Помоги проекту - поделись книгой:
Дорогой Игорь Владимирович Спасибо, что вспомнили и написали. Чем Вы были больны? «Кровообращение — швах» неясно. Это скорее старческая немощь, а Вы ведь человек еще молодой. И чем Вас лечат или лечили? Я в сердечных болезнях довольно опытен. Пожалуйста, напишите мне все обстоятельно, когда вообще соберетесь писать.
Насчет моих стихов: мне приятно (не совсем то слово), что Вы некоторые из них помните и даже будто бы любите. Я их совсем растерял, забыл и скажу откровенно — мне как-то даже совестно, неловко о них думать. Насколько они далеки от того, чем должны были бы быть! Но то, что у Вас хотя бы отдельные строки удержались в памяти, наводит меня на мысль, что, может быть, кое-что в них и попало. Должен Вам признаться «с глазу на глаз», что я не очень люблю стихи Г. Иванова. Конечно, они гораздо лучше, удачнее, полнее моих. Но мне в них не нравится ирония и «анекдотическое» сцепление слов. «Служенье муз не терпит суеты»[157]: вечный закон, а он против него как-то прегрешил (Мандельштам — нет).
Читали Вы Пастернака? Мне надоела вся шумиха вокруг, а самый роман я читаю (в «Н<овом> р<усском> с<лове>»[158]) с двойным чувством: внутренне — многое хорошо, внешне, именно как роман, — на 3 с плюсом или скорей с минусом. Разгадка, мне кажется, в том, что Пастернак более талантлив, чем умен — помимо того, что «Войну и мир» ему писать не следовало. Повесть ему, вероятно, удалась бы.
Ну, это все пустяки, литература. Я очень рад, что Иваск остался на своем посту. Но где «Опыты», обещанные на сентябрь?
Как Вам вообще живется в Мюнхене? Слышал, что к Вам перебирается Варшавский, мой большой друг, но едва ли Вашего склада, т. е. не для Вас (как и не для Иваска, с которым что-то у него не совсем клеилось).
До свидания, дорогой Игорь Владимирович. Обратите внимание: у меня новый адрес, а Вы написали на прежний. Но через два дня я собираюсь в Париж (7, rue Fred<eric> Bastiat, Paris 8) на месяц, т<ак> что если соблаговолите написать, то туда. Я сейчас занят книгой о Маклакове[159], срочно: представьте, не так скучно, как я боялся, когда этот «заказ» взял!
Ваш Г. Адамович
19
3, Scarsdale Road Victoria Park Manchester
26/IV-59
Дорогой Игорь Владимирович
Спасибо за письмо и простите, что отвечаю с опозданием. Я только третьего дня вернулся в Манчестер, месяц провел в Париже, где — обычная суета.
Искренне рад, что статья моя в «Опытах»[160] пришлась Вам «по сердцу». Я писал ее внимательнее, чем обычно, и именно в расчете на Вас и людей Вашего склада, т. е. maximum 10–15 человек. В Париже она вызвала скорей недовольство, в частности, почему-то у Одоевцевой[161], да и не только у нее. Слова «ни одного срыва» — по Вашему адресу — вовсе не ошибка или любезность, как Вы предположили. Нет, меня это всегда удивляет в Ваших стихах: соединение точности с зыбкостью, т. е. точность в остроте, в оттенках, а не только в красках, что было бы легко. И еще: точность чувства, уловленного в 1/100 000 доле.
Как Вам нравятся «Опыты» вообще? Иваск совершенно прав о Пастернаке, хотя стихи о «баржах»[162], по-моему, как раз хорошие. В них есть пастернаковский подъем, пафос, неподдельный. Но что нельзя излагать слова Христа своим, притом декадентским стилем — святая истина. Вы пишете о стихах П<астернака> после Нобел<евской> премии[163]: это такая дрянь, что вероятно — подделка. Слишком топорная работа, — или он окончательно сдал и исписался.
Иваск сообщает мне, что М<ария> С<амойловна>, вероятно, будет издавать «Н<овый> журнал» вместо «Опытов»[164]. Очень будет жаль. «Н<овый> ж<урнал>», конечно, популярнее, шире, но это — сборники, альманахи, а в «Опыт<ах>» есть линия и лицо, и некое противостояние СССР, чего нет в «Н<овом> ж<урнале>». Конечно, надо бы «Опыты» — если бы они продолжались — оживить, т. е. убавить эстетизма и добавить какой-то современной идейности и беспокойства обо всем, что в мире творится. Беда лишь в том, что почти нет людей, некому писать (я бы добавил матерьяла по линии Степун — Варшавский и т. д.). Кстати, Агния Нагаго[165], хоть это и эстетизм, местами замечательна.
Я собираюсь быть в Мюнхене не в сентябре, а 6 июля, дня на два — на три. Будете ли Вы? У меня переписка по этому поводу с Бахрахом[166]. Надеюсь, Вы никуда еще не уедете на каникулы. Значит, до свидания, дорогой Игорь Владимирович, и даже a bientot![167]
Крепко жму руку. Как Ваше здоровье?
Ваш Г. Адамович
20
<июль 1959 г.>[168]
Дорогой Игорь Владимирович
Как живете? С удовольствием (и завистью) вспоминаю наши мюнхенские встречи и похождения. Конечно, разговоров о смысле жизни и поэзии было мало, но все подразумевается между словами. А в «между» попадает всегда больше, чем в «в».
Мюнхен мне вообще очень понравился, т. е. не город, а все. Буду искренне рад, если напишете. Крепко жму руку.
Ваш Г. Адамович
21
104, Ladybarn Road Manchester 14
17/XI-59
Дорогой Игорь Владимирович
Очень был рад, что написали. По-моему, Вы мне на мое давнее письмо не ответили, и я недоумевал, что с Вами. (Или я ошибаюсь? Точно не помню.)
Вижу по Вашим словам, а еще больше по тону письма, что живется Вам скорей грустно. Честно говоря, я это почувствовал уже в Мюнхене. Вы не для таких учреждений, не для такой публики созданы, — хотя ничего дурного ни в «учреждении», ни в «публике» нет. Но для всего такого надо быть Бахрахом, которого, кстати, я очень люблю: одного хлопнуть по плечу, другому рассказать анекдот, третьего обыграть в бридж и т. д. Бахрах тут как рыба в воде, а Вы на это абсолютно не способны, если же захочется себя насиловать и под обстановку подделаться, то будет еще хуже и мучительность подделки все почувствуют.
Ничего тут поправить нельзя: каждому свое. Простите, что я об этом вдруг распространился, тем более что Вы все это знаете, наверно, сами и лучше меня. Мой совет: не обращайте ни на что внимания, кроме того, что в Мюнхене можно жить, не думая, где взять денег. Я именно так живу в Манчестере, и у меня чувство, что живу я в богадельне.
О литературе — что же? Вашу цитату из Тютчева я знаю давно как «ахматовскую». Это совершенно верно. Насчет же Смоленского и Пастернака не стоит говорить, т. к. Смоленский при несомненном даровании никогда ничего не поймет из того, что понять надо. Одоевцева мне что-то пишет насчет того, что Вы будто бы считаете, что она о Вас злословит. А это неправда. И она просит Вам это передать. Не знаю, правда или неправда. Еще пишет мне Трубецкой (я его никогда не видел) и спрашивает: «Что Вам говорил обо мне Чиннов?» Почему он думает, что мы о нем с Вами говорили? Но письма его жалкие, ему явно плохо, или он хочет корреспондента разжалобить. Если бы я на него посмотрел, то, м. б., понял бы, а по письмам, не зная лично, судить трудно.
Ну вот — все. Не удивляйтесь, что пишу глупости. Вы ко мне, верно, достаточно привыкли. Диана Оцуп прислала мне его «Трех царей»[169]. Читали Вы это? Мне надо написать предисловие к его сборнику, который она издает[170], и это задача нелегкая, хотя он был поэт несомненный.
До свидания, дорогой Игорь Владимирович. «Раскачнитесь выше на качелях жизни», как писал мне когда-то Блок в единственном письме, которое я от него получил (и по глупости оставил в России). Но Блок советовал «раскачнуться», чтобы увидеть, что жизнь еще страшнее, чем мне тогда казалось, а Вам этого не надо.
Что делала Лида в Мюнхене — не знаю, и не знаю, устроилась ли. Думаю, что все-таки она Вам будет «компанией», если будет окончательно там. Только не для обозрения тех достопримечательностей, которыми мы любовались в мои два мюнхенских вечера.
Ваш Г. Адамович
P. S. Бахраха я люблю за то, что он человек легкий, никогда не утомляющий. С ним говорить, как толстой женщине — снять корсет. Кроме того, он человек верный, если только станет другом.
Это мой адрес не совсем верный. Лучше писать на университет (The University, Russian Department. — Manchester). А Вы написали на Scarsdale Road, где уже не живу![171]
22
30, Denison Road Victoria Park Manchester
13/II-60
Дорогой Игорь Владимирович
Искренне был рад Вашему письму, тем более что оно длинное. Спасибо. Почерк Ваш становится трудным, т<ак> что читал я письмо долго.
Начнем с Трубецкого. Ну что же с него спрашивать! По отношению к Вам он полон лучших чувств, хорошо хоть это. Мне он изредка пишет, и я — хоть никогда его не видел, — чувствую в каждой его фразе какое — то притворство, почти «жульничество»[172]. Но, м. б., и ошибаюсь. Он писал мне, например, что «живет только для поэзии, ни для чего другого». А я этому верю с трудом, сам не знаю почему. Но что он полудурак, в этом сомнения нет. Кстати, он писал об ивасковской брошюре о Вас[173], а Иваск мне ее прислать не удосужился. Очень жаль.
Название для вашей книжки. По существу, подошло бы — «Оттенки», но это дурно звучит, как-то по-дамски. Из других слов, Вами предложенных, я без колебаний выбрал бы «Противоречия». («Продолжения» или «Дополнения» — неплохо, но вызовет зубоскальство и насмешки, непременно.)[174]
Ремизов — «быть может», — нет, «может быть». Вы пишете о «таком писателе», т. е. с почтением. По-моему, он был скверный и лживый писатель, хотя и с проблесками, когда его что-то брало за горло. Никакого слуха ни к чему у него не было. Он мне когда-то и о «Слове о полку Иг<ореве>» говорил Бог знает что, а надо быть совсем бревном, чтобы не слышать за всей непонятной славянщиной «Слова», какая это прелесть. Когда Ремизова чествовали «Опыты», я чуть не поругался с Иваском — именно из-за лживости Ремизова и лживого ореола, который его окружает.
Кленовский, которого я назвал «взыскательным мастером». Ну что же — остаюсь при своем мнении, что он — мастер, хоть и по старинке. Он — вроде Маковского, но лучше. А срывы у него есть, как у всех. Почему «Адамович не должен употреблять выражение взыскательный» — не понимаю. Слово как слово. У меня, впрочем, всегда чувство (особенно в стихах), что по линии subtilite[175] мне за Вами не угнаться, и иногда я Вас из-за этого не понимаю. Вот лишнее доказательство этого.
«Лолита». Я еле ее дочитал, так мне было скучно. Блестяще и совсем ни к чему. И какой вздор, с эпатажем учености, написала о Набокове Берберова в «Н<овом> журнале»![176] Но если говорить о таланте «изображений и повествования», то у Набокова его больше, и даже бесконечно больше, чем в «Живаго», который уже начинает водворяться на свое законное, средне-декадентское, — хоть и не без трогательности, — место. Мне лично «Живаго» интереснее, но как писатель Набоков головой выше.
Пьерафитта[177] не читал, но хочу прочесть, впрочем, по соображениям внелитературным. А «Мосты» хоть и получил, но еще не раскрыл, т<ак> что ответить ничего не могу. Я в переписке с Ген<надием> Андреевым (Хомяковым)[178], писания которого мне нравятся.
Ну вот — все литература. А «за жизнь» — ничего. Когда-нибудь в другой раз. Как Ваше здоровье, как Вам в Мюнхене «живется и работается»? Вы, кажется, теперь в том отделе, где Бахрах, — как у Вас с ним отношения? До свидания, дорогой Игорь Владимирович. Спасибо за память. От души желаю Вам всего, что нужно.
Ваш Г. Адамович
23
30, Denison Road Victoria Park Manchester
30/IV-1960
Дорогой Игорь Владимирович
Спасибо за письмо.
Но начну с возражения: я Вам написал (по Вашей цитате из моего письма) что «по части subtilite мне за Вами не угнаться». А Вы приняли это за «шпильку», и я Вас будто бы «кольнул»! Честное слово, не собирался и не думал колоть! Это чистейшая правда, и написал я то, что чувствую, без малейших других желаний или настроений. Много у меня грехов и слабостей, но к «шпилькам» я, право, не склонен.
Очевидно, я немножко оглох к смыслу и звуку фраз. Вот Варшавский пишет мне, например, по поводу моей книги о Маклакове и некоторых выражений в ней: «Толстой так бы не написал». А по-моему — выражения приемлемые, ну а за Толстым мне действительно «не угнаться», и я не люблю стилистического «толстовства», т. е. его нагромождений без его силы. Предпочитаю в таком случае Алданова, коим меня Володя В<аршавский> и попрекает. Кстати, Алданов — предмет моего вечного расхождения со всеми литературными сливками, и я остаюсь при своем, твердо. Кое в чем Вы (т. е. Вы все) правы, но мне дорого у Алд<анова> анти-жульничество, которого Вы (опять все, все) не хотите оценить. Но все это — суета сует.
Вот меньше «суета» — то, что Вы пишете о Мюнхене, о себе и прочем. Я догадываюсь, читая между строк, — если читаю верно. Червинская немножко испортилась во всех смыслах, но я думаю, Вы могли бы с ней все-таки подружиться. Что ее тянет к местному бомонду и что она считает себя и держит ведеттой, не сомневаюсь. Но за этим есть и другое. А с Бахрахом у Вас дружба едва ли возможна, хотя и за его жизненным стилем, легкостью, бойкостью, ироничностью тоже есть другое. Но до этого «другого» труднее добраться, чем до Лидиного. Вот, кстати, Толстой: есть в «Воскресении» начало какой-то главы, что люди, как реки, т. е. то широкие, то узкие, то быстрые, то тихие[179]. Это очень верно и ко всем применимо. Впрочем, Вы лично — меньше «река», чем большинство людей.
В Мюнхен я едва ли попаду. В сущности, и незачем, — если в деловом смысле. Но у меня осталось от Мюнхена хорошее воспоминание.
Все-таки пишу «до свидания», дорогой Игорь Владимирович. Шлю очень искренне самые лучшие пожелания— и верьте, пожалуйста, что кроме самых дружеских чувств (литературно и человечески) ничего к Вам не испытываю и испытать не способен: это еще — по поводу предположенных Вами «шпилек». Даже в мелочах.
Ваш Г. Адамович
24
7, Fred<еric> Bastiat Paris 8
18/VI-1960
Дорогой Игорь Владимирович
Мне нравится «Кардиограмма» (лучше бы в единственном числе), но если это есть у Елагина[180], это — его собственность, т. к. название слишком лично и оригинально.
Ни «Линии», ни «Варианты» восхищения моего не вызывают. В сущности, и то и другое — не более чем корректный отказ от названия, вроде как «Стихи». Но уж если выбирать, предпочитаю «Линии». При сдержанности и «тихости» Ваших стихов не следовало бы им дать название иного тона, т. е. громче, резче? Это мне сейчас пришло в голову. И напрасно Вы боитесь намека на сердце (в «Кардиограмме»). У вас так мало таких намеков, что один-два скорей были бы уместны, чем помешали бы, — тем более что медицина в данном случае сводит чувствительность на нет. Ну, не знаю. Но медицина или геометрия Вам были бы к лицу, только что-нибудь сложнее, чем «линии», и если геометрия, то с душком Лобачевского.
Здесь Иваск, как всегда, милый и для меня — «душка». Но я неожиданно болен, и мне трудно с ним общаться. Завтра должен с ним завтракать, но не уверен, что могу пойти. Здесь я — до 28 июня, потом дней 10 — Венеция и вообще Италия[181], а с 10 июля — Ницца, — как обычно (4, av<enue> Emilia, с/о Heyligers, Nice). Буду искренне рад, если напишете. Шлю всякие — правда, «лучшие», как всегда пишет Зайцев, — чувства.
Ваш Г. Адамович
25
30, Denison Road Victoria Park Manchester
3/III-1961
Дорогой Игорь Владимирович
Писем от Вас не было давно — с целый год! На Scarsdale Road я не живу тоже давно, — не с год, а с целых два! Самый мой верный и постоянный адрес — 7, rue Fred<еric> Bastiat, Paris 8, т. к. где бы я ни был, оттуда мне письмо перешлют. Еще — Манчестерский университет, но т. к. я к концу учебного года кончаю здесь свое поприще, то в смысле верности этот адрес верен только до июня.
Очень жалею, что длинное Ваше письмо пропало (и пропало бесследно!). Письма авторов о самом себе — самые интересные, и, в сущности, было бы правильно, если бы авторы о самих себе писали и критические статьи. «Знает кошка, чье мясо съела», и знает автор о себе больше, чем все критики вместе взятые[182].
Может быть, соберетесь и восстановите то, что писали?
Альманах Гринберга выходит будто бы весной. Он меня торопил, даже не без истерики, а теперь обещал корректуру и ее не шлет: значит, особой спешки нет![183] Вы правы, что рецензии в книге или журнале в сто раз важнее газетной — из-за газетной эфемерности: прочтут — и на другой же день забудут. (Т. е. правы, если из-за Гринберга и опоздания огорчаетесь, — хотя все суета сует, и в конце концов репутации создаются сами собой, без влияния критики.)
Поделиться книгой: