Помоги проекту - поделись книгой:
«Жаль, что Вы далеко»: Письма Г.В. Адамовича И.В. Чиннову (1952–1972)
Составление, предисловие и примечания О. А. Коростелев
От «парижской ноты» остались стихи монпарнасских поэтов, статьи Адамовича и относительно мало других свидетельств, в частности переписки. Приверженцы «ноты» не слишком внимательно относились к собственным архивам, и бумаги их сохранились очень фрагментарно. Адамович чаще всего уничтожал пришедшие к нему письма вскоре после прочтения. Очень немногое осталось и от архивов Георгия Иванова, Одоевцевой, Оцупа.
Из переписки их между собой уцелела лишь малая часть. Две опубликованные подборки — 58 писем Адамовича к Одоевцевой и Георгию Иванову середины 1950-х[1] и 40 писем к Одоевцевой более позднего периода[2] — это на сегодняшний день почти все, чем мы располагаем из крупных корпусов. Известны также несколько писем Адамовича к Оцупу, до сих пор не опубликованных.
Еще меньше сохранилось от переписки Адамовича с эмигрантскими литераторами младшего поколения, сторонниками и единомышленниками «ноты». Из писем А.С. Штейгера Адамовичу до нас дошло только два, 1942–1943 гг., оба недавно опубликованы[3]. Из писем Адамовича Ю. Фельзену тоже два, за 1939–1940 гг.[4] B.C. Яновский сохранил 21 письмо Адамовича, из них опубликованы 12[5]. Бережно собирала письма мэтра лишь Л.Д. Червинская, стараниями которой в Бахметевском архиве русской, восточноевропейской истории и культуры создан фонд Адамовича, преимущественно из писем к Червинской и состоящий. Из них пока что опубликованы 22 письма периода 1952–1955 гг.[6] (всего сохранилось 97 писем Адамовича к Червинской).
Существенна также переписка Адамовича с Иваском, сохранившаяся наиболее полно, но опубликованная лишь частично[7]. В своей поэтической практике Иваск довольно редко придерживался неписаных заповедей «ноты», но как критик установки «ноты», равно как и литературные пристрастия Адамовича вообще, чаще всего разделял и на протяжении всей своей жизни приветствовал.
Внушительный корпус писем к Чиннову является еще одним весьма ценным источником для истории «парижской ноты» и эмигрантской литературы в целом.
Игоря Владимировича Чиннова (1909–1996) нет необходимости представлять современному читателю, имя его на слуху, регулярно выходят книги, защищаются диссертации о нем. Наиболее обстоятельно его биография и творчество представлены в двух недавних изданиях: Чиннов И.В. Собр. соч.: В 2 т. / Сост., подгот. текста, коммент. О. Кузнецовой, А. Богословского. М.: Согласие, 2000–2002; Письма запрещенных людей: Литература и жизнь эмиграции. 1950-1980-е годы: По материалам архива И.В. Чиннова / Сост. О.Ф. Кузнецова. М.: ИМЛИ РАН, 2003.
Письма Адамовича Чиннову — это, в сущности, письма отца-основателя «парижской ноты» ее племяннику. Чиннов был адептом «ноты» лишь в самый ранний, парижский период. Перебравшись в Германию, на радиостанцию «Освобождение» (позже — «Свобода»), а затем уехав в США, он все чаще уходил от поэтики «ноты» в рискованные эксперименты. См. об этом в упомянутых выше книгах, а также в других работах о Чиннове[8].
Со второй половины 1960-х гг. в письмах Адамовича появляются нотки несогласия с устремлениями Чиннова, и он деликатно, но настойчиво пишет о своем устойчивом неприятии новаторства ради новаторства. Чиннов же чем дальше, тем больше продолжает экспериментировать, все отдаляясь от поэтики «парижской ноты». Адамович, продолжая высоко оценивать его как поэта и «мэтра», все чаще хвалит его «вообще», все реже отмечает у него целые понравившиеся стихотворения, предпочитая говорить об отдельных строчках.
Для Чиннова годы переписки — начало нового периода в жизни и творчестве, а для Адамовича — своего рода подведение итогов, завершающая глава недолгой истории «парижской ноты».
Часть писем Адамовича к Чиннову ранее публиковалась. В 1989 г. М. Миллер напечатала 12 писем 1953–1965 гг. (в нашей нумерации 4, 6, 9, 12, 15, 17, 19, 23, 27, 30, 35, 37)[9]. Письма для этой подборки предоставил сам Чиннов, ориентируясь на «широкого читателя»: никак не оговорив своих действий, он изъял из писем большие куски, публикация которых в то время показалась ему нескромной, в ряде случаев вместо фамилий проставил лишь первые буквы, некоторые письма составил из понравившихся ему фрагментов писем разных лет. Позже в том же издании были опубликованы еще два письма (в нашей нумерации 2 и 22). Совсем недавно 11 писем (в нашей нумерации 1,2, 10,15, 22,35,37,43,45,47,58) опубликовала О.Ф. Кузнецова[10].
Ниже публикуется по оригиналам весь корпус писем, сохранившихся в архиве И.В. Чиннова (ОР ИМЛИ. Ф. 614. Оп. 3). Из ответных писем в бумагах Адамовича сохранились лишь три послания (НИОР РГБ. Ф. 754. К. 4. Ед. хр. 15. Л. 1-17). Тексты их любезно предоставлены А.И. Серковым и приводятся в примечаниях к соответствующим письмам Адамовича.
При подготовке писем к печати учтены примечания О.Ф. Кузнецовой, М. Миллер. Пользуясь случаем, хотелось бы поблагодарить О.Ф. Кузнецову за любезно предоставленную возможность ознакомиться с письмами Чиннова и разрешение опубликовать их, а также А.А. Коростелева за помощь в подготовке писем к публикации.
1
с/о Mrs Davies 104, Ladybarn Road Manchester 14
9/III <19>52
Дорогой Игорь Владимирович!
Спасибо за письмо и за стихи. Стихи tres Tchinnov[11], и потому мне по душе, — а рифмы там на один раз годятся, и даже приятно удивляют, но едва ли Вы рассчитываете на повторение такого новшества, правда? Это вроде галстуха, который можно надеть только раз в год, — бывают такие.
Завтра пошлю статью о стихах вообще и о вас в частности в «Н<овое> р<усское> с<лово>»[12]. Сегодня написал половину, завтра утром допишу. Но это общий и короткий «взгляд и нечто», как только и можно в газете. Я от Вас как-то дернулся в сторону Маяковского[13], и хочу Вами его посрамить, хотя и признаю все его таланты. Пока на этом остановился, но перейду опять к Вам.
До свидания, надеюсь довольно скорого.
Как терапиано-румановский журнал?[14]
Ваш Г. Адамович
P. S. Некоторые студенты здесь заинтересованы русским лагерем, где Вы были[15] и где, кажется, были англичане для практики в языке. Где, куда надо обращаться? Будете ли Вы там снова?
2
104, Ladybarn Road Manchester 14
15/II <19>53
Дорогой Игорь Владимирович!
Спасибо за письмо и за стихи. О стихах потом, а сначала кое-что в ответ. Меня очень удивило, что Вы пишете о «проблематике» и Достоевском. Я как раз, за неделю до того, писал для «Опытов» разные размышления, и как раз на эту тему[16]. Он действительно напитал очень многих, но я — признаюсь — все меньше и меньше гутирую[17] эту пищу, да и его самого. Я ему не верю, и мне кажется, что он un auteur curieux[18], в самом высоком смысле, но все-таки только curieux[19]. А о Комаровском, которого плохо помню, вспоминаю, что Гумилев перед самой смертью решил, что это великий поэт, в пику Анненскому, в котором разочаровался[20].
Но, вероятно, это была его очередная блажь. О советских поэтах что же говорить! Они не могут быть поэтами, по крайней мере в печати. По-моему, самый талантливый человек там Сельвинский (если не считать Пастернака), у него есть замечательные строки, и, вероятно, было бы больше, чем строки, если бы это было возможно. Твардовский все-таки на границе каких-то песенок и фельетонов, а Прокофьев мне всегда казался дубиной, но я не ручаюсь за это мнение, и, вероятно, Вы у него нашли что-то, чего я не заметил. Алигер бывает, в женской тональности, очень хороша, но тоже была, а не есть. Еще, конечно, есть многие. Но ни о них, ни их нельзя судить.
Ваши стихи очень хорошие. Особенно «Смутный сумрак»[21], почти сонет, что дает ему особую прелесть. В форме сонета есть что-то гениальноверно найденное, и напрасно русские поэты им пренебрегали. А соединение чинновски-дребезжащих и обманчиво-расстроенных струн с этой формой, хоть Вами и не соблюдаемой, особенно меня задело. Вообще, что мне у Вас нравится, это обманчивая простота и вид мирно спящей кошки, которая вдруг прыгает тигром. Простите, если все это туманно, но и самая мысль моя туманна, и это даже не мысль, а впечатление. Очень хорошо — и неожиданно — хлеб и вино, т. е. евангельская скудость и величье, которую Вы, будто стыдясь, пригрели под конец «розовеющими дровами», образом капризным и неврастеническим[22]. Ну, я лучше кончу, п<отому> что сегодня у меня очевидно в голове туман. В общем, искренно и «не без зависти» — все хорошо, все очень по-своему, и спасибо, что прислали.
Ваш Г. Адамович
Иваск пишет мне, что не знает стихов Брюсова «Цветок засохший, душа моя». Это мои любимые брюсовские стихи, но я боюсь ошибиться, если напишу по памяти. Перепишите ему их откуда-нибудь. Это, конечно, не Блок по звуку и непосредственности, но все-таки лучше всех брюсовских мастодонтов. А на днях я читал «Наполеона» Пушкина[23] — как плохо, кроме двух-трех строк! (Ceci entre nous[24] во избежание упреков в снобизме, достаточно мне надоевших.)
3
4, avenue Emilia с/о Мте Lesell Nice (А. М.) (до начала сентября)
23/VII-53
Дорогой Игорь Владимирович
Простите за молчание. Честное слово — не помню, я ли Вам не ответил, Вы ли мне. Но за что я мог бы на Вас «сердиться», как Вы предполагаете? Я вообще ни на кого больше не сержусь, — не столько по христианской кротости, сколько по равнодушию. А на Вас и подавно.
Спасибо, что написали. С Вашим разбором «Опытов»[25] я в общем согласен. Но только в общем. Никак не могу согласиться с «ценностью» того, что написал Ремизов[26]: это — глупая чепуха, с претензией и хитростями. В Ремизове есть две стороны: одна — страстная, злая, страдальческая, и другая — умиленно-блаженно-приторная. На этот раз он оказался во второй полосе, et c’est a vomir[27].
Конечно, лучше всего в «Опытах» — Поплавский[28]. Это черновик, со всякими срывами, но это гениально-талантливо, и никто сейчас на этом уровне писать не способен. Сирин более блестящ[29], но куда же больше «литература», и даже машина какая-то. Я все хочу о П<оплавском> написать в газете статейку[30], п<отому> что дураки продолжают считать его модной парижской ладушкой, а на деле — была среди нас звезда, которую мы не совсем при жизни оценили (хотя все-таки все знали, что он головой выше других sans exception[31], младших и старших). Головина[32] очень мила, но рядом — смешно ее читать, а Савин[33] внутренне вульгарен, и хотя не плохо, м. б., но ужасный «моветон». А вот стихи: кто это Буркин?[34] Как могли его напечатать? Это пятно на всем журнале, по глупости и малограмотности. О Оцупе[35] — помолчим. Он, очевидно, умрет гимназистом.
Я читал стихи Иваска. Как вы знаете, пресса у них плохая[36]. Нет человека, кот<орый> отозвался бы мне о них хорошо. Маковский[37] воздевает к небу очи. А между тем дай Бог Маковскому дописаться до одной-двух строк таких, какие есть у Иваска. Я не думаю, чтобы у него был настоящий талант поэта. Но у него есть чувство, чем могут быть стихи, чем должны быть стихи — и есть отблеск этого в том, что он пишет. C’est deja quelque chose[38]. У многих наших мэтров этого нет и в помине. Иваск — это тень, отражение большой и какой-то патетической поэзии. Но, правда, только — тень. Кстати, посмотрите Терапиано в «Опытах»[39]. Против ожидания, совсем недурно.
Что мне сказать Вам о тех стихах, которые Вы мне прислали? Вы понимаете, что я слишком Ваши стихи люблю, чтобы отделаться комплиментами. Мне кажется, в этих 3 стихотворениях есть что-то переходное. Вы как будто ищете новую манеру. Но мне не все по душе. По-моему, в стихах не должно остаться никаких следов того, что это «стихи», т. е. что-то особое, возвышенное или наоборот. Три повторения — «только» (мышь и т. д.) сразу выдают работу quasi-магичности, и в ответ я хочу сказать поэту: отстань, не надоедай с красотами и прочим! Мне очень нравится (но скорей по мысли, чем как поэзия) последняя строфа стихотворения «Голод в Индии…»[40]. Но сказано слишком «дискурсивно», т. е. слишком обстоятельно-логично.
Простите за эти замечания. «За скобками» — как говорила Зинаида[41] — остается моя постоянная admiration[42]. Вам, кажется, очень понравились стихи Лиды в «Оп<ытах>»[43]. Да, они прелестны по намерениям. Но уж очень распадаются, хотя Вы правы — все-таки на ней отдыхаешь, даже когда морщишься.
Я пишу на парижский Ваш адрес. Не знаю мюнхенского. Напишите, пожалуйста, дошло ли письмо. И вообще напишите, не считаясь с моей безалаберностью.
La main.
Ваш Г. Адамович
4
104, Ladybarn Road Manchester 14
28/Х-53
Дорогой Игорь Владимирович
Спасибо, что вспомнили и написали.
Как Вы выразились: «У Вас — Манчестер, у меня — Мюнхен», значит, все ясно и рассказывать нечего. Жаль, что письмо без стихов. Я привык получать от Вас письма с поэтическим вложением.
Вчера получил связку «Н<ового> р<усского> с<лова>» и прочел Трубецкого[44] о Вас[45]. Что же, ничего! Статья как статья. И вообще, что бы человек ни писал, тому, о ком писано, всегда польза, хотя и в низменном житейском смысле. Гумилев назвал это «механикой славы». Надеюсь, Вы еще не в том экклезиастском настроении, когда все — суета сует, и все — все равно. Поверьте человеку преклонного возраста: это хорошо только тогда, когда приходит в результате всяких очарований и разочарований, после многих удач и крушений, а если без этого — тут ничего нет, кроме потери интереса и энергии ко всему. Впрочем, кажется, Вы этим не страдаете, а главное — этим не позируете.
Об Иваске: я не видел еще статьи своей, где должно о нем быть. Но знаю, что статья вышла. Писал я о нем с хорошими чувствами и уже получил из Парижа письма с удивлением по поводу моих хороших чувств. Но я написал, что стихи, собственно говоря, неудачные, а хорошо и верно то, что у Иваска за стихами — т. е. поэтическое волнение и смущение, невозможность сказать то, что сказать и нельзя, et ainsi de suite[46]. Мне было бы очень досадно, если бы он принял это как осуждение рядом с более казенными и пустыми похвалами другим. Это — не осуждение, и кто умеет читать, так это и поймет. Я написал ему письмо с неделю назад, но ответа еще нет.
Что Бахрах[47] к Вам приглашается и собирается, я знал давно[48]. Умолчал при встрече с Вами по «дискретности». Но соберется ли, т. е. соберут ли его, — еще вопрос. Он, кстати, очень милый человек, но капризный и чем-то издерганный. Зурову будто бы лучше[49]. Мне плохо верится, чтобы он мог поправиться совсем.
До свидания, дорогой Игорь Владимирович. Если напишете еще, буду всегда рад.
Ваш Г. Адамович
5
Manchester 14 104, Ladybarn Road
13/I-54
Дорогой Игорь Владимирович
Прежде всего, простите, что отвечаю с опозданием. Но это — в порядке вещей или, вернее, в их беспорядке. Поздравляю с Новым годом и желаю всего, что можно хорошего. Но чего Вы сами для себя хотите — не знаю, и сейчас, случайно задумавшись над этим, остаюсь в недоумении. Есть люди ясные. Вы — немножко ребус и загадка.
Спасибо за добрый отзыв о моих стихах. Но я изумлен Вашим предположением об опечатке и желанием исправить конец третьего стихотворения[50], ибо никакой опечатки нет, и в конце этом самый «цимес», как говорит Раевский[51].
Вы предлагаете:
Что это значит? Что я уйду на покой, как архиерей, и буду мечтать о жизни??
Вероятно, Вас смутили две о: но ведь запятой между ними нет. Смысл такой
где с вялой дремой о
покое смешана мечта о
жизни.
Если была бы запятая после «о покое», могло бы возникнуть недоразумение. Это мне, правда, не пришло и в голову. По-моему, интонация стиха правильна и должна бы сама по себе сделать чтение ясным. Но я смущен тем, что читатель aussi qualifie que vous[52] его не понял. Большинству (из не вполне qualifies[53], кроме Прегельши[54]) нравится второе стихотворение, с петербургскими любовными реминисценциями. Но автор знает, что это стихи — слегка хамские, хотя и надеялся, что это останется тайной для других.
Теперь два слова о Ваших стихах. Первое:
— абсолютно прелестно и почти совершенно, со всеми Вашими поэтическими дарованиями и тонкостями. Я прочел и восхитился настолько, что запомнил его наизусть. Кстати, еще раз почувствовал в Вас боратынские нотки, а что они модернизированы — дела не меняет. Одно меня коробит, но мелочь: рифма они и звенит. Я этого не выношу, у меня ухо болит от этих штук, и хорошо бы их бросить как неудачный провалившийся опыт!
Особенно при такой чистой работе, как Ваша. По-моему, на крайность лучше рифмовать яйцо и окно, стена и дыра, чем окно и астроном, дыра и капрал и т. д.
Второе стихотворение как-то расплывчатее и капризнее, но конец тоже очень хорош (про рай и грусть)[55]. Вообще Вы поэт очень хороший, и когда-нибудь (не очень скоро) это признают даже все Рогали[56]. Кстати, шума по поводу его статьи[57] было в Париже много[58]. Но даже шума этот идиотизм не стоит, хотя в идиотизме была и явная подловатость.
Иваск мне пишет о своей антологии[59] с просьбой о рецензии в «Опытах». Рецензию я писать не хочу[60] (написали бы Вы!), а если будет № 4, напишу большую статью[61] о «духе, судьбе, очаровании и ничтожестве»[62] эмиграционной поэзии, которая давно сидит у меня в голове. Кое-что меня заранее смущает: например, правда о Ходасевиче, которую наверно припишут моей с ним ссоре, впрочем мирно закончившейся с его извинениями. Но он был на одну десятую — не настоящий поэт, с искуснейшей подделкой под именно самого настоящего. Помимо того, он не понимал сущности поэзии и тоже подделывался под понимание, прячась за несчастного Пушкина и «строгость формы». Все это — детская игра, одна из тех удочек, на которую ловятся люди. Все это — для Вас, entre nous, п<отому> что, м. б., всего этого я никогда и не напишу.
До свидания. Крепко жму руку. Буду всегда рад, если соберетесь написать, а особенно — с поэтическим приложением.
Ваш Г. Адамович
Поделиться книгой: