Помоги проекту - поделись книгой:
Я в Париже до 15 января. Если Вы соблаговолите возобновить переписку, обещаюсь и клянусь отвечать аккуратно по любым вопросам, сплетническим или метафизическим. Я в первый раз очаровался Марковым — статьей его в «Нов<ом> журнале» («Аркадия»[116]). Иваск был прав, хотя поэма М<аркова> в «Опытах» была дрянь. Но статья обещает и поэзию.
Ваш Г. Адамович
12
Manchester 14 104, Ladybarn Road
17/III-56
Дорогой Игорь Владимирович!
Спасибо за письмо и за стихи, совершенно прелестные, сверхчинновские и вогнавшие меня в низменную зависть. Кроме слова «в тоске». Оно — не то что выпадает, но превращает это драгоценное изделие в подобие чего-то не вполне драгоценного.
Насчет Оцупа и его доклада[117]: я жалею, что не был, т. к. падок на развлечения. Но развлечение это было трагикомическое, т. к. Оцуп, несомненно, накануне сумасшествия, и, в сущности, его жаль. Много волнения вызвала его внезапная атака на ягненка-Гингера, обвиненного им в «ноже в спину». Впрочем, до Вас уже, верно, дошли отчеты об этом событии.
Крайне не согласен с Вами насчет Поплавского в «Опытах»[118]: во-первых, хороший писатель никогда не пишет плохо, а во-вторых, — это замечательная вещь, сдержанно-глубокая, без обычной поплавской размашистости и подвывания. Перечитайте! Не могу поверить, что Вы ничего в этом отрывке не найдете.
Зато не только согласен, но вдесятеро бы усилил то, что Вы пишете о Цветаевой и ее посланиях Штейгеру. Такого глупого и жалкого бабьего вздора я давно не читал, хотя Иваск и уверяет, что это все оттого, что я-де «не понимаю». Нечего понимать, сплошной позор и «нарциссическая» чепуха! А этот болван Елита пишет в предисловии, что это — лучшее, что Цветаева «создала»[119]. Будь я редактором, ни за что бы всего этого не напечатал. Я сейчас en plein[120] в Малларме (мне нужно это для балета[121]), и, м. б., потому я и возмутился особенно Цветаевой: переход по человеческой тональности слишком уж резок. Впрочем, по этому нельзя судить. Помню такой случай: я читал Расина, а потом сразу, по долгу службы, взялся за «Горе от ума», которое вообще скорее люблю. Нельзя читать: дрянь, суетливо, легко, если перейти от «Федры», например. Так и с Малларме. Кстати, читали Вы его? Чем больше я в него вчитываюсь, тем больше его люблю и им восхищаюсь в противоположность Valery, который в сравнении с ним — светский болтун и без того внутри, без чего нельзя быть поэтом.
Ну, выходит не письмо, а статейка. X. «прочел с удовольствием», как написал Николай II[122]. Так же «В лесу» и Кленовского[123]. Миры рушатся, близко светопреставление, но русская поэзия не унывает.
До свидания. Пишите, если хотите доставить радость «одинокому старику» (это не Николай II, а Тургенев).
Ваш Г. Адамович.
Я послезавтра еду в Париж, до 20 апреля: 7, rue Frederic Bastiat, Paris 8е.
13
104, Ladybarn Road Manchester 14
20/I-57
Дорогой Игорь Владимирович
Спасибо за пожелания и поздравления к Новому году и Рождеству Христову.
В свою очередь желаю Вам всего, что можно (и даже больше). Вы — человек аккуратный, а я нет. Письмо Ваше, лежавшее у Вас полгода, получил и передал Червинской, выразившей, впрочем, сомнение, не хитрите ли Вы. Но я ее уверил, что Вы — столп искренности и честности. Недавно вернулся из Парижа, где вертелся в вихре света и сливок общества. Видели ли Вы книгу Гингера?[124] Маковский посмеивается, а по-моему, в книге есть стихи замечательные (например, второе — «Весть»), какие самому Маковскому и не снились. Ну, а Вы «над чем изволите работать?» — как всегда спрашивает Алданов. Иваск мне пишет довольно часто и, бедный, все бьется над «Опытами», между Цетлиншей и Аронсонами[125] (там появился какой-то Биск[126] в придачу).
«Трудна работа Господня!»[127] (это уже не Алданов, а В. Соловьев перед смертью). До свидания Игорь Владимирович. Пишите — но, пожалуйста, с приложением стихов.
Ваш Г. Адамович
14
104, Ladybarn Road Manchester 14
27/IV-57
Дорогой Игорь Владимирович
Воистину Воскресе! Простите, что только отвечаю, а не написал первый. Да и отвечаю с опозданием, т. к. только вчера прибыл в Манчестер.
Ваше письмо полно литературных мыслей и любовью к interieur’aм. О первом — говорить можно без конца, а вот к interieur’aм я равнодушен и слеп. Терпеть не могу вещей, а еще больше — «красивых», от которых мне неловко и не по себе. Но о вкусах не спорят, значит, passons[128].
А вот о литературе. Мне кажется (насколько я в себе самом понимаю), что я родился с душой достоевски-лермонтовской, но разумом перетянулся к линии пушкино-толстовской. Мне смешны упреки, что я «недооцениваю» Достоевского, п<отому> что я от него был без ума, до мозга костей, до неспособности другое читать. Но на то человек и живет, чтобы, как говорится, «над собой работать». Вот я и доработался до Толстого, с которым никакие сюрпризы невозможны. А по поводу Достоевского: есть у Буало удивительная строчка, за которую простятся ему все его плоские наставления:
Le vers se sent toujours des bassesses du coeur…[129]
Вот именно! У Д<остоевского> были ужасные bassesses du coeur[130], и это «se sent»[131] у него везде. Кстати, я прекрасно понимаю, что Вы в моем «споре» с Оцупом[132] против меня. Но как Вы можете быть за Оцупа — не понимаю (отчасти потому, что не мог дочитать его статьи, где он Лосского ставит выше Леонтьева и пишет о новом лит<ературном> направлении «под моим водительством»: тут я и бросил газету).
А в виде анекдота могу рассказать, что я написал о его «синайских высотах», т. е. о важности тона, а он заявил Водову, что это «антисемитский выпад»![133] До чего может человек додуматься. Но Оцуп явно больной человек, замученный экс-красавицей женой[134].
Quant а[135] Померанцев, то это просто болтун, и при всех своих Гейдеггерах не вполне грамотный[136]. Но человек скорей милый, если бы убавить ему развязности.
Еще литературный пункт: Чехов. Голубчик, Чехов — чудный писатель, ну как можно в этом сомневаться?! Бунин прав относительно его пьес и первый ткнул пальцем в то, что в них нестерпимо. Но тут, верно, повлияла Книпперша, как на бедного Оцупа его Диана. А рассказы Чехова — это такая прелесть, что надо стать на колени и просить у него прощения за всех «декадентов», которые на него фыркали и захлебывались Андреевым с Пшибышевским (а эти, кстати, все вышли из Достоевского).
Ну, выходит не письмо, а «лит-фельетон».
Как Вы живете? Что делает у Вас Бахрах, для меня самый легкий человек в мире (за что я его и люблю, — как облегчение и отдых) — и как он оценен и принят? У него, кстати, тоже есть своя Диана, в другом роде, но тоже на него действующая.
Иваск умолк. Ходят смутные слухи, что М<ария> Самойловна увлечена новым гением — Биском, и, в случае если Иваск скиснет, возведет его в редакторы. Будет очень жаль, т. к. Биск, кажется, болван, а Иваск, хоть и переутомился, все-таки Страдивариус среди барабанов.
До — свидания. Почему не присланы стихи, по обычаю и традиции? Спасибо, что написали, вернее, что вспомнили.
Ваш Г. Адамович
15
4, av<enue> Emilia с/о Heyligers Nice
26/VIII-57
Дорогой Игорь Владимирович,
Если бы нужны были доказательства, что я обрадовался Вашему письму, первое — в том, что отвечаю немедленно. Правда, очень был рад, тем более что пишете Вы редко.
Но почти все в письме (как Вы сами отметили) — рецензия на «Нов<ый> журнал». А я его еще не видел! Так что и отвечать мне нечего.
Большухина же о Вас[137] читал с удивлением и удовольствием. Удивление: кто это? откуда? Местами очень тонко, «субтильно», и рядом с Аронсонами просто наслаждение читать. На месте Иваска я бы его немедленно законтрактовал в «Опыты», ибо это свой человек, пусть не все у него и верно. Иваск все носится с Марковым, а Марков все кого-то эпатирует, как гимназист, и никак не придет во взрослое состояние, хотя ему, кажется, уже за 30 лет.
Кстати, Иваску я третьего дня написал едва ли не самое злое письмо в моей жизни — по поводу возвещенного им превознесения Ремизова (Пожалуйста: все, что я пишу о Ремизове — между нами. Я не хочу, чтобы он думал, что к его 80-летию я хочу ему вредить. Пусть чествуют!) в следующей книжке «Опытов»[138]. Не могу с этим примириться, хотя лично против Р<емизова> ничего не имею. Это — сдача всех позиций, измена, предательство того облика поэзии, который — мне казалось — в «Опытах» мало-помалу проступал. Это восхваление поэзии-лжи, поэзии-лукавства, всего, что мне отвратительно, сколько бы ни было за ней таланта. И, кроме того, это поддержка всех обманутых Ремизовым модернистических дураков. Я Иваску почти написал отказ от дальнейшего участия в журнале и все думаю, надо ли это сделать публично, с объяснением причин. Если боюсь этого, то исключительно потому, что боюсь саморекламы и какой-то неуместной «принципиальности», которую трудно было бы объяснить.
Был на днях у Иванова (она была в больнице, но из-за чего-то мало серьезного)[139]. Он — совсем развалина и тоже поклонник Ремизова, а заодно и Бальмонта. Но это ничего не значит. В Мюнхен я не поехал — ибо зачем было ехать и сидеть в жару слушать лекцию проф<ессора> Адамовича (? — кто это?). В Италию мечтаю, но не поеду тоже.
До свидания, Игорь Владимирович! Еще раз спасибо за письмо, но почерк у Вас невозможный — я не все и разобрал. Лида умолкла, с глазами, кажется, у нее плохо и вообще со всем плохо. Но нет человека, который сам себе больше бы вредил. Отчего в письме Вашем нет стихов? Большухину наверно послали бы!
Ваш Г. Адамович
Откуда Вы взяли: chez M-me Chakis? Никогда такой на свете не было, а письмо Ваше дошло до меня чудом!!
16
104, Ladybarn Road Manchester 14
20/XI-57
Дорогой Игорь Владимирович
Вы меня Вашим письмом удивили и даже чуть-чуть огорчили: ну на что бы мог я на Вас «сердиться»?! Я вообще не «сержусь» (это скорей плохо: равнодушие), а из-за литературных рукописей и подавно. На Иваска я тогда рассердился сгоряча, после визита к Г. Иванову, который о Ремизове нес какую-то чушь[140]. Это и подлило в огонь масла. Но и это было глупо, ни к чему. За защиту Цветаевой сердиться было бы еще глупее, как и за не-защиту Алданова. Поверьте, я знаю и понимаю, почему Вам, Иваску и другим Алд<анов> кажется плоским и пустым. Вы на 9/10 правы: он никак не художник, ни в чем. Но у него есть грусть, а грусть — это все-таки эрзац поэзии, и мне этот эрзац лично по душе больше, чем подделки иные. Кроме того, он — не притворяется ничем и никем. Он — то, что он есть, и, во всяком случае, не выдает фальшивых драгоценностей за бриллианты от Фаберже. Я это в нем ценю и люблю. Где-то Андре Жид сказал — очень хорошо! — что «il n’y a pas de plaisir a vivre dans un univers ou tout le monde triche»[141]. Вот именно. Алданов не triche pas[142].
Ну, довольно. «Сами все знаем, молчи»[143].
«Опытов» я еще не получил и отчасти рад этому, предвидя, что, получив, испорчу себе на 24 часа нервы и настроение. Я приблизительно знаю ведь их содержание! Но стихи Ваши — если они в «Оп<ытах>» помещены — я знаю, п<отому> что Вы их мне прислали, еще давно, с пометкой, что они — для «Опытов»[144]. Кажется, я Вам на них не ответил, простите.
Первое («Ни добрых дел…») — очень хорошо, замечательно совсем. Нет, пожалуй, не «совсем» — из-за слов в скобках. Я ничего против скобок не имею. Это — прием, иногда дающий новую интонацию колебаний, смущения, остановки в задумчивости. Но у Вас есть умение быть subtile[145] и точнее в одно время, и мне кажется, что внешняя, подчеркнутая нерешительность в выборе слов ослабляет действие внутреннее. Смоленскому или Туроверову скобки могли бы помочь. Но не Вам, во всяком случае, не здесь, в этих стихах. Мне кажется, что «в грехах» — нужно, но вместо двух слов до них было бы лучше какой-нибудь эпитет к грехам, точный, неожиданный, вполне Ваш. Но я придираюсь, притом без авторского приглашения. Стихи очень хорошие, бесспорно.
Второе — тоже, но все-таки «спорно». По-моему, лучшая строфа — вторая, где хорошо «вкратце» и отзвук «на двадцатый век» (особенно — «вкратце»). Но мне не нравится конец, м. б., потому, что я не люблю этого самого «Пророка»[146]. Бунин чуть в обморок не упал, когда я ему это сказал, а Бахрах меня убьет, но не люблю, ничего не поделаешь. Это стихи, которые нельзя написать как надо было бы, и Пушкин их написал не так, т. е. не без оперы. У него есть стихи бесконечно лучше, а именно эти считаются его вершиной. М. б., они для меня испорчены, п<отому> что я раз слышал, как их читал Осоргин (у масонов) с воем и воплем под Достоевского.
Стихи в «Н<овом> журн<але>» — «для немногих», как у Жуковского[147]. Но Вы весь — для немногих, и надо бы это когда-нибудь растолковать. Впрочем, о Вас кто-то недавно писал верно (Большухин? — кто это, если он?). Ну, вышло не письмо, а фельетон.
До свидания. Спасибо, что не забываете, и простите, что отвечаю не всегда аккуратно, в частности, и на стихи. Для Вашего радио я теперь кое-что пишу, но не совсем знаю, что именно им нужно.
Ваш Г. Адамович
17
104, Ladybarn Road Manchester 14
20/V-58
Дорогой Игорь Владимирович!
Я был рад и Вашему письму, и огорчен им. Что с вами? Почему и чем Вы были больны? Сердце, насколько помню, у Вас всегда «пошаливало», но печень? Бунин говорил «я весь разваливаюсь», но Вам как будто рановато. Надеюсь, санатория Вас поправит и подкрепит. Только не слушайте докторов, если они будут Вас отравлять множеством лекарств! Я по опыту знаю, что от этого больше скрытого вреда, чем явной пользы «Notre corps est une machine a vivre»[148], говорит Наполеон в «Войне и мире», и это верно, но не все доктора это еще понимают.
Ну, оставим болезни и медицину. Но от всего сердца (по-французски «de tout coeur»[149] — лучше, не так плаксиво!) желаю Вам поскорее вернуться к обычному состоянию.
Что же о литературе? Я действительно виноват перед Вами — и не только Вами — что в статье о «Н<овом> журн<але>»[150] поэтов обошел. Но в ближайшие дни буду писать о новых двух книжках «Н<ового> ж<урнала>», и больше всего именно о поэтах[151]. Значит, и о Вас. Ваши стихи очень хороши, совсем. Кроме того, я недели две назад послал Иваску большую статью для «Опытов»[152], и там есть несколько строк, весьма прочувствованных, о Вас да еще два слова о Г. Иванове. Статья общая, не об отдельных поэтах. Кстати, она до сих пор меня «мучает», как бывает у женщин после родов, кажется. В ней очень многое не досказано, другое пересказано, хотя я писал ее со вниманием, немножко как пишут завещание. Но это-то и может звучать фальшиво. Ну, увидим. В сущности, это итог и резюме несчастной «парижской ноты», которая, кстати, сильно мне надоела, особенно в интерпретации Иксов и Игреков. Вот и Берберова пишет мне, что в ее журнале будет «полемика» между мной (т. е. Б<ерберов>ой) и Марковым о «парижской ноте»[153]. Воображаю, что они сообща наболтают!
Насчет Пастернака я с Вами согласен. Его стихи никогда не доходят до черты, за которой нет споров. Последние, из «Д<окто>р<а> Живаго» — жиже, слабее по напору, чем прежние. И уж никак я не могу вынести переложения слов Христа пастернаковским стилем! Романа я не читал. Говорят, это лучший русский роман XX века. Может быть. Если даже он литературно хуже, скажем, Бунина, то внутренне Пастернак, конечно, на другой высоте, и, пожалуй, правда, он больше Бунина, Горького и др. имеет право на продолжение «великой русской литературы». П<отому> что она ведь правда была «великая», а в наше столетие сдала и поглупела.
Еще согласен насчет Оцупа в «Гранях»[154]: что-то есть. Оцупу мешает то, что он считает себя пророком и мэтром. У него маленький настоящий талант, но ведь и это — редкость! Еще ему мешает глупость (написал же он этой зимой в «Р<усской> мысли», что «персонализм» — новое течение в поэзии, которое будет процветать «под моим водительством», textuellement![155]).
У Иваска какие-то неприятности с Кодрянской[156], а через нее и с Цетлиншей. Он вздумал Кодрянскую исправлять, а она возмутилась (я это знаю от нее). Было и еще кое-что. Надеюсь, это не приведет к его отставке, но исправлял он К<одрянскую> напрасно: она над каждым словом бьется часами и очень своего стиля и слога держится. Он, по-видимому, хотел ее пригладить, «причесать».
Ну, Игорь Владимирович, вышло не письмо, а послание-монстр. Вы устанете читать! Крепко жму Вашу руку и шлю самые искренние пожелания, житейские, медицинские, литературные, всякие.
Ваш Г. Адамович
Я здесь до начала июня. Потом — в Париже: 7, rue Fred<eric> Bastiat, Paris 8.
18
3, Scarsdale Road Victoria Park c/o Mr. White Manchester
7/XII-58
Поделиться книгой: