РУДОЛЬФ АБЕЛЬ ПЕРЕД АМЕРИКАНСКИМ СУДОМ

Расчет Донована, вероятно, строился на предположении, что там, где не добились успеха сотрудники ФБР, которых Абель ненавидит и презирает, может с лучшими результатами выступить адвокат, пользующийся расположением и признательностью своего подзащитного.

Но и адвокат, как только он начинал выступать в роли разведчика, наталкивался на тот же спокойный и твердый отрицательный ответ, что и сотрудники ФБР. Желая положить конец разговорам на эту тему, Абель сказал Доновану: «Я принял решение еще в те первые полчаса в гостинице «Латам» и никогда не отступлю от него».

…Обсудив вопросы, вытекающие из приговора, Донован распрощался со своим подзащитным. Дома Донован поспешил открыть свой дневник и записать все перипетии этого кульминационного дня процесса. Запись заканчивалась словами: «Для человека, готовящегося отбывать тридцатилетний срок заключения в иностранной тюрьме, полковник Абель обладал поразительным спокойствием».

Однако то, что так поразило Донована, для Абеля было просто нормой поведения. Сын рабочего — большевика, ученика и соратника Ленина по «Союзу борьбы за освобождение рабочего класса», сам прошедший хорошую школу в рядах Красной Армии и Ленинского комсомола, коммунист и старый чекист, Абель и представить себе не мог, что можно говорить и поступать как‑то по — иному. Ему не надо было вспоминать о таких понятиях, как достоинство и честь советского гражданина и коммуниста: они были у него в крови.

После процесса Донован часто встречался со своим подзащитным. «Я нашел в нем увлекательного, будящего мысль собеседника, особенно благодаря интеллектуальной честности, с которой он подходил к любому вопросу», — пишет Донован. И добавляет, что, хотя они много разговаривали относительно дела, «Рудольф все меньше напоминал клиента или человека, осужденного судом».

Однажды Донован сообщил Абелю, что «американская общественность вполне довольна исходом процесса и успокоена вынесенным суровым приговором».

Мне очень приятно узнать, — сказал не без сарказма Абель, — что я дал американской «общественности» возможность испытать подобное чувство удовлетворения.

АПЕЛЛЯЦИИ, ТЮРЬМА В АТЛАНТЕ

Донован сообщил Абелю, что подача апелляционной жалобы связана с риском. Если дело будет передано на новое рассмотрение и присяжные вторично признают его виновным, то судья, пожалуй, может приговорить его к смерти.

— Я рискну, — сказал Абель.

Это был ответ бойца, который не складывает оружия, пока есть хоть малейшая возможность дальнейшей борьбы.

На подготовку апелляционной жалобы ушло три месяца. Только 15 февраля 1958 г. она, наконец, была подана в апелляционный суд Второго округа Нью — Йорка.

Основной упор в апелляционной жалобе делался на нарушение конституционных прав Абеля при обыске и аресте. Кроме того, отмечались допущенные судом процессуальные нарушения, такие, например, как наводящие вопросы свидетелям, отклонение судом почти всех протестов и ходатайств защиты и т. п.

На сей раз американская Фемида явно не торопилась. Состояние свидетелей ее больше не беспокоило. Они не нужны в апелляционном суде. Прошло еще два месяца, пока защитник Абеля получил возможность изложить сущность жалобы перед судом, еще три долгих месяца на подготовку решения, и только 11 июля 1958 г. апелляционный суд в составе главного судьи Кларка и выездных судей Ломбарда и Уотермена единодушно подтвердил приговор суда первой инстанции.

Относительно обыска и ареста апелляционный суд отметил в своем решении, что не видит оснований проводить различие между законным арестом за совершенное преступление и процедурой депортации. О процессуальных нарушениях было сказано, что, хотя судья и допускал иногда ошибки, они не носят «столь серьезного характера», чтобы потребовалось новое рассмотрение дела. А утверждение защиты, что «обвинение не сумело доказать, что передача военных секретов действительно имела место», судьи отвергли, отталкиваясь от противного, сославшись на то, что «люди, собирающие и передающие информацию, доступную всем, не считают необходимым использовать тайные коды и пустотелые вещи».

Опять решение суда строилось на умозаключениях и предположениях. То обстоятельство, что таинственные военные секреты и атомные сведения, которые, по мнению обвинения и суда, Абель должен был куда‑то передавать, так и остались невыясненными и в процессе «справедливой» судебной процедуры ничем не были подтверждены, судей не беспокоило. «Должен» — и точка.

Абель совершенно справедливо писал об этом решении: «Решение апелляционного суда, хотя и многословное, фактически не затрагивает вопроса, который мы подняли в апелляции. Некоторые аргументы, выдвинутые судом, противоречат друг другу, — а другие искажают выдвинутые нами аргументы. Я по — прежнему полагаю, что суд не столько дал ответ на важнейшие вопросы, сколько обошел их».

Пятимесячная волокита с рассмотрением апелляционной жалобы Абеля имела свой скрытый смысл. Дело в том, что по американским законам пребывание в следственной тюрьме на Уэст — стрит, где после суда оставался Абель, не засчитывается в срок отбывания наказания, назначенного судом. А перевод в исправительную тюрьму в Атланте затруднял сношения Абеля с его адвокатом и вызывал другие осложнения, связанные с рассмотрением его апелляционной жалобы. Все это означало дополнительную трепку нервов, что вполне отвечало стремлению американских властей сделать Абеля более податливым и «сговорчивым».

Другой формой нажима на Абеля была волокита с разрешением ему переписки с семьей. Он очень тяжело переживал отсутствие возможности вести переписку с женой и дочерью и называл этот запрет варварским.

Тут в Доноване снова заговорил разведчик. Он предложил переговорить по этому вопросу с директором Центрального разведывательного управления США Алленом Даллесом и его генеральным юрисконсультом Ларри Хаустоном. Абель не возражал.

— Сегодня очень подходящий день, чтобы вести разговор о том, как освободить вас. Сегодня у нас отмечается годовщина со дня рождения Линкольна. Этот день является официальным праздником в честь нашего великого освободителя, — сказал Донован.

— Если он ваш великий освободитель, — немедленно отпарировал Абель, — почему же этот день не отмечается на Юге?

В вопросах идеологии и политики осужденный на тридцать лет лишения свободы узник никому спуску не давал, в том числе и своему адвокату. Таких примеров Донован в своей книге приводит много.

Вскоре после этого разговора состоялась встреча Донована с Алленом Даллесом и Ларри Хаустоном. Они были знакомы еще по совместной работе в Управлении стратегических служб и сейчас разговаривали как старые товарищи.

— Я бы хотел, — сказал Даллес, — чтобы мы имели таких трех — четырех человек, как Абель, в Москве.

Он не видел причин, почему бы Абелю не разрешить переписку с семьей. Что касается возможности обмена, то Аллен заявил, что по этому вопросу он должен проконсультироваться в госдепартаменте.

Старые приятели договорились, что вся переписка с советским посольством, через которое должны были направляться письма Абеля семье, будет проходить под контролем министерства юстиции и ЦРУ, куда Донован будет направлять копии всех писем.

Дальше, пожалуй, будет лучше предоставить слово самому Доновану. Вот как он описывает недостойную игру, затеянную министерством юстиции и госдепартаментом вокруг вопроса о разрешении Абелю переписки со своей семьей:

«В течение последующих трех месяцев шла активная переписка между советским посольством в Вашингтоне и моей конторой в доме 161 по Вильям — стрит, а правительство Соединенных Штатов Америки наблюдало, как мы играли в кошки — мышки в связи с вопросом предоставления Рудольфу права переписки. Если бы это было частным делом, его можно было бы решить за несколько минут. Но это были переговоры двух противостоящих друг другу мировых держав, между которыми существовали крайне холодные отношения. Поэтому лишь в июле 1958 года Рудольф сумел написать своей жене, а в сентябре его письмо получило «санкцию» и только в декабре Елена Абель получила от мужа письмо — первое за полтора года, прошедшие с момента его ареста».

Вот так простой акт человеческой гуманности американская юстиция ухитрилась поднять на высоту международных отношений.

В конце мая 1958 года Абель, убедившись, что судебной волоките по его апелляции не видно конца, известил Управление тюрем о своем желании начать отбывать срок наказания, определенный ему судом. Вскоре он был переведен в федеральную исправительную тюрьму в Атланте.

Тюрьма эта — гордость американской пенитенциарной системы — навсегда врезалась в память Абеля. И портик, от которого расходятся два крыла здания. И широкая лестница, по которой его вели из машины к входу. И двое железных ворот, управляемых автоматически. И массивные каменные стены…

Донован называл тюрьму в Атланте «унылой, голой каменной крепостью» и писал, что «если заключенный никогда раньше не бывал в тюрьме, то, прежде всего, сама форма здания внушала ему страх».

Вероятно, и Рудольф Иванович Абель, вступая в ее пределы, тоже испытывал такое чувство. Ему предстояло провести здесь тридцать лет!

Регистрация, осмотр, баня. И вот Абель уже в тюремной одежде шагает в карантин. Он теперь заключенный № 80016. В карантине тюремщики будут его изучать и обучать тюремным порядкам. Потом ему дадут постоянное место в этом огромном каменном мешке, где, несмотря ни на что, все же живут, работают, тоскуют и развлекаются, дружат и ссорятся, болеют и умирают тысячи узников.

Заключенные приняли его в свою среду, но администрация тюрьмы все время боялась, что какой‑нибудь уголовник, стремясь заработать дешевую репутацию героя — «антикоммуниста», может попытаться убить его.

Сам Абель старался не думать о таких вещах. В свободное от работы время он с увлечением решал математические задачи. Впрочем, это было не просто развлечением с целью как‑то убить время и отвлечься от суровой действительности. Математикой Абель увлекался по — настоящему и продолжал всерьез заниматься даже в тюрьме. Он просил своего адвоката выслать ему в качестве рождественского подарка книги по теории квадратных форм или «Введение в теорию чисел» Леонарда Диксона.

В период подготовки апелляционной жалобы Донован и Абель часто встречались в тюрьме: сначала на Уэст — стрит, а затем в Атланте.

Помимо вопросов, имевших непосредственное отношение к делу, они беседовали о многих других вещах. Донован был единственным человеком в США, с кем Абелю разрешено было общаться, и когда адвокат появлялся в тюрьме, Рудольф набрасывался на него, как голодный на кусок хлеба. Да и Донован, как мы уже говорили, находил в Абеле интересного собеседника.

У них нашлись и общие интересы.

Донован рассказал Абелю, что он написал небольшое исследование по вопросу о разведке. Это исследование было составлено Донованом на основе опыта его работы в Управлении стратегических служб во время войны, а также его участия в разработке плана создания постоянной американской разведывательной сети для послевоенного периода.

Исследование не носило секретного характера; Донован пользовался им во время своих выступлений перед гражданской аудиторией, «ратуя», как он выразился, «за то, что познал под мудрым руководством покойного генерал — майора Уильяма Донована{Однофамилец Джеймса Донована, адвоката Абеля.} («Дикого Била») директора Управления стратегических служб».

Абель заинтересовался, и Донован принес ему один экземпляр своей лекции.

Неделю спустя Донован получил от Абеля письменные замечания. Наиболее серьезной критике подвергся раздел лекции, касающейся оценки информации.

«Вам как юристу, — писал Абель, — известно, насколько тяжело составить подлинное представление о событиях на основе свидетельств очевидцев этих событий. Насколько же труднее должна быть задача оценки политических событий, когда источниками информации являются люди, политические взгляды которых накладывают определенный отпечаток на то, что они говорят. Одна из опасностей в деле оценки информации заключается в том, что сами люди, занимающиеся этой оценкой, могут истолковать ее в соответствии с собственными взглядами и предубеждениями».

Говорилось это, конечно, применительно к общим задачам политической и стратегической разведки, но именно тогда, когда Абель писал эти строки, он на собственном опыте убеждался в их правильности. Стоило только взять американские газеты и посмотреть отчеты и статьи, посвященные его делу.

Немецкая разведка во время первой и второй мировых войн с помощью тенденциозной информации пыталась оказывать влияние на разработку политики. «Это одна из самых величайших ошибок, которую только может совершить разведывательная служба», — писал Абель.

Донован никак не комментирует эти, разумеется, сугубо личные замечания Абеля. Он просто приводит этот случай, чтобы показать наличие у них общих «профессиональных» интересов.

Но их общие интересы не сводились только к вопросам разведки.

Так как Донован заведовал Бруклинским музеем и являлся членом художественной комиссии Нью — Йорка, между ними часто возникали споры о современном искусстве. «Он показал себя как блестящий и вместе с тем едкий критик модернизма», — писал Донован. Кончились «эти споры тем, что Абель написал в тюрьме и передал Доновану текст лекции «Искусство сегодня». Доновану лекция понравилась, и он обещал представить ее на рассмотрение художественной комиссии.

Искусство, так же как и математика, помогало Абелю переносить тяготы тюремного заключения. В тюрьме он решил пополнить свои теоретические знания и в этой области. Когда подошло еще одно рождество, он попросил Донована, которого избрал в качестве своего рождественского Санта Клауса, прислать ему четыре фунта молочного шоколада и четырехтомную «Социальную историю искусства».

Практичные американцы не преминули использовать художественные наклонности Абеля и его технические знания. Тюремная администрация помнила, что у нее в руках находится не только Абель — полковник советской разведывательной службы, но и его двойник Эмиль Голдфус — художник из Бруклина. И Рудольф Абель был назначен заведующим тюремной мастерской прикладного искусства. С присущей ему добросовестностью и увлеченностью Абель взялся за дело. Он быстро освоил новое для него шелкографическое производство. И не только освоил, но и разработал свой технологический процесс, значительно улучшающий качество шелкографических этюдов.

К рождеству Абель изготовил для заключенных свыше двух тысяч рождественских открыток семи разных видов, в том числе на испанском и еврейском языках. И был очень доволен тем, что его творчество понравилось. Открытки быстро разошлись.

В одно из своих посещений Донован получил разрешение осмотреть тюрьму. На фоне общего мрачного впечатления, которое на него произвела атлантская тюрьма, мастерская прикладного искусства, где, как выразился Донован, «над всем царил полковник», ему понравилась. Там же была оборудована и небольшая личная «художественная студия» Абеля. В студии находилось несколько хороших картин, написанных маслом, и шелкографических этюдов, созданных с помощью нового «абелевского» технологического процесса.

Предоставление Абелю возможности заниматься творческим трудом, хотя бы и в тюремных условиях, можно расценить как «пряник» со стороны министерства юстиции. Но министерство не забывало и о «кнуте». 28 июля оно вновь запретило Абелю переписку с семьей под смехотворным предлогом, что будто бы в своих письмах он «сообщает информацию Советам».

Какую информацию мог передавать человек, находившийся в тюрьме уже более двух лет? И как он мог ее передавать, когда все его письма проходили тщательный двойной контроль — тюремного цензора и ФБР, да еще негласную третью проверку в ЦРУ!

Этот нелепый и жестокий запрет вызвал у Абеля такой приступ гнева, которого никто ранее у него не замечал. Он с сарказмом писал Доновану: «Стиль этого правительственного письма привел меня в полное восхищение. Это письмо — шедевр». Абель расценил эту меру как дополнительное наказание и новый нажим на него с целью сломить его волю и склонить к «сотрудничеству».

Абель просил Донована предпринять все, что можно, к отмене этой дискриминационной меры. Но Донован, получив предварительно официальное указание министерства юстиции, ответил: «По нашему закону переписка для вас является привилегией, а не правом. Я не представляю себе каких‑либо практических мер, которые можно было бы предпринять в связи с этим вопросом».

Делать нечего. Но Абелю трудно было смириться с такой несправедливостью.

В своем обстоятельном ответном письме он обвинял американские власти в лицемерии. В частности, он писал: «Касаясь моей переписки, мне трудно быть объективным, поскольку, вполне естественно, мне больно потерять всякую связь со своей семьей. Я не могу не думать, что эта мера рассчитана как дополнительное наказание сверх того, что мне назначено судьей.

Как вы пишете, для заключенного переписка с семьей является привилегией. Тем не менее, переписка поощряется администрацией, и это отмечено в тюремном Уставе».

Абель далее указывал, что заключенных обычно лишают переписки лишь в качестве меры наказания за нарушение тюремного режима, но к нему это не относится. Таким образом, ни практическими соображениями, ни юридически, ни в моральном отношении решение о лишении его права переписки не могло быть оправдано.

Донован назвал эти замечания «здравыми». Но все доводы Абеля остались гласом вопиющего в пустыне.

Да, по правде говоря, что мог сделать Донован? Добиваться отмены этого административного распоряжения через суд? Это было бы совершенно беспрецедентным и бесполезным занятием. Оно могло только повредить Абелю при предстоящем повторном рассмотрении его апелляции в Верховном суде.

Пришлось смириться. Но Рудольф Иванович еще долго страдал от этого нелепого запрета. Он не ответил на два письма Донована, объяснив это впоследствии тем, что у него «пропал вкус к письмам».

Абель обладал несомненным даром быстро устанавливать контакт с людьми. Скажем, не так‑то легко подчинить своему влиянию руководителя шайки гангстеров, человека с необузданным нравом, привыкшего повелевать другими. Абелю это удавалось.

Как‑то у него в камере появился новый арестант. Это был Винсент Скуиллант, известный под кличкой «Джимми».

Скуиллант считался королем вымогателей и пользовался уважением среди бандитов, так как был крестником Альберта Анастазия, шефа «фирмы», занимавшейся организацией убийств, конечно, за приличную плату. Но однажды, в октябре 1957 года, Анастазия был застрелен в кресле у парикмахера, и после этого дела у «Джимми» пошли все хуже и хуже, и, в конце концов, он оказался в тюрьме.

Скуиллант был очень расстроен этим обстоятельством. Первое время он метался по камере как зверь в клетке. В конце концов, это стало раздражать Абеля, так как мешало ему решать математические задачи.

Абель решил погасить эмоциональное возбуждение Скуилланта физическим утомлением. И Скуиллант принимает совет Абеля хорошенько почистить камеру, «чтобы сохранить свою физическую форму».

Когда надзиратель услышал о желании Скуилланта заняться чисткой камеры, то отнесся к этому скептически, но щетку и порошок для мойки все‑таки дал. И с удивлением наблюдал, как «Джимми» ежедневно часами скреб стены и пол камеры.

Чтобы как‑то компенсировать его усилия, Абель предложил Скуилланту научить его французскому языку. И без каких‑либо учебных пособий они добились неплохих результатов.

— Пожалуйста, Рудольф, — спросил Донован, — зачем такой обезьяне, как Скуиллант, французский язык?

Абель не спеша поправил свои очки и ответил:

— Откровенно говоря, господин Донован, я и сам не знаю. Но что я еще могу делать с этим парнем?

Некоторое время спустя Скуилланта перевели в другую тюрьму, а Абель сожалел, что успел пройти с ним только активные французские глаголы.

Так в непрерывном труде и в сопротивлении нажиму, которому он в различных формах постоянно подвергался, проходили у Абеля дни в атлантской тюрьме. Дни складывались в месяцы, месяцы в годы, а рассмотрение его дела все еще продолжалось. Теперь уже в Верховном суде, куда по требованию Абеля Донован направил жалобу на решение апелляционного суда.

В ВЕРХОВНОМ СУДЕ США

13 октября 1958 г. Верховный суд США согласился истребовать дело Абеля, но сводил свое вмешательство к рассмотрению двух конкретных вопросов, касающихся конституционных ограничений при производстве обысков и арестов:

Можно ли считать допустимым обыск без ордера, если он связан с арестом, осуществляемым на основе иммиграционного законодательства, а не уголовного?

Могут ли захваченные при обыске предметы быть приняты как вещественные доказательства, если они не связаны с арестом, произведенным на основе ордера или предписания, выданного иммиграционной службой?

Началась новая стадия составления записок и контрзаписок, в которых защита и обвинение излагали Верховному суду свои позиции по этим вопросам.

25 февраля 1959 г. Верховный суд США приступил к слушанию дела Абеля. Председательствовал сам Уоррен, председатель Верховного суда. Кроме него в рассмотрении дела принимали участие члены Верховного суда: Блэк, Франкфуртер, Дуглас, Кларк, Харлан, Бреннан, Уиттэкер и Стюарт. Всего девять человек.

В качестве представителя обвинения выступал заместитель министра юстиции Соединенных Штатов Дж. Рэнкин.

Донован вновь повторил свои доводы о неправомерности использования судом вещественных доказательств, добытых в результате обыска, произведенного без законных оснований. «Осуждение этого человека за преступление, наказуемое смертной казнью, на основе доказательств, добытых подобным путем, — говорил, обращаясь к судьям, Донован, — следует просто сопоставить с незамысловатыми, но обязательными для нас предписаниями Четвертой поправки: «Право народа на охрану личности, жилища, бумаг и имущества от необоснованных обысков или арестов не должно нарушаться…»

Защита особенно настаивала на принципиальном значении рассматриваемого судом вопроса, независимо от того, чье дело рассматривается в данный момент.

Обвинение также придерживалось своего старого тезиса, утверждая, что не следует проводить различия между арестами в целях депортации и арестами за совершенные преступления. А, следовательно, заключал Рэикин, «должны существовать какие‑то (!?) полномочия производить обыск в связи с арестом, осуществляемым по ордеру иммиграционных властей».

Заместитель министра юстиции подчеркивал, что рассматриваемое дело связано с вопросами национальной обороны.

После выступления сторон суд принял апелляцию к рассмотрению.

23 марта (автор умышленно приводит даты, чтобы читателю легче было проследить всю невероятную, с точки зрения советского законодательства, волокиту, с которой столкнулся Абель в американском суде) Верховный суд вынес решение снова заслушать стороны по этому делу 12 октября (!?). Да, да. Это не описка и не опечатка; новое слушание сторон назначалось через семь месяцев!

Донован, склонный обычно к восхвалению американской судебной процедуры и весьма сдержанный, когда дело касается критики американского суда, и то не выдержал. Он назвал это решение «по меньшей мере, весьма необычным», «удивительным» и даже «непостижимым».

Однако Абелю ничего не оставалось делать, как опять ждать.

Он решил уладить кое — какие свои личные дела и обратился к Доновану с просьбой отправить его вещи семье. Осторожный Донован, чтобы обвинение в случае отмены приговора не могло заявить о том, что вместе с вещами уплыли за океан и какие‑то вещественные доказательства, потребовал от Министерства юстиции тщательного предварительного осмотра вещей и официального разрешения на их отправку.

Сотрудники ФБР, «проявляя высокое искусство», как иронизирует Донован, с явным удовольствием «начали распарывать, разрывать, выдергивать, трясти, тянуть, раскалывать» вещи Абеля. Им «удалось обнаружить» в бумажнике Абеля маленький кусочек тонкой, как папиросная бумага, пленки с нанесенными на нее пятизначными цифрами.

Когда Абель узнал об этом, он вначале расстроился.

— Вы меня изрядно потрясли, — сказал он Доновану. И, подумав, добавил: — Я не припоминаю, чтобы оставлял такую вещь в этом бумажнике. Все это мне кажется очень подозрительным; я хочу сказать, почему они через восемнадцать месяцев делают, такое открытие?