Помоги проекту - поделись книгой:
6
104, Ladybarn Road Manchester 14
12/V-54
Дорогой Игорь Владимирович
Простите, я виноват перед Вами, не ответил на Ваше «Христос Воскресе», а теперь отвечать «Воистину» поздновато!
И на письмо еще не ответил, и, наверно, Вы не помните, о чем писали. Спорить о том, что «дремать о чем-либо» нельзя — не буду. Вы правы. Но «дрема» о чем-либо — по-моему, можно. (По аналогии, «нельзя спать о», но есть «сон о»). А вообще-то я поклонник правила Столыпина, которого однажды кто-то поправил в Гос<ударственной> думе: «мой язык, как хочу, так и говорю»[63].
Насчет ивасковской антологии: я как раз собираюсь о ней написать в «Н<овом> р<усском> с<лове>», но не о всей, а о «новых голосах»[64], т. е. о ди-пи. По-моему, самый своеобразный и, м. б., талантливый из них — Марков. Мне что-то о нем Иваск писал, но я не помню что, хорошее или плохое, и еще о ком-то писал, но забыл о ком. Елагин[65], конечно, не бездарен, но… писать Вам о нем нечего, сами все понимаете. Г. Иванов говорил мне, что очень хорош Моршен[66], но я этого не нахожу. А вообще-то у них всех общий недостаток — развязность, вернее, почти у всех. Анстей[67], например: сплошной ужас.
Вы мне сообщили, что «Опыты» кончились. Я написал Гринбергу — вопрос и сожаление, если это действительно так. Получил от него пространное заверение, что это клевета, происки врагов, а «Опыты» вечны. Tant mieux[68].
Кстати, третий номер лучше предыдущих. Вейдле[69] хорошо написал о Бунине[70], а Варшавский[71] меня всегда трогает своим простодушием, беспомощностью и отсутствием всякой лжи. Набоков[72] в сто раз даровитее, но его нельзя читать после Варшавского, «воняет литературой» с первой фразы. Кстати о фразах: если номер может быть одной фразой испорчен, то это случилось с последней фразой Анненкова[73] в статье о Есенине[74]. Моветон самый явный. Я не против девушек, но против того, чтобы так о них писать.
До свидания. Был в Париже на Пасхе. По-прежнему, если бы не Неточкин салон[75], Парижа бы не было. Вы спрашиваете, скучаю ли я в Манчестере. Нет, я Вам говорил уже: «пора подумать о душе», а здесь это самая подходящая ситуация.
Да, насчет Вашего «зоотехника»[76]. Простите за откровенность: мне он не нравится совсем. Я слишком люблю то, что Вы пишете, чтобы мне не было жаль, что Вы пишете и такое. Не сердитесь.
Было бы глупо, если бы я Вам написал: «ах, как хорошо».
Ваш Г. А.
7
7, rue Frederic Bastiat
30/XII-54
Дорогой Игорь Владимирович
Спасибо за память и пожелания к Новому году. Шлю и Вам лучшие пожелания, очень искренне! Но тут же цитирую Анненского:
Этого быть не может,
Это подлог…[77]
Не может быть, чтобы я Вам не ответил!
Не помню точно, когда Вы мне писали и о чем, но ответил бы я Вам наверно! В Париже я уже дней десять. Буду здесь до 15-го. Насчет Маркова: кое-что у него верно, но каким суконным языком статья написана![78] О Забежинском[79] же не стоит говорить, это сверх-«фармацевт», как выражались в «Бродяч<ей> собаке». Вообще, сколько развелось нечисти, и откуда она повылазила?!
До свидания. Очень жаль, что не приедете в Париж. Впрочем, даже и салон Неточки медленно гаснет, последний оплот русской литературы.
Ваш Г. А.
Как Вы странно стали писать свою фамилию![80]
8
104, Ladybarn Road Manchester 14
26/II-55
Дорогой Игорь Владимирович
Спасибо, что вспомнили и написали. Кто перед кем повинен в молчании — так мы и не выяснили. Выяснит «будущий историк».
Пишу коротко, ибо одолевают немощи, очевидно старческие. Был грипп, а теперь болят глаза и что-то не проходят! В Париже все взволнованы смертями. Целый ряд. Умер Ставров, теперь Кнут[81] и много других. Еще взволновал инцидент Бунин — Федин[82], о котором Вы, конечно, знаете. Суета сует (не смерть, а Федин, поддержанный «Русск<ой> мыслью»).
«Нов<ый> журнал» я видел, но только просмотрел. Кантор[83] негодует на статью Ульянова[84]: будто бы все не точно. Но я не читал, не имею мнения. А стихи Волошина[85] читать пробовал, но бросил, и не из-за глаз, а потому что такая это пустая риторика, что читать не стоит. По-моему, Волошин — проба и испытание: кто его любит, тот ничего в стихах не понимает. Брюсов в сравнении с ним — ангел и душка.
Очень рад, что Вы ведете светскую жизнь, с приемами при участии Степуна. (Кстати, он замечательно талантливый человек, при всей склонности к цветистой болтовне.)
До свидания.
Отчего не прислали стихов? La main.
Ваш Г. Адамович
9
104, Ladybarn Road Manchester 14
4/V-55
Дорогой Игорь Владимирович
Я получил вчера Ваше письмо. Вижу — толстое, и подумал: Чиннов прислал стихи. А потом был разочарован — стихов не оказалось! Все же спасибо, хотя за стихи было бы и «спасибо» больше.
О моем стихотворении в «Опытах»[86]. Я почти не сомневался, что оно Вам не понравится. Мне хотелось написать стихи, pour ainsi dire[87], «в полный голос», и, проверяя его на слух, мне казалось, что оно звучит верно. М. б., я и ошибся, со стороны виднее. Кое-что сдерживающее, «притухающее» я в него ввел — напр<имер>, короткие строчки, обрывающие размер. Или «близость моря» — вместо какого-нибудь роскошного эпитета о море. Но, м. б., оно вышло все-таки чересчур громким и пышным, без поддержки изнутри. Мне казалось, что поддержка есть и соответствие внешнего внутреннему тоже, значит, есть. И я был рад одобрению Иваска, который к пышностям пустым склонности не имеет. Но я вполне допускаю, что Вы правы.
В «Опытах», действительно, самое скверное — обложка. Черт знает что, прейскурант какой-то, да и то захудалый! Но взгляните, «чьей работы»[88] — и умолкните.
Марков тоже мне не нравится, кроме нескольких отдельных строк[89]. На Хлебникова не похоже ничуть, вопреки Иваску. Самое утомительное — трехстопный ямб, как трещотка, ни на секунду не смолкающий! У Некрасова это удалось, да и то еле-еле («Кому на Руси…»). Но тут под конец — нет сил читать. Гершельман[90] был бы очень интересен, если бы не безапелляционно-афористическая форма в области, где никто ничего не знает и где даже при личном знании (хотя бы воображаемом) нужно сочувствие к «стенке», о которую бьются другие. Но в общем — конечно, я тоже его напечатал бы, будь я редактором. А письма Галя[91] — наверно, без минуты сомнений! Ничего замечательного в этих письмах нет, но тон — замечателен, да и в стихах «что-то» есть.
Кстати, Иваск мне писал, что его заподозрили, что это он сам все сочинил и сам себе написал письма. Это, конечно, чушь, но действительно Галь сродни Иваску, как, впрочем, весь журнал в целом на редактора своего похож. Это большой комплимент редактору, и по сравнению с «Нов<ым> журналом» это достоинство «Опытов», хотя они и жиже. «Н<овый> ж<урнал>» — сплошной разнобой, а тут есть «лицо».
Ваши стихи я люблю все и всегда. По душе мне и эти[92]. Но ломка размера во втором — меня не убедила в ее необходимости, как и отдельные мелочи: «что» вместо «который» при столь чистой и отчетливой выделке вообще. Кроме того, если мои стихи грешат некоторой оперностью и неудавшимся стремлением «взять за жабры», Ваше второе грешит грехом другой крайности — пассивностью, в каждом слове и особенно к концу («забыл?» — «ну а мне-то что?» в переводе на язык грубой, но законной реакции в ответ). Первое, по-моему, от этого свободно. Но оба — оставив придирки — очень Ваши и «очень прелестны», как говорят здешние мои студенты.
«Нового журнала» — № 40 — я еще не видел. Насчет стихов Одоевцевой[93] — согласен, не читая их: они всегда — вроде сбитых сливок, но я очень люблю сбитые сливки. Кстати, я сижу над рукописью Лиды Червинской[94], которую вопреки ее воле надо бы сократить, чтобы хватило денег на издание. Человечески это много дальше и глубже Одоевцевой, а литературно не знаю. У Лиды все недописано или почти все. Вы должны это чувствовать лучше кого другого. Штейгер был, пожалуй, беднее ее, а стихи его лучше. Но это, ради Бога, — entre nous: Лида — сверх-мимоза, да и в сверх-несчастьях, всяких. Не хочу, чтобы до нее дошли сомнения в ее стихах.
До свидания. Спасибо, что вспомнили. Сочувствую тому, что Вы так заняты. Чем больше я живу, тем больше соглашаюсь с Уайльдом, что «человек создан для праздности». Всегда рад Вашему письму, а со стихами — вдвойне.
Ваш Г. Адамович
P. S. Да, насчет съезда[95] — чуть не забыл! Вы пишете, что Вейдле сказал, будто я отказался «из-за “Русск<их> новостей”». Пожалуйста, объясните Вейдле, как обстоит дело.
О «Русс<ких> нов<остях»> я не думал и не вспоминал. В январе, когда я был в Париже, о съезде я слышал со всех сторон. Слышал и то, что «первое приглашение получил Смоленский»[96]. Против Смоленского я решительно ничего не имею, но согласитесь — «первое приглашение Смол<енско>му» дает отпечаток всему предприятию. Меня никто никуда не приглашал, — кроме разговоров Г. Иванова. В марте в Манчестере я получил приглашение прибыть («с оплачен<ными> расходами») на предварительное совещание 18 марта, — начинавшееся так: «Вы, вероятно, слышали от Г. Иванова о предстоящем съезде…» Если бы устроители действительно желали моего участья в съезде, я слышал бы о нем прежде всего от них! Форма приглашения мне показалась по меньшей мере странной. Я ответил двумя строками: занят, благодарю за внимание, но приехать не могу. Это, кстати, совершенная правда: действительно, я не мог приехать в марте, даже если бы хотел. На этом мои отношения с устроителями съезда — Зайцев, Набоков, Пас, подписавшие письмо, — кончились. Я не отказывался от участия в съезде прежде всего потому, что меня звали лишь на предварительное совещание. Прежде отказа или согласия я должен был бы знать, что это будет за съезд — и кто в нем участвует. Должен, однако, признаться, что то, что я по этому поводу знаю, энтузиазма во мне не возбуждает ни с какой точки зрения. В Париже — когда я был на Пасху — о съезде хлопочет и что-то болтает Маковский. Он мне тоже объяснил мой «отказ» доводами политическими. Очевидно, другие лучше меня знают, чем я сам.
В сущности, я думаю, что вся эта затея в конце концов провалится. А если какие-нибудь старцы будут что-то шамкать, как Зайцев, или блистать, как Сперанский[97], то кроме позора ничего не получится. Кстати, Иваск пишет, что Ремизов в ответ на просьбу написать «скрипт» — о которых Вы, конечно, знаете, — сообщил, что он — «не Гоголь». Слава Богу, что он «не Гоголь», и Зайцев тоже, а то принялись бы писать! Да, вот еще забыл: напрасно Вы напали на Бунина за слова о Пушкине[98]. Он это не писал, а говорил, правда, не один раз: но мало ли как человек говорит! Он Пушкина никак не обижал, он его боготворил, а «забил бы» сказал так, первое пришедшее в голову слово. Хорошо еще, что не сказал «переплюнул бы», — но на это у него хватило бы словесного вкуса. Беда только в том, что это неверно и, по-моему, никогда в стихах Лермонтов Пушкина не забил бы.
Ну, довольно. Вы, вероятно, устали читать, а я, кажется, становлюсь графоманом.
Ваш Г. А.
10
104, Ladybarn Road Manchester 14
29/V-55
Дорогой Игорь Владимирович
Хотел ответить Вам сразу — на ваши мысли о поэзии, о «парижском» ее ключе, о писании в «полный голос» — но вовремя не собрался, а теперь поздно, да и пыл мой остыл.
В общем, я никак с Вами не согласен, и поверьте, говоря это, я не собираюсь опять защищать свое стихотворение в «Опытах»[99] (кстати, только что прочел Аронсона[100]: он с Вами сошелся, а если две крайности сходятся, то едва ли оба не правы!). Но главное в стихах, по-моему, — не приглушенность тона, а непринужденность его, отсутствие позы и выдумки. Кроме того, — дать выход лучшему или самому живому, что в тебе есть. «Полный голос» этому не противоречит, скорей наоборот — но, конечно, сопряжен с опасностями и иллюзиями на свой счет. Но и в Вашем идеале есть опасность манерности, менее заметная, но не менее скверная, и, кстати, в нашей «ноте» многих погубившая. Из парижан один Ладинский, в сущности, имел смелость держаться, как ему свойственно, — т. е. немножко дубиной, — а остальные почти все подделывались под всякие неземные утонченности (еще исключение: Гингер). И «последняя лесть…»[101] — по Евангелию. В поэзии главная забота, сущность сущности ее — не литературная, а жизненная, и только при некотором пренебрежении к литературе она — эта литература — и не превращается в пошлость и чушь. Простите за прописи.
А вот по поводу непринужденности. Сейчас всячески раздувают Есенина, поэта маленького и вялого. Но у Есенина действительно есть одно удивительное свойство, за которое многое ему простится: он ничего не выдумывает (в лучших своих, поздних вещах, не в такой ерунде, как «Пугачев» и проч.), он абсолютно естественен, а-литературен (не «анти», а «а»). Со времен Пушкина он в этом смысле единственный. Даже у Блока, который во всех смыслах больше Ес<енина>, по сравнению с ним много типографской краски и готовых слов, а о других нечего и говорить.
Пушкин тоже был свободен (особенно в «Онегине»), и за это ему тоже много простится. Я не очень люблю «Пир во время чумы», которого — т. е. «деву-розу» — Ходас<евич> считал вершиной русской поэзии[102]. Конечно, это вершина. Но при этом методе подъема к вершине легче взлетать под небеса, чем при том, какой бывал у Пушкина в другие минуты. Он тогда поднимался, м. б., и ниже, но без риска упасть и разбиться.
Ну, довольно. Нет, чем больше думаю, тем меньше с вами соглашаюсь и никакого спасения в хождении по поэзии в мягких туфлях, т. е. без шума, не вижу. Нужен риск, хотя вовсе не в том смысле, о котором я только что упомянул.
Нельзя прятаться в приемы и стилистические увертки, а если в тебе ничего нет, то и в стихах твоих ничего не будет. Все остальное — жульничество.
Кстати, о раздуваемых сейчас поэтах. Ну, Гумилев — еще туда-сюда, он все-таки поэт, хотя бы в проекции. Но Волошин! Так ведь можно договориться до того, что и… нет, хотел назвать имя, но Вы сплетник, и поэтому умолкаю, наученный горьким опытом! Или Клюев, который не Волошин, конечно, но из которого сделали Гомера, а он весь фальшив так, что от одной строчки его ухо раздирает (есть у него и оч<ень> хорошие стихи — помните ли Вы в «Аполлоне»: «Как во нашей ли деревне…»[103]. Стиль russe невозможен, но напев удивительный).
Спасибо за присланные стихи. Первое — «не в России, так в Германии»[104] — un petit chef d’oeuvre[105] законченности и точности: лучшие слова в лучшем порядке. Другие сравнительно сними зыбки, а про Христа[106] — меня удивило. Вы в нем нажали педаль как будто для того, чтобы заглушить собственное свое смущение. «Вы пугаете», а никому «не страшно»[107]: не совсем то, но почти. Вообще, о Христе, по-моему, лучше не писать, — во всей нашей поэзии один только раз упоминание это было не всуе: «Удрученный ношей крестной…»[108] (Это было бы для меня чудо из чудес поэзии, если бы выбросить никчемную вторую строфу.) Иначе выходит Мережковский. А вообще о Ваших стихах, вполне откровенно и с самой искренней любовью к ним: чего им недостает? Когда-то я получил письмо от Блока, единственный раз, длинное, и по глупости оставил его в Петербурге. Помню одну из последних фраз: «раскачнитесь выше на качелях жизни…»[109] Вот это бы мне и хотелось Вам сказать, хотя бы я выразился и иначе. Попробуйте полный голос, забудьте все, что Вас останавливает. Стихи должны «брать за жабры», иначе это безделушки для дамской гостиной. У вас все есть, кроме этого — и этого Вы должны бы достичь, чтобы стать тем, что Вам назначено. У Штейгера это есть, а всего другого меньше, чем у Вас, и худшего качества. Я всегда мысленно переделываю Пушкина: «учитесь жертвовать собой»[110], а не «властвовать». Простите за непрошеные наставления: по старости лет!
Ваш Г. Адамович
11
7, rue Frederic Bastiat Paris 8-е
1/I-56
Дорогой Игорь Владимирович
С Новым годом! — хотя бы только в ответ на Ваше письмо. Но от души желаю Вам всего, что в жизни Вам надо. Спасибо за память. Знаю по опыту, что если начать выяснять, отчего переписка оборвалась, — вина окажется моя. Значит — простите. Письмо в Ниццу я получил, — неужели не ответил?! А другого, на rue Barruel, не получал, — что и понятно, ибо даже не знаю, что это за улица и где она.
Вижу, что Вы «перегружены» работой. Думаю, что это хорошо в смысле денежном, но уверен, что плохо в другом смысле, в сущности, много более верном.
Я привык получать от Вас письма со стихами, а тут даже и стихов нет! Между тем в Вас есть что-то профессионально-поэтическое (Пушкин), а не любительски-случайное (Лермонтов) — значит, это работа над всякой чепухой мешает! Простите за «чепуху» — но в душе, я думаю, Вы со мной согласны, хотя и делаете по видимости великое историческое дело.
Очень рад, если «Один<очество> и свобода» не совсем Вам не понравилась. Книга писана наспех, по вине издательства. Многое там — мозаика из прежних статей[111], кое-что — газетная болтовня. Еще плохо в ней то, что об одних написано то, что я действительно о них думаю (Гиппиус, Набоков), а о других — не совсем то. О Бунине, например, я многого не сказал, но сказать надо было бы — и получился восторг, которого я не испытываю полностью. Вообще, книга только на 1/2 — «моя», и даже меньше. Если бы я мог издать то, что хочу, то издал бы — даже из старого — совсем не то. Кстати, по-моему — лучшая статья о Гиппиус, а Маковский и даже Иваск считают, что я ее «недооценил».
В Париже я кружусь в вихре света. Был у Гингеров на докладе Оцупа о гибели поэзии или о чем-то вроде[112]. Было это зрелище довольно «пронзительное» — по смешению умственной беспомощности, гордости, старости с трясущимися руками и обилию метафизического тумана.
Если Вы видите «Н<овое> р<усское> слово», то видели и перебранку Кускова — Слоним и Яновский[113]. В результате Яновский гонит Варшавского с квартиры за то, что он не считает Слонима окончательным подлецом.
Здешняя сенсация — переход «Русск<ой> мысли» с рельс черносотенных на милюковско-демократические[114]. Но, несмотря на мольбы редактора Водова[115], демократы колеблются — идти или не идти?
Как видите, голова моя занята толчеей, а не смыслом жизни и творчества, как у Оцупа. До свидания.
Поделиться книгой: