеми обвиненными в распространении болезни расправлялись без промедления. Абсурдность большинства обвинений не имела в глазах судей никакого значения. Одного лишь подозрения было достаточно для того, чтобы вызвать у напуганных людей неудержимую жажду мести
В XIV веке в одной только Европе погибло 25 миллионов человек – четверть ее населения. Чума отступила только тогда, когда не осталось восприимчивых к ней жертв. Во время эпидемий в средневековых городах творился неописуемый ужас. Мертвые и умирающие лежали на улицах, мешая проходу и проезду. Выпущенные из тюрем заключенные вывозили трупы на тележках к местам захоронения. Трупы сваливали в ямы, подвалы и даже в море. Прибой потом выбрасывал тела на берег, и на пляжах валялись груды мертвецов. Среди всего этого кошмара можно было наблюдать сцены подлинной самоотверженности, мужества, самопожертвования, напоминавшие о первых христианах, которые снискали восхищение римлян своим героизмом, проявленным во время чумы. Но были и сцены невероятной жестокости, когда люди, в отчаянии пытаясь найти выход паническому страху, принимались пытать и убивать евреев. В те времена евреи были исключены из общественной жизни, им не разрешалось заниматься никаким ремеслом, за исключением ростовщичества, их не принимали в цеха и гильдии. Евреи ссужали деньги под проценты, то есть занимались делом, которым было запрещено заниматься христианам. Взимание грабительских процентов вызывало возмущение, смешанное с расовыми предрассудками и религиозной ненавистью. Из-за этого евреи становились жертвами расправ при малейшем, самом абсурдном подозрении. Эту ненависть охотно подогревала знать, так как именно аристократы были главными должниками евреев. Евреев обвиняли в том, что они вызывают чуму, отравляя колодцы и источники. В некоторых городах евреев просто систематически убивали или преследованиями доводили до самоубийства. Так, например, в Майнце 12 тысяч евреев сами бросались в огонь костров, на которых их должны были сжечь.
СОЖЖЕНИЕ ЕВРЕЕВ
Со старинной гравюры. В Средние века евреи подвергались притеснениям как со стороны церковных, так и светских властей. Евреи были лишены доступа в ремесленные цеха и торговые гильдии, евреям запрещалось врачевать, хотя знать прибегала к их услугам, так как еврейские врачи обладали большими медицинскими знаниями. Многие евреи становились ростовщиками, так как христианам было запрещено ссужать деньги под процент. Когда случались эпидемии чумы, евреев обвиняли в отравлении колодцев и черной магии, из-за которых якобы и начиналась болезнь. Люди жгли евреев на кострах, мстя за мнимые преступления, а аристократы, часто бывшие должниками евреев, не делали ничего для прекращения этих убийств
Евреи были не единственными жертвами надуманных обвинений в распространении чумы. Любого человека, заподозренного в этом преступлении, арестовывали, пытали и предавали смерти. Один случай такого рода произошел во время чумы в Милане. Утром 1 июня 1630 года люди увидели городского чиновника, отвечавшего за здравоохранение, Гульельмо Пьяццу, идущего по улице. Пьяцца на ходу что-то записывал, макая перо в подвешенную к поясу чернильницу. Испачкавшись чернилами, он вытер пальцы о стену одного из домов. Какие-то невежественные женщины вообразили, что он мажет дом чумным ядом. Они донесли на чиновника в городской совет; Пьяццу арестовали и подвергли пыткам. Пытка была пережитком Средневековья и выполнялась в обязательном порядке как ритуал, предусмотренный законом. Многие деревенские судьи, которым было вменено в обязанность пытать обвиняемых, не умели читать, и для того, чтобы снабдить их необходимыми сведениями, в изданной в 1768 году Constitutio Criminalis Марии-Терезии были помещены семнадцать литографий, на которых были изображены различные варианты пыток. Предварительно жертву брили и делали ей клизму. Если обвиняемый выдерживал три пытки, то считалось, что Бог и правда на его стороне и он невиновен. Пьяцца выдержал две пытки, но сдался во время третьей. Для того чтобы избавиться от мучений, он признался, что действительно распространял чуму. Когда ему пригрозили следующей пыткой, если он не назовет сообщников, Пьяцца назвал имя цирюльника Моры. Последнего также подвергли пытке и вынудили признать свою вину. Цирюльник выдал также имя сообщника – дона Хуана де Падилью, сына коменданта крепости, которого Мора лечил от сифилиса. Эти жертвы ренессансного правосудия были приговорены к смерти – их рвали раскаленными щипцами, переломали кости, растянули на колесе, а через несколько часов непрерывных страданий сожгли на костре. Пепел «преступников» был брошен в реку, имущество конфисковано и продано. Дом, вымазанный чернилами, снесли, а на его месте воздвигли столб – напоминание о преступлении казненных за распространение чумы. Весь этот кошмар творился всего лишь триста лет назад.
ТИСКИ ДЛЯ БОЛЬШИХ ПАЛЬЦЕВ (ИЗ КОДЕКСА МАРИИ-ТЕРЕЗИИ)
Этот и три следующих рисунка взяты из изданного Марией-Терезией в Австрии в 1768 году кодекса законов. Для того чтобы судьи, многие из которых были неграмотны, могли правильно проводить пытки, их орудия и способы исполнения были представлены рисунками. При использовании тисков для больших пальцев кончики пальцев жертвы вставляли в пространство, обозначенное на рисунке литерой D. Винтами F и F зазор между планками регулировали так, чтобы выступы плотно прилегали к основаниям ногтей больших пальцев, после чего палач сжимал планки поворотом рычага К
Художники, ставшие свидетелями «черной смерти», передали нам весь ее ужас, свидетелями которого они были. Среди таких картин – «Чума в Марселе» Франсуа Жерара. На полотне показана трагедия семьи: на земле в муках корчится отец, мать сидит на сундуке, прижав к груди обессилевшего старшего ребенка, закутанного в одеяло, младшее дитя жмется к коленям матери, с ужасом взирая на мучения отца. В одной стороне картины видна гора трупов под навесом. Осужденные заключенные оттаскивают тела для погребения. На заднем плане видна фигура епископа Бельсенса, религиозного героя той чумы. Этот прелат кормил больных, утешал умирающих и искренне пытался религиозными средствами изгнать чуму. Картина «Чума в городе Марселе в 1720 году», написанная Ж.Ф. де Тори-младшим, показывает, как осужденные очищают эспланаду крепости Лa-Туретт от разлагающихся тел, сбрасывая их в открытые подвалы бастионов. На знаменитой картине барона Гро, находящейся ныне в Лувре и названной «Чумные в Яффе», показан Наполеон, касающийся рукой чумных язв – гнойных бубонов – своих заразившихся солдат. На картине роль Наполеона несколько приукрашена; наоборот, многие отрицают, что он прикасался к больным, и утверждают даже, что он приказал отравить заболевших солдат, чтобы они не распространяли заразу.
ПРИМЕНЕНИЕ ТИСКОВ ДЛЯ БОЛЬШИХ ПАЛЬЦЕВ
Терезианский кодекс. Показано, как палач закручивает прижимной винт. Жертва обозначена литерой А – абсолютно излишний формализм. Если применение тисков не давало результата и обвиняемый не сознавался, то переходили к пытке второй степени
ПЫТКА «АВСТРИЙСКОЙ» ЛЕСТНИЦЕЙ И СВЕЧОЙ
Терезианский кодекс. А, жертву юстиции XVIII века, растягивают на похожей на лестницу решетке. Помощник палача, G, растягивает тело жертвы с помощью лебедки, укрепленной внизу лестницы. Усовершенствование пытки заключалось в обжигании пламенем свечи участков тела, отмеченных литерой L. Эти участки отдельно проиллюстрированы на дополнительных рисунках
Чума, которая не покидала Лондон с 1349 года, с особой силой разразилась в 1665 году. История этой эпидемии рассказана в книге Даниэля Дефо «Дневник чумного года». Книга претендовала на документально точный рассказ, но на повествование большое влияние оказали сведения о марсельской чуме, вспыхнувшей на несколько лет позже лондонской. Меньшими погрешностями страдает рассказ о лондонской чуме, изложенный в «Дневнике Пипса». Пипс лично наблюдал чуму, будучи взрослым человеком, в то время как Дефо во время эпидемии было всего шесть лет. Верный своей натуре Пипс гораздо больше переживал по поводу Лондонского пожара 1666 года, уничтожившего его собственность, нежели по поводу чумы, которая могла лишить его жизни. Этот великий Лондонский пожар сделал для Англии то, что люди были не в состоянии сделать в течение нескольких столетий. Огонь уничтожил больных крыс – переносчиков заразы – и положил конец чуме в Британии.
То, что крысы и мыши имеют какое-то отношение к чуме, люди поняли очень давно, так как было замечено, что если грызуны начинают массово дохнуть, то вскоре приходит чума. Правда, причинную связь между этими двумя явлениями ни в древности, ни в Средние века не осознавали. Только в Новое время было установлено, что чума – это бактериальная инфекционная болезнь крыс, которой люди заражаются через блох. Блохи покидают подохших крыс и начинают паразитировать на людях, которым передают болезнь в результате укусов. Вооруженная таким знанием медицина смогла спланировать адекватные меры, способные защитить западные страны от чумы. Основная мера – уничтожение зараженных крыс.
СВЯЗЫВАНИЕ ЖЕРТВЫ ПЕРЕД ПЫТКОЙ НА ДЫБЕ
Терезианский кодекс. На рисунке показано, как надо готовить жертву А к вздергиванию на дыбу. Веревку, которой связывали за спиной руки жертвы, пропускали через укрепленный в потолке блок. Палач тянул свободный конец веревки до тех пор, пока жертва не повисала в воздухе. При этом плечи жертвы вывихивались из суставов. Если после этого жертва не признавалась в преступлении, то палач подтягивал веревку дальше, а потом резко ее отпускал. Толчок причинял жертве невыносимую боль. Если и это не помогало, то к ногам жертвы привязывали груз и повторяли предыдущий прием. Если пытаемый выдерживал все три варианта пытки, то его признавали невиновным и оставляли умирать от последствий пытки, но не казнили
Задолго до того, как было установлено, что переносчиками болезни являются крысы, люди принимали меры, препятствовавшие распространению чумы, – одной из таких мер был карантин, которому подвергали прибывавших в страну путешественников. Эта мера частично сдерживала распространение болезни, но все же была не вполне эффективной, так как никто не обращал внимания на крыс, перебегавших со стоявших на карантине судов на берег. Впервые карантин был введен в 1348 году в Венецианской республике – в отношении подозрительных в отношении чумы лиц и кораблей. Карантин продолжался сорок дней – этот срок был выбран по религиозным соображениям, ибо, согласно Библии, и Моисей и Христос пребывали в пустыне именно по сорок дней. Да и само слово «карантин» происходит от итальянского quaranta giorni (сорок дней). К XVIII веке карантин был официально введен в большинстве европейских стран. В «Исповеди» Жан-Жак Руссо рассказывает о карантине, введенном в Женевском порту в 1743 году. Возвращаясь из египетской экспедиции в 1798 году, Наполеон нарушил карантинное французское законодательство. В связи с этим аббат Сьейес, выступая в Национальном собрании, потребовал расстрелять Наполеона за это преступление.
ПЫТКИ И КАЗНЬ РАСПРОСТРАНИТЕЛЕЙ ЧУМЫ
Милан, 1630 год. Гравюра того времени. Художник изобразил на одном рисунке события, происходившие в разных местах и в разное время. Справа изображена цирюльня Моры, рядом с которой уже воздвигнут позорный столб. На переднем плане, в повозке, вместе с палачами и священниками, изображены жертвы – Мора и Пьяцца. В жаровне с горящими углями находятся щипцы, которыми из тела жертв будут вырывать куски плоти. У Моры отрублена правая рука. В центре, ближе к заднему плану, показано, как жертвам ломают конечности (D), а затем привязывают к колесу (Е), на котором им предстоит пробыть шесть часов. Слева (М, G и N) изображены костры, на которых сжигаются тела преступников, и там же, перед колоннами, виден ручей, куда бросают пепел сожженных жертв. Позорный столб был уничтожен бурей в 1788 году, а в 1803 году на этом месте построили новый дом
Карантин стал эффективным средством борьбы с чумой после того, как выяснилась роль крыс в распространении заразы. В результате западные страны – в большинстве своем – наконец избавились от чумы. В 1910–1911 годах в Маньчжурии чума унесла 60 тысяч жизней. Новая вспышка разразилась в 1918 году – погибли 20 тысяч человек. В Соединенных Штатах чумы не было с 1900 года, когда ее завезли в Сан-Франциско. Эпидемии даже самых опасных инфекций быстро забываются за время благополучия, и часто случается, что местные власти – по политическим или экономическим причинам – пытаются отрицать, что в регионе начинается эпидемия. Именно так случилось и в Сан-Франциско в 1900 году. Чиновники Федеральной службы здравоохранения, невзирая на протесты местных властей, настаивали на том, что в городе началась чума. Специально созданная комиссия подтвердила этот факт. Только в одном Сан-Франциско было – в ходе дератизации – уничтожено больше миллиона крыс, но из-за проволочек, вызванных разногласиями между местной и федеральной властями, чумой заразились суслики в окрестностях города. В результате пришлось уничтожить более 20 миллионов сусликов. Несмотря на то что очаг инфекции до сих пор сохраняется в популяции сусликов, принятые меры позволили обуздать эпидемию. В Сан-Франциско и окрестностях от чумы погибло менее 200 человек. Если бы меры не были приняты, то чума могла бы опустошить Соединенные Штаты, как она опустошила Европу в XIV веке.
ВРАЧ ВО ВРЕМЯ ЭПИДЕМИИ ЧУМЫ
Такие костюмы носили врачи во время марсельской чумы 1720 года. «Клюв» был наполнен пряностями, которые, как считалось, очищают зараженный воздух. Слева – немецкая карикатура на этот наряд
Попытки остановить распространение чумы чисто лечебными мероприятиями в наши дни оказались бы такими же тщетными, как и в Средние века. Врачи того времени носили во время эпидемий защитные кожаные костюмы, кожаные перчатки, маски со стеклянными очками, прикрывавшими глаза. Маска заканчивалась длинным «клювом», наполненным фумигантами. Пульс пациентов врачи щупали палочкой, чтобы не прикасаться к телу чумного больного. Причиной болезни считали миазмы или вредоносные испарения, которые проникали в тело сквозь поры. Поэтому врачи запрещали купания, так как от горячей воды поры расширяются, увеличивая тем самым опасность заболевания. Для очищения воздуха на улицах жгли костры, в которых сжигали ароматические вещества. С той же целью в воздухе распыляли ароматическую туалетную воду и опрыскивали ею одежду. Одеколон – это оставшийся с тех мрачных времен памятник чумной воды или эссенции. Врачи советовали здоровым «поспешно бежать прочь, приняв слабительное». (Интересно, как можно сочетать две такие исключающие друг друга рекомендации?) Наилучшим средством профилактики чумы в те времена считали три «волшебные пилюли: быстрее, дальше, позже». То есть бежать надо было как можно скорее, как можно дальше, а возвращаться как можно позже. Знать добросовестно пользовалась этим советом, оставляя пораженные чумой города на все время эпидемии. Во время лондонской эпидемии 1665 года Джордж Монк, герцог Олбермарльский, оставался единственным в городе представителем правительства Карла II.
СМЕРТЬ И ДИТЯ
Гравюра Ганса Гольбейна
Глава 9
Эпидемии и личная свобода
Эпидемии продолжают беспрепятственно вспыхивать в странах менее цивилизованных, чем наша, но эти вспышки не вызывают у нас тревоги за нашу собственную безопасность. Очень многие считают, что мы невосприимчивы к этим болезням или что в силу законов географического распределения эпидемии не могут распространиться на наш географический ареал. В действительности мы обладаем по отношению к опасным инфекциям не большим иммунитетом, чем обитатели средневековой Европы. На свете очень мало болезней, для которых существуют надежные географические барьеры. Эффективны в этом отношении только современные профилактические мероприятия. Азиатская холера – болезнь эндемичная для Индии, но в Америке в настоящее время не встречается. Тем не менее в 1832 году холера вырвалась из своего азиатского очага и поразила большую часть Европы и Северной Америки. Первый случай холеры был зарегистрирован в Квебеке, а оттуда по путям сообщения болезнь распространилась до Великих озер и быстро достигла пограничных постов в верхнем течении Миссисипи. В том же году холера дошла до Нью-Йорка, и за период до 1840 года в городе от нее умерло четыре с половиной тысячи человек. В 1883 году началась пандемия холеры. Болезнь снова пришла в Нью-Йорк, но в это время в городе действовала система профилактических мер, и умерли всего 9 человек. С тех пор в Нью-Йорке не было ни одного случая смерти от холеры, несмотря на то что в других частях света время от времени случались большие эпидемии. Медицинские осмотры и карантин иммигрантов являются действенным барьером на пути распространения этой болезни.
Желтая лихорадка помешала французам построить канал через Панамский перешеек. Смертность среди рабочих была так высока, что, как говорят, под каждым стыком Панамской железной дороги похоронено по одному французу. Желтая лихорадка была болезнью, делавшей Панаму «могилой белого человека» до тех пор, пока генерал Горгас не предпринял мер по обузданию желтой лихорадки. В нашей стране никто не волнуется по поводу возможности эпидемии желтой лихорадки. Тем не менее во время эпидемии 1793 года эта особо опасная инфекция убила десять процентов населения Филадельфии. Положение дел хорошо описано в документе того времени: «Ужас жителей Филадельфии превзошел все мыслимые границы. Страх и отвращение читались на всех без исключения лицах. Из тех, кто остался в городе, очень многие заперлись в своих домах, боясь выходить на улицу.
Тела самых уважаемых граждан, даже тех, кто умер не от лихорадки, вывозили на кладбища на платформах дилижансов, которыми управляли негры; никто из друзей и родственников не провожал умерших в последний путь, а на погребениях обходились без положенных церемоний. Люди поспешно сворачивали в сторону при виде приближавшегося катафалка. Многие перестали ходить по тротуарам и держались середины улицы, чтобы не оказаться вблизи домов, где люди умирали от желтой лихорадки. Люди, идя по улице, избегали подходить близко к знакомым и друзьям, обозначая приветствие на расстоянии холодным кивком. Старинный обычай обмениваться рукопожатиями канул в Лету – люди просто шарахались даже при виде протянутой руки. Любого человека с траурной повязкой на рукаве обходили стороной, как гремучую змею, а некоторые гордились своим искусством подходить к людям исключительно с наветренной стороны. В самом деле, сомнительно, что даже в Лондоне, во время пика чумы, царил такой ужас, как в Филадельфии во время эпидемии желтой лихорадки, которая свирепствовала в городе с 24 или 25 апреля до конца сентября. Учитывая такое плачевное положение дел, мы не станем удивляться жутким сценам, указывавшим на полный распад отношений даже к самым близким и дорогим людям. Кто, не испытывая ужаса, может видеть, как муж бросает больную жену, с которой прожил в любви и согласии больше двадцати лет, как жена оставляет мужа на смертном одре, как родители без сожалений оставляют единственного ребенка, как дети неблагодарно бегут от родителей, бросая их на произвол судьбы и не интересуясь ни их здоровьем, ни их пропитанием?..»
Жители Филадельфии в ужасе бежали от болезни, шарахались при встречах со знакомыми, боясь непосредственного заражения, но при этом не обращали ни малейшего внимания на комаров, которые и были настоящими переносчиками заразы. Наступление заморозков – в последних числах сентября – положило конец эпидемии, так как исчезли комары.
ДАРЫ ХОЛЕРЫ
Гравюра Домье. Холера была известна на Дальнем Востоке с незапамятных времен, но в Западном полушарии она впервые появилась только в XIX веке благодаря, вероятно, началу пароходного трансокеанского сообщения. В 1853 и 1854 годах азиатская холера убила во Франции 150 тысяч человек и около 4 тысяч человек в Нью-Йорке
Но лишь в 1881 году были заподозрены комары в распространении болезни, и только в 1900 году эта роль была доказана. После этого стала возможна профилактика желтой лихорадки. Болезнь удалось обуздать уничтожением комаров рода стегомия, переносчиков желтой лихорадки.
Лечение больных желтой лихорадкой в настоящее время является не намного более успешным, чем оно было в 1793 году, когда Бенджамин Раш, оставшись в Филадельфии, пытался лечить эту болезнь своими лекарствами.
ХОЛЕРНЫЙ ПИРОГ
Карикатура Крюйксханка. Карикатура отражает веру простых людей в то, что врачи сказочно обогащались во время эпидемий. Роулендсон в подобной карикатуре изобразил врача, подносящего благодарственные дары гриппу. В Средние века врачей нередко обвиняли в умышленном распространении болезней, так как они были единственными, кто обогащался на этом несчастье. Тем не менее следует отметить, что во времена эпидемий смертность среди врачей была исключительно высокой
Без знания механизмов распространения болезни наши города были бы такими же беззащитными против желтой лихорадки, какими они были прежде. Корабли до сих пор огибали бы Южную Америку вокруг мыса Горн, избегая более короткого пути через Панамский канал. Притом что, невзирая на гигантские жертвы, канал был все-таки построен, наличие желтой лихорадки на Панамском перешейке заставило власти Нью-Йорка и Сан-Франциско подвергать строжайшему карантину все суда, прошедшие через канал.
Контроль над эпидемиями чумы и других особо опасных инфекций стал для цивилизации не меньшим достижением, чем контроль над силой пара или электричества, на которой основана вся современная промышленность. Человек обратил эту силу себе на пользу, и точно так же он сумел извлечь пользу из огня святого Антония – болезни, поражавшей массовыми эпидемиями население средневековой Европы. Прежде это была страшная болезнь, оставлявшая после себя тысячи искалеченных инвалидов. Сегодня эрготизм можно предотвратить; мало того что прекратились эпидемии, из спорыньи был выделен алкалоид, которым можно стимулировать роды при вялых сокращениях матки.
С IX по XIV век и, в меньшей степени, вплоть до XIX века – особенно в восточных провинциях Франции – свирепствовала болезнь, последствия которой были еще более страшными, чем у проказы. Эту болезнь называли «святым огнем», «адским огнем» или «огнем святого Антония». Последнее название появилось в XI веке, после того как за этими больными стали ухаживать монахи Ордена святого Антония.
У средневековых католиков каждая болезнь имела своего святого покровителя, точно так же, как у римлян каждая болезнь имела своего бога. Считалось, что эти святые могли как насылать болезнь, так и излечивать ее. В повести сэра Вальтера Скотта нетерпеливый Блаунт обращается к сквайру Юстасу, слушающему длинную тираду настоятельницы:
Святой Валентин, в дополнение к своей заботе о влюбленных, ухаживал и за эпилептиками. Томас Неогорг пишет в «Папском королевстве» (1570):
Обычно связь святого с болезнью определялась обстоятельствами его мученической смерти. Святая Агаттина была перед казнью подвергнута жесточайшим пыткам – ей отрезали груди. Поэтому святая Агаттина заботилась о женщинах с заболеваниями молочных желез и считалась покровительницей кормилиц. Святой Аполлонии сломали челюсть и выбили зубы. Ей молились о прекращении зубной боли. На картинах эту святую представляли с зубами или щипцами в руках. Иногда болезни называли по имени святого покровителя: например, пляска святого Вита или огонь святого Антония. Иногда использование имени святого выходило за рамки медицины. Например, кареты определенного типа назывались фиакрами в честь святого Фиакра, покровителя больных с поражениями прямой кишки.
Болезнь святого Антония проявлялась в различных формах. Одна из них проявлялась поражением внутренних органов живота. Жертвы страдали от сильной боли, но милостивая смерть обычно не заставляла себя ждать. При самой распространенной форме болезнь поражала конечности; руки и ноги становились холодными как лед, но это похолодание сопровождалось мучительной жгучей болью в пораженных конечностях. Словно пожираемые внутренним огнем, конечности чернели, съеживались и отваливались от тела. Некоторые больные умирали, но многие выживали, становясь увечными калеками. Иногда больные теряли все конечности – оставалось только туловище и голова. Сильнее всего огонь святого Антония поражал беременных женщин: даже легкие случаи непременно сопровождались выкидышем.
До XVI века единственным утешением для страждущих было паломничество к мощам святого Антония. Там больными занимались монахи, у которых на правом плече плащей были изображены синие буквы Т. Вероятно, это было изображение костылей тех, кто приходил за утешением к святому покровителю. Ворота убежищ святого Антония были выкрашены в красный или алый цвет пламени. На старинной гравюре святой Антоний изображен рядом с боровом, своим неизменным спутником, выглядывающим из-за плаща, а перед святым стоит изувеченный калека, опирающийся на костыль и протягивающий к святому руку, объятую пламенем – символом ощущений, характерных для болезни. Еще в XVIII веке в госпитале Ордена святого Антония в Вене хранилась коллекция высохших и почерневших конечностей, принадлежавших некогда страдальцам, искавшим утешения в монастыре.
СВЯТОЙ АНТОНИЙ И ЖЕРТВА ЕГО БОЛЕЗНИ
Монахи Ордена святого Антония посвятили себя уходу за больными эрготизмом. Перед святым стоит страждущий калека с высохшей ногой, опирающийся на костыль. Больной протянул к святому руку, объятую пламенем – символом жгучей мучительной боли, характерной для этой болезни. На левом плече накидки святого Антония изображена буква Т. Вероятно, это стилизованное изображение костыля, без которого не мог обойтись ни один больной эрготизмом. Боров, неизменный спутник святого Антония, выглядывает из-за края плаща святого
В 1597 году на медицинском факультете Марбургского университета были исследованы все возможные причины болезни. Врачи пришли к выводу, что болезнь возникает после употребления в пищу ржаного хлеба из зерен, пораженных грибками, называемыми спорыньей. Спорынья поражала рожь, преимущественно в сырые и холодные годы. Спорынья гнездилась в кончиках зерен и выглядела как маленькое черное ядрышко. Во Франции к такому же выводу в 1630 году самостоятельно пришел врач герцога де Сюлли, доказавший ядовитую природу спорыньи опытами на животных. Тем не менее эпидемии эрготизма продолжались еще полтора века – до тех пор, пока знание о природе болезни не стало общепризнанным. Медицина добыла знание, достаточное для того, чтобы обуздать бич огня святого Антония, но в голодные времена нужда побеждала знание, и эпидемии эрготизма среди русских крестьян встречались вплоть до 1888 года.
Мудрые повитухи в течение многих столетий знали, что зараженная спорыньей или ее спорами рожь может вызвать у беременной женщины выкидыш. С незапамятных времен повитухи давали женщинам для ускорения родов от пяти до девяти гран – из суеверия повитухи никогда не назначали четное число гран. В XVIII веке некоторым европейским врачам стало известно, что малые дозы спорыньи вызывают мощные сокращения матки, не причиняя при этом общего отравления. Используя это свойство, врачи стали изредка применять спорынью в акушерской практике. Тем не менее с наибольшей пользой спорынью стали применять не в Европе, а в Соединенных Штатах. Впервые спорынья была использована здесь в качестве лекарства доктором Стивенсом в Массачусетсе, но первым, кто применил спорынью для остановки маточного кровотечения, стал нью-йоркский врач доктор Хозак. После отделения плаценты на стенке матки родильницы остается обширная кровоточащая поверхность. Кровотечение из этой области, в норме, останавливается после сокращения матки. Если же сокращение матки ослабевает, то кровотечение может стать обильным, длительным и даже угрожающим жизни. Мощное сокращение маточной мускулатуры, развивающееся после введения алкалоидов спорыньи, существенно способствует остановке кровотечения.
Меры по предотвращению эпидемий огня святого Антония, заключавшиеся в отказе от употребления в пищу пораженной спорыньей ржи, не встретили активного сопротивления. Большинство населения было знакомо с этими отравлениями; связь между употреблением в пищу зараженного материала и появлением боли и сильных страданий была известна людям с раннего детства – по собственному опыту и по рассказам соседей. Причина и следствие были связаны совершенно очевидным образом. Для объяснения болезни не требовалось никаких сверхъестественных причин. Для предупреждения эпидемий было достаточно распространить информацию о том, что пораженная спорыньей рожь является ядом. Как только люди узнавали о ядовитых свойствах спорыньи, они тотчас прекращали есть ржаной хлеб из зерна, пораженного спорыньей. Точно так же люди не едят, скажем, ядовитые поганки. Правда, связь между блохами и бубонной чумой, комарами рода анофелес и малярией, комарами рода стегомия и желтой лихорадкой, вшами и сыпным тифом не является столь же очевидной, как связь спорыньи с отравлениями. Но паразитирующие на человеке насекомые сами по себе сильно досаждают людям, и поэтому они, как правило, не возражают, если их более просвещенные сограждане вводят закон об истреблении этих надоедливых насекомых. Такие меры не затрагивают личной свободы тех, кого касаются принятые законы. Эти законы имеют общее, сугубо гражданское значение. После принятия таких законов большинство населения пребывает в полном неведении относительно того, какие меры принимают власти для исполнения принятых законов. Точно так же публика соглашается на карантин в отношении иммигрантов – возможных переносчиков холеры. Карантин нарушает личную свободу иммигрантов, но не касается граждан. С другой стороны, контроль заболеваемости часто не только не находит понимания, но и встречает активное противодействие, если необходимые для профилактики меры предусматривают непосредственное участие каждого члена общества, каждого гражданина. Примером личного участия граждан в предупреждении эпидемий является вакцинация против натуральной оспы. Многие люди пренебрегают вакцинацией, а некоторые даже выражают возмущение тем, что по закону обязаны согласиться на прививку от оспы. Из-за такого недовольства в некоторых сообществах законы об обязательной вакцинации были отменены.
Оспа существовала в Индии в незапамятные времена. Оспенные отметины находят на коже древнеегипетских мумий, захороненных три тысячи лет назад. В древности сообщение между разными областями было медленным, и это препятствовало широкому распространению болезни. В классический период оспа так и не дошла до Греции и Рима. Она пришла в Европу только в X веке. Но прошло еще пять столетий, прежде чем оспа распространилась по континентальной Европе и приняла характер эпидемии. Первая вспышка этой болезни в Лондоне произошла в 1628 году. Утвердившись в Европе, оспа начала поражать людей, не разбирая чинов и рангов. У французского короля Карла IX оспа так сильно изуродовала нос, что казалось, у короля их два. Оспой болел Людовик XIV, а Людовик XV умер от этой болезни. Королева Англии Мария II умерла от оспы в 1694 году. За прошедшие после этого сто лет в Европе умерли от оспы шестьдесят миллионов человек. Историк Маколей, комментируя смерть королевы, приводит яркое описание вспышек оспы: «Эта болезнь, над которой наука за прошедшие годы одержала столько славных и успешных побед, была тогда самым страшным из всех слуг смерти. Бедствия чумы развивались более стремительно; но чума посещала наши берега лишь один-два раза на памяти живущих поколений; оспа же присутствовала всегда, наполняя умершими церковные кладбища, мучая страхом всех, кого она пока еще пощадила, превращая младенцев в оборотней, от вида которых содрогались даже матери, делая глаза и щеки обрученной девы невыносимым зрелищем для любящего жениха. К концу 1694 года болезнь эта приобрела особенно жестокий характер. В конце концов инфекция добралась и до дворца, поразив молодую цветущую королеву. Она приняла вызов страшной опасности с подлинным душевным величием. Королева распорядилась, чтобы все ее слуги – от благородных дам до простых горничных, – не болевшие оспой, немедленно покинули Кенсингтонский дворец».
В момент смерти королеве было тридцать три года. Ее супруг, Вильгельм III, пережил Марию на восемь лет. Он был очень болезненным человеком и все время тревожился за свое здоровье. Иногда он писал иностранным врачам, подписываясь вымышленным именем, чтобы получить непредвзятое суждение о своих болезнях. Все суждения оказывались неблагоприятными. Король страдал малярией и, вероятно, болел туберкулезом, так как его постоянно беспокоил мучительный сухой кашель, а на вскрытии были обнаружены патологические изменения в одном легком. Кроме того, король страдал фурункулами, которые он смазывал смесью муки и толченых крабовых глаз. Он ускорил свою смерть падением с лошади, в результате которого сломал себе ключицу.
Колонисты Новой Англии заражались оспой из двух источников. В начале XVI века испанцы завезли болезнь в Мексику. Спустя короткое время там от оспы умерли три с половиной миллиона человек. Болезнь передалась американским индейцам, половина которых вскоре умерли от оспы. Индейские племена, жившие на побережье Новой Англии, были сильно ослаблены эпидемией незадолго до высадки отцов-пилигримов, прибывших в Америку на «Мэйфлауэре». По этому поводу Коттон Матер, который видел благо своего народа в бедствиях других, написал: «Индейцев этой области, совсем недавно, год или два тому назад, посетила чудовищная болезнь, убившая не одну десятую их, но девятерых из десяти (а может быть, и девятнадцать из двадцати). В результате леса почти полностью очистились от этих злобных созданий, дав место доброму посеву». Но болезнь не пощадила и колонистов. В течение следующего столетия оспа шесть раз поражала Бостон. В последний раз оспа была завезена в город моряками английского судна «Морской конек», прибывшего в Бостон с Барбадоса. Заболела половина населения города, где в то время проживали 11 тысяч человек. Именно во время этой эпидемии в Америке были сделаны первые вариоляции.
До изобретения вакцинации единственным средством профилактики оспы была вариоляция. Этот метод был придуман много столетий тому назад на Дальнем Востоке. Метод заключается во внесении в маленькую ранку гноя из оспенной пустулы. У привитого таким образом человека оспа развивается в легкой форме. Несмотря на то что привитая таким способом болезнь редко оказывается смертельной, она формирует такой же иммунитет, как и обычное заболевание, возникшее от контакта с больным, когда источником инфекции является его слюна и носовой секрет. Вариоляция была введена в Англии усилиями леди Мэри Монтегю, жены британского посла при турецком дворе. В 1717 году леди Монтегю писала своей подруге: «Сейчас я расскажу вам одну вещь, которая, несомненно, заинтересует вас и заставит пожалеть о том, что вы находитесь не здесь. Оспа, эта смертельная и такая распространенная болезнь, здесь является совершенно безвредной в результате изобретения прививки, как ее здесь называют. Здесь есть несколько пожилых женщин, занимающихся этими прививками. Женщины делают их каждую осень, в сентябре, когда спадает летняя жара. Люди посылают друг к другу, чтобы узнать, не хочет ли кто-нибудь в их семьях сделать оспенную прививку. Затем люди собираются на вечер (обычно приходят пятнадцать– шестнадцать человек), а потом является одна из упомянутых пожилых женщин с флакончиками, в которых содержится первосортный оспенный материал. Старуха спрашивает, какую вену пациент хочет предложить для пункции. Потом старуха втыкает в вену толстую иглу (это не больнее, чем пустяковая царапина) и вводит через нее такое количество яда, которое умещается на кончике иглы, а затем прикрывает рану ореховой скорлупой. Таким образом эта женщина открывает за вечер четыре или пять вен. Дети, прошедшие прививку, продолжают как ни в чем не бывало играть друг с другом и находятся в добром здравии следующие восемь дней, после чего у них начинается лихорадка, из-за которой они находятся в постели в течение двух, самое большее трех дней. На лице появляется двадцать, реже тридцать оспин, которые не оставляют после себя следов. Через восемь дней прошедшие прививку люди чувствуют себя так же хорошо, как и до болезни. Тысячи людей уже подверглись этой операции, а французский посол говорит, что считает оспенную прививку своего рода развлечением, похожим на поездку на воды, каковую практикуют в других странах. До сих пор от прививки никто не умер, и вы можете убедиться в моей уверенности в ее безопасности, ибо я собираюсь сделать такую прививку моему дорогому сыну. Я достаточно патриотична, чтобы взять на себя труд сделать прививку модной и в Англии».
Профилактика оспы, однако, не была принята в Англии с таким патриотическим пылом, коим руководствовалась леди Монтегю, собираясь внедрить вариоляцию на родине. Сама практика вариоляции и ее горячая сторонница подверглись ожесточенным нападкам. Лорд Уорнклифф в своем издании писем и сочинений леди Монтегю пишет: «Никто не может теперь даже вообразить, каким пылким, каким устрашающим и, можно добавить, каким неблагодарным оказалось это предприятие. Те, кто аплодировал леди Монтегю, могли, естественно, прийти к выводу о том, что коли эксперимент был поставлен и оказался успешным, то леди остается лишь с торжеством сесть на высокий трон и выслушивать благодарности и благословения от соотечественников. Но все вышло совершенно по-иному. Леди Мэри утверждала, что в течение четырех-пяти лет после возвращения в Англию она почти каждый день сожалела о своем патриотическом начинании. Она клялась, что никогда не сделала бы попытки распространить вариоляцию, если бы знала, с какими нападками, преследованиями и даже оскорблениями ей придется столкнуться. Начались яростные протесты против вариоляции и против леди Мэри. Это было просто неслыханно. Ученые медики ополчились против нее все, без исключения, предсказывая неудачу и катастрофические последствия; духовенство поносило ее с кафедр, утверждая, что это нечестие вырывать болезнь из рук Провидения; простых людей науськивали на леди Мэри, как на дурную мать, которая рискнула жизнью собственного ребенка».
В Массачусетсе роль леди Мэри играл Коттон Матер, и, подобно ей, снискал множество врагов в своих попытках внедрить в обществе вариоляцию. Историю его усилий лучше других описал Оливер Уэнделл Холмс:
«В 1721 году, после девятнадцати лет передышки, снова разразилась эпидемия этой болезни [оспы]. В тот год случилось так, что Коттон Матер, просматривая – согласно своему обычаю – всю доступную ему печатную продукцию и тщательно ее пережевывая, наткнулся на сообщение о вариоляциях при турецком дворе. Он поговорил о вариоляции с несколькими врачами, которые не обратили особого внимания на эту историю, вероятно, потому, что прекрасно знали причудливые медицинские предпочтения Коттона Матера. Им, выражаясь современным языком, смертельно наскучило слушать поучения «ангела из Бетесды»…
Преподобный Матер – здесь я пользуюсь обращением, каковое он сам часто употреблял в отношении своих почтенных братьев, – преподобный Матер на этот раз был прав, а врачи ошибались».
Один из врачей, доктор Бойлстон, последовал советам Матера. Холмс продолжает: «Двадцать седьмого июня 1721 года Забдиль Бойлстон сделал вариоляцию своему единственному сыну – это был первый случай вариоляции в Новом Свете. Это стало историей неистового сопротивления вариоляции; история о том, как Бойлстон подвергся осмеянию толпы, о том, как в окно дома Коттона Матера бросили гранату; о том, как шотландец Уильям Дуглас, о котором было отечески сказано, что он «был вполне положительным, а временами и аккуратным», и когда-то возражал против вариоляции, но затем стал ее ярым проповедником; о том, как француз Лоуренс Далонд свидетельствовал о катастрофических последствиях прививки; о том, как Эдмунд Мэсси, проповедник Сент-Олбанской церкви, протестовал против греховной практики изменять природное течение событий самоуверенным вмешательством, что могут позволить себе лишь атеисты и насмешники, язычники и неверующие, но, несмотря на эту пламенную проповедь, напечатанную впоследствии в Бостоне, большая часть новоанглийского духовенства дерзко выступила в защиту вариоляции… Отдайте должное Коттону Матеру, противопоставьте это доброе дело его же письму Джону Ричардсу, в котором Матер рекомендует поиск ведьмовских отметин и испытание водой, что означает, что вам следует бросить в воду свою бабушку, если у нее на руке оказалась родинка. Если она выплывет, то она – ведьма, и ее надлежит повесить; если же она утонет, то Господь смилостивится над ее душой!»
Практика вариоляции понемногу распространилась и принесла немалую пользу в профилактике оспы. Но у вариоляции был один существенный недостаток. Человек, которому делали инокуляцию оспенного материала, заболевал натуральной оспой, и, несмотря на то что болезнь протекала очень легко, этот больной был источником заражения, от которого оспой могли заразиться не болевшие этой инфекцией окружающие. В случае такого заражения у жертвы его оспа протекала так же злокачественно, как и в случае заражения от тяжелобольного. Получивший прививку человек, обезопасив себя, мог стать источником начала настоящей эпидемии. Сама доброкачественность привитой оспы представляла собой большую опасность. Люди всегда избегали посещать дома, где находились больные страшным недугом, который уносил жизни трети или четверти всех заболевших. Однако привитая оспа протекала так легко, что не вызывала ужаса у окружающих, и ничто уже не могло сдержать распространение инфекции. Вариоляция могла стать надежным инструментом предотвращения эпидемии только в тех случаях, если все жители определенной местности получали прививки. В противном случае привитый человек мог стать источником начала настоящей эпидемии, способной унести множество жизней. По этой причине вариоляция была законодательно запрещена после введения в практику вакцинации против оспы.
Два столетия назад, когда начали практиковать вариоляцию, карантин в отношении больных оспой соблюдался не так тщательно, как в наши дни в большинстве стран. Люди были предоставлены самим себе в попытках избежать контакта с больными. Неадекватность противооспенного карантина в 1864 году становится очевидной, если принять во внимание несколько примеров, приведенных сэром Джеймсом Симпсоном, который пытался ввести принудительную изоляцию. В то время вакцинация уже повсеместно заменила вариоляцию. Комментируя распространение оспы в Великобритании и безразличие общества к смертям, которые можно было предотвратить, Симпсон пишет:
«Такие цифры, как эти (9425 смертей в течение 1864 года), едва ли способны донести до среднего ума идею об опустошительном и убийственном воздействии вспышек этой болезни; положение усугубляется тем, что эта смертность рассеяна среди всего населения острова. Но если вдруг случится так, что какая-то великая катастрофа уничтожит все население графств Нерн или Кинросс, или убьет все население такого города, как Личфилд, Райпон или Уэллс, или истребит четыре или пять армейских полков или убьет в пять-шесть раз больше граждан, чем заседает в палате общин, – то такое событие, несомненно, приведет в ужас публику и ее пастырей. Будут приняты драконовские меры с тем, чтобы предупредить повторение катастрофы, если это вообще окажется возможным. Так можно ли предотвратить такое же истребление людей, каковому наше общество подвергает оспа – причем не единожды, не один год, а постоянно и много лет? Я полагаю, что да, можно. Более того, я уверен, что гигиенические меры, необходимые для такой профилактики, не окажутся для страны ни слишком трудными, ни слишком дорогостоящими, ибо позволят спасти сотни, если не тысячи людей от смерти, причиняемой болезнью, которая даже если и щадит свою жертву, то очень часто оставляет ее безнадежно изуродованной.
Законодатели не испытывают ни малейших колебаний, куда сильнее вмешиваясь в случаях других болезней. Например, закон требует изоляции любого человека, пораженного безумием и патологической жаждой убийства, будь он богат или беден, если он угрожает жизни своих сограждан. Если, согласно закону, каковой никто не считает слишком жестоким или суровым, безумцев лишают возможности лишать жизни других людей, то почему должен считаться жестоким и суровым закон, согласно которому людям, больным оспой, будет запрещено распространять смертельную болезнь, заражая ею всех чувствительных к ней лиц, которым выпадет несчастье оказаться рядом с больным? Маниакальные убийцы в среднем убивают по восемь – десять своих сограждан. В сравнении с этим больные оспой убивают на наших островах сотни людей каждый.
Поделиться книгой: