РУДОЛЬФ АБЕЛЬ ПЕРЕД АМЕРИКАНСКИМ СУДОМ

В дело Абеля находка ничего нового не вносила, так как расшифровать найденный текст ФБР все равно не смогло. Но Абеля беспокоило одно — не сделано ли это для того, чтобы как‑то скомпрометировать защиту перед Верховным судом?

И все же «находка» послужила поводом к новой волоките. Прошло семь месяцев, прежде чем министерство дало свое разрешение, и вещи были отправлены. Но в каком виде! И далеко не все. Так, например, по сообщению ФБР, гитара «пришла в состояние полной негодности в результате ее осмотра, преследовавшего цель обнаружения микроточек». Совершенно испорченным оказался и фотоаппарат.

Стоял жаркий май, когда Донован посетил Абеля в атлантской тюрьме, чтобы еще раз обсудить вопросы, связанные с новым слушанием дела.

Донован с удивлением отметил, что, несмотря на строгий режим, Абель каким‑то образом получает информацию извне. Во всяком случае, он посоветовал Доновану в порядке подготовки к новому сражению в Верховном суде посетить музей ФБР в здании министерства юстиции, где была организована выставка по его делу, а также ознакомиться с книгой директора ФБР Эдгара Гувера «Мастера обмана», в которой тот признавал, что полковник Абель был арестован представителями иммиграционных властей «по требованию ФБР». Этот совет был принят и признание Гувера использовано в записке защиты, подготовленной к повторному слушанию дела в Верховном суде.

Повторное рассмотрение дела Абеля в Верховном суде было по просьбе обвинения еще раз перенесено и вместо 12 октября состоялось 9 ноября 1959 г.

Чтобы не повторяться, не будем заново излагать позиции защиты и обвинения. В своей основе они были прежними.

— Подтвердив этот приговор, суд даст возможность правительственным чиновникам игнорировать требование иметь ордер на обыск в любом уголовном деле, включая также и дела, связанные с депортацией, — повторил Донован.

Что касается обвинения, то следует отметить, что, отвечая на вопрос судьи Уиттэкера, заместитель министра юстиции вынужден был признать, что обыск был бы незаконным, если бы его подлинная цель состояла в получении доказательств разведывательной деятельности Абеля. Но обыск, по его словам, якобы «действительно преследовал цель получить материалы для обоснования дела о высылке» и, дескать, так уж получилось, что искали одно, а натолкнулись на другое, более серьезное.

Тут уж обвинение докатилось до прямой лжи и явной фальсификации фактов. Ведь и участвовавшие в обыске сотрудники ФБР, и сам их шеф Гувер подтвердили, что ФБР знало, к кому идет и зачем идет.

То же самое содержалось и в заявлении начальника Управления иммиграции генерал — лейтенанта Джозефа М. Суинга, опубликованном в газете «Геральд Трибюн». Он утверждал, что при аресте Абеля было хорошо известно, что он собой представляет. Суинг говорил также, что арест Абеля был произведен по просьбе контрразведки (ФБР), т. е. подтверждал как раз то, на чем и строила свою аргументацию защита.

К удивлению Донована, представители обвинения вдруг заявили, что некоторые аргументы, выдвинутые защитой, не высказывались судье Байерсу в ходе процесса и поэтому Верховный суд не должен их рассматривать.

Донован легко опроверг такую постановку вопроса, показав экземпляр первоначальной записки, представленный в окружной суд. Там приводились те же доводы.

«Обвинение прибегло к такому необычному приему, — писал Донован Абелю, — поскольку явно находилось в отчаянии. Это, несомненно, была попытка предоставить возможность суду обойти поставленный защитой вопрос, поскольку суд, конечно, хотел подтвердить приговор, но ему крайне трудно отвергнуть нашу юридическую аргументацию».

Этот вывод Донована вытекал из нового, совершенно необычного решения Верховного суда: «принять дело «к повторной консультации» (?!).

Узнав об этом, Абель написал Доновану: «Меня, естественно, интересует вопрос о том, когда Верховный суд огласит свое решение, но я стараюсь, чтобы это меня не слишком тревожило. Временами мне это удается, но бывают моменты, когда я беспокоюсь». Эти скупые строки дали повод Доновану еще раз поразиться выдержке своего подзащитного.

И все‑таки Верховный суд подтвердил приговор.

Для этого, правда, ему потребовалось еще почти пять месяцев. Так сказать, на размышление. Решение суда состоялось 28 марта 1960 г. и было принято большинством всего в один голос — пятью голосами против четырех.

Решение суда в сущности совпадало с мнением судьи Байерса и базировалось на том, что «считать незаконным при отсутствии какого‑либо злого умысла или вероломства сотрудничество между Управлением иммиграции и натурализации и ФБР означало бы игнорировать все правомерные аспекты сотрудничества между двумя ведомствами одного и того же министерства юстиции, занимающимися внедрением различных аспектов законности под общим руководством генерал — прокурора».

И опять уход от прямого вопроса о незаконности обыска и ареста имущества. Ордера‑то на обыск все‑таки не было!

Поэтому‑то и раскололись голоса членов Верховного суда. Для одних важно было во что бы то ни стало засудить Абеля, хотя бы и в обход закона, а для других точное соблюдение конституции представлялось более важным, с точки зрения национальных интересов США, чем срок наказания для одного советского разведчика. Победила, как мы видим, первая точка зрения. Но несогласные с ней члены суда написали два особых мнения.

Первое отражало точку зрения всех четырех (в их число входил и председатель Верховного суда Эрл Уоррен), а второе, дополнительное, было написано членом суда Дугласом и поддержано Блэком.

Член суда Бреннан, автор первого особого мнения, так ответил на аргументацию большинства:

«Эта процедура ареста, о которой здесь шла речь, как день от ночи отличается от процедуры ареста за совершенные преступления. Когда к этому добавляется возможность производства всестороннего обыска без наличия ордера, тем самым мы сосредоточиваем в руках представителей исполнительных органов всю полноту власти над личностью и ее имуществом». Он отмечал далее, что такой «порядок» открывает путь для произвола и злоупотреблений и что он несовместим с требованиями Четвертой поправки к конституции США.

А член суда Дуглас в своем особом мнении высказался еще более категорично. Констатировав твердо установленный факт, что «движущей силой ареста и обыска были агенты ФБР», и что у ФБР «было достаточно времени, чтобы получить ордер на обыск», и что вместо этого они использовали административный ордер «в нарушение как закона об иммиграции и гражданстве, так и Билля о правах», частью которого является Четвертая поправка, он в заключение писал:

«Трагедия, связанная с нашим одобрением таких вот действий напрямик, заключается в том, что защита, предусмотренная Четвертой поправкой, устраняется из важной области нашей жизни…»

В особом мнении Дугласа есть и такие горькие слова: «Дела известных преступников, как и дела мелких правонарушителей, могут стать прецедентом для негодной судебной практики. Когда ощущение виновности обвиняемого доминирует над следствием, даже судьи иногда ослабляют свою бдительность и позволяют полиции идти напрямик, что не санкционировано конституцией… В известные периоды нашей истории и в известных судебных процессах такая практика вела к подрыву наших норм законности. Вред, причиненный в данном деле, может казаться простительным. Но практика, порожденная таким прецедентом, может иметь далеко идущие последствия, безмерно вредные и пагубные. Ярким примером в этом смысле является решение данного суда».

На членов суда, голосовавших против одобрения приговора, обрушилась буржуазная пресса. Подавляющее большинство газет изображало их чуть ли не участниками какого‑то заговора «красных», готовых из‑за «простой формальности» отпустить на свободу «агента Кремля».

Донован в связи с этим вынужден был сказать: «Трудно понять, как взрослые американцы могут наклеить на Четвертую поправку ярлык «простой формальности».

Впрочем, что говорить о печати, когда такой взгляд на законность теперь был освящен решением Верховного суда Соединенных Штатов!

О решении Верховного суда Абель узнал в тот же день, 28 марта 1960 г., из радиопередачи. Он сразу написал своему адвокату о том, что с нетерпением ждет его мнения по поводу этого решения. Со своей стороны Абель считал, что, «учитывая характер голосования, можно ходатайствовать о пересмотре». В конце письма было несколько утешительных строк в адрес Донована: «Я понимаю, как вы огорчены результатом, но считаю, что имеются обстоятельства, которые смягчают этот удар».

— Непостижимый Рудольф! — воскликнул Донован, получив это письмо. После двух лет и девяти месяцев он только что проиграл свое дело и теперь выражал мне свое сочувствие.

Несколько дней спустя, при личном свидании с Донованом, Рудольф Иванович дал точную оценку решению Верховного суда. «Оно меня не удивило, — говорил он, — я не верил, что дело будет рассматриваться на основе закона. Я рассматриваю его как политическое решение».

20 апреля 1960 г. по настоянию Абеля Донован подал ходатайство в Верховный суд о новом слушании дела. Почти без всякой надежды на успех. Донован писал, что его ходатайство «служит интересам миллионов людей, проживающих в Соединенных Штатах, на которых распространяются законы об иммиграции и натурализации, чьи личные свободы теперь сурово и несправедливо урезаны в результате решения, принятого по делу Абеля».

16 мая Верховный суд отказался удовлетворить это ходатайство. По судебному делу Абеля была поставлена последняя точка.

Так как к Абелю доступа не было, то корреспонденты атаковали его защитника.

«Незачем и говорить, — писал Донован, — что по вопросу о применении правовых норм я был согласен с членами суда, которые оказались в меньшинстве, хотя мне было понятно нежелание суда освободить обвиняемого. Тем не менее, я отказался пойти на открытую критику решения Верховного суда, повторив, что Абель «был подвергнут должной законной процедуре».

Так окончилась «должная законная процедура», обернувшаяся на деле судебным произволом. Можно подвести краткие итоги.

Не говоря уже о Четвертой поправке к конституции США (оставим эту «формальность» на совести американского суда), налицо были и другие грубые нарушения закона по существу дела, позволяющие говорить о том, что над Абелем была учинена просто расправа как с политическим противником, едва прикрытая фиговым листком судебного разбирательства.

Остается фактом, что обвинение не смогло представить суду ни одного конкретного доказательства, говорящего о содержании секретных сведений, якобы собранных и переданных Абелем в СССР. Никто не мог сказать, от кого или откуда Абель получал такие сведения, где, когда и кому их передавал. Таким образом, фактически только за «пребывание на территории США в качестве агента иностранной державы без регистрации в государственном департаменте» вместо положенного по закону максимального наказания в пять лет лишения свободы Абель получил тридцать.

От электрического стула его спасло, прежде всего, собственное мужество: отказ давать показания о своей практической деятельности, Огромное значение имело и то обстоятельство, что американское «правосудие» все время вынуждено было считаться с тем, что в аналогичном положении в СССР могут оказаться американские граждане.

Процесс окончился. Но не окончились попытки склонить Абеля к предательству. Наоборот, после решения Верховного суда они возобновились с новой силой.

К нему в тюрьму зачастили в «гости» сотрудники ФБР. Они прощупывали, не сделался ли он более сговорчивым после того, как убедился, что дело окончательно проиграно.

Вновь решил попытать счастье и Донован — разведчик.

Проконсультировавшись предварительно в «министерстве юстиции» (читай — ФБР) и, наверняка, в ЦРУ (не зря же он установил контакт по этому делу с Алленом Даллесом) и, по собственным его словам, «основательно подготовившись», Донован явился к Абелю, чтобы обсудить возможности сокращения срока наказания.

Абель выглядел осунувшимся, измученным. Одежда висела на нем. Тюрьма состарила Абеля, но он держался по — прежнему бодро. Прежде всего, он поспешил заверить Донована, что совершенно здоров.

Донован заявил Абелю, что возможность сокращения срока наказания имеется, но «это можно сделать только в том случае, если суду будет известно, что вы действительно сотрудничаете с правительством». Все будет сохранено в тайне, — обещал Донован. «Я могу привести любое другое основание для подачи ходатайства на открытом заседании, но, согласно нашей практике, судья должен знать, что вы сотрудничаете. В ином случае первоначальный приговор не будет изменен».

— Об этом не может быть и речи. Никогда я этого не сделаю, — ответил Абель.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Родина не оставила Абеля в беде. Морозным утром 10 февраля 1962 г. на мосту Глиникер — брюкке, что у озера Потсдам соединяет (и разделяет) столицу ГДР с Западным Берлином, был произведен обмен Рудольфа Ивановича Абеля на осужденного р СССР американского шпиона Френсиса Пауэрса.

Но путь к свободе был для Рудольфа Ивановича долгим и по — своему драматичным…

7 мая 1960 г. Абель сидел в своей камере в тюрьме г. Люисберга (штат Пенсильвания), погрузившись в свое излюбленное занятие: решал математические задачи. Вдруг его внимание привлек легкий шорох. В маленьком окошечке в двери торчала газета, свернутая в трубку.

Это был приятный сюрприз.

Абель оказался в Люисберге, направляясь по этапу в Атланту из Нью — Йорка, куда Рудольф Иванович временно был переведен в связи с рассмотрением его дела в Верховном суде.

Режим для этапников в Люисбергской тюрьме был установлен строгий. Уже более недели он не имел никаких сведений о том, что творится за стенами тюрьмы.

Абель быстро развернул газету и его внимание сразу привлек напечатанный огромными буквами заголовок: «Над Свердловском, СССР, сбит самолет У-2». Ниже, помельче, было напечатано: …«Пауэрс, пилот, схвачен русскими. Ему грозит суд как шпиону».

Самолет Пауэрса был сбит 1 мая, но в США целую неделю никто не знал об аресте Френсиса Пауэрса. Конечно, ЦРУ и Пентагон доложили президенту о том, что разведывательный самолет, на котором он летел, пропал, не вернулся с задания. Но что с ним? Сбит или потерпел аварию, жив ли пилот и, если жив, то где он? На эти вопросы никто не мог ответить до тех пор, пока в Москве не была обнародована соответствующая информация.

Этим и объясняется, почему сообщение, которое сейчас с волнением читал и перечитывал Рудольф Иванович, появилось в американских газетах только 7 мая.

Абель в тот момент не мог еще знать, какую важную роль сыграет в его личной судьбе случай с Пауэрсом. Но все же арест советскими властями американского летчика — шпиона был одним из вариантов, предусмотренных в том письме к судье Байерсу, в котором Донован обосновывал необходимость в интересах США сохранить жизнь Абелю. Естественно, что Рудольф Иванович невольно подумал об этом. Но жизненный опыт и трезвый рассудок подсказывал: не следует раньше времени предаваться надеждам, которые могут оказаться несбыточными.

Многое в создавшейся ситуации оставалось пока неизвестным. Каков будет результат суда над Пауэрсом? Проявит ли кто‑либо инициативу в постановке вопроса об обмене его на Пауэрса? На каких условиях? Найдет ли для себя приемлемыми эти условия противная сторона? Благоприятно или неблагоприятно сложится политическая обстановка? Наконец, нужен ли Пауэрс правительству США?

Ничего этого Абель не знал и поэтому, возвратившись в федеральную тюрьму в Атланте, постарался окунуться поскорее в привычную уже работу в тюремной мастерской и свои обычные тюремные занятия, чтобы поменьше думать о вопросах, разрешение которых от него не зависело.

Однако в американской прессе сразу же вслед за сообщением о гибели У-2 имена Пауэрса и Абеля начали склоняться вместе.

11 мая президент Эйзенхауэр, после нескольких неуклюжих попыток изобразить У-2 как самолет метеорологического назначения, а нарушение им границ СССР как случайность («сбился с пути») вынужден был признать преднамеренный разведывательный характер этих полетов и взял на себя всю ответственность за них, но напомнил о деле Абеля.

Заявление президента было воспринято как сигнал.

Во всех газетах снова запестрели фотографии Абеля и заметки о нем. А в редакционной статье нью — йоркской газеты «Дейли Ньюс» содержалось прямое предложение обменять Абеля на Пауэрса.

Примерно в это же время Абель получил в атлантской тюрьме необычное письмо. Отец Френсиса Пауэрса — Оливер Пауэрс сообщал ему, что будет ходатайствовать перед своим правительством об освобождении Рудольфа Ивановича, если тот в свою очередь предпримет шаги к освобождению его сына.

Абель ответил коротко: правительство США запретило ему переписку с семьей, и потому он не может выполнить его просьбу. Абель передал эти письма Доновану и просил переслать их адвокату своей жены.

Донован представил копии этих писем в распоряжение ФБР и ЦРУ И, как он пишет, «по рекомендации правительства» передал телеграфным агентствам краткое сообщение о письмах Пауэрса и Абеля. Конечно, это делалось для того, чтобы довести таким неофициальным путем эту информацию до сведения Москвы и посмотреть, какая последует реакция.

Когда Абелю стало известно, как Донован распорядился его письмами, он направил ему записку с резким протестом. Абель не хотел, чтобы инициатива обмена исходила якобы от него.

24 июня 1960 г. Абель неожиданно получил радостную весть: министерство юстиции отменило свой запрет на его переписку с семьей (Донован пишет, что сделано это было с целью облегчить решение вопроса об обмене Абеля на Пауэрса).

Три недели спустя в Москве, в Колонном зале Дома Союзов, начался судебный процесс по обвинению Френсиса Пауэрса в шпионаже в пользу США. В зале суда присутствовали родители Пауэрса — Оливер и Ида Пауэрс, его жена Барбара и прибывший из США их адвокат. Иностранные дипломаты и журналисты имели возможность своими ушами слышать подробные показания обвиняемого о его шпионской деятельности для ЦРУ и своими глазами видеть вещественные доказательства, подтверждающие эти показания. Все было оформлено надлежащим образом, в полном соответствии с советским уголовным и уголовно — процессуальным законодательством, и виновность Пауэрса полностью доказана.

Пауэрсу грозила смертная казнь, но советский суд ограничился сравнительно мягким приговором. Он был осужден к 10 годам лишения свободы, причем только первые три года к тюремному заключению, а остальные 7 лет к содержанию в исправительно — трудовой колонии.

В американских газетах вокруг суда над Пауэрсом началась очередная антисоветская шумиха. Писалось об «отсутствии объективности» у советского суда, о «беспринципности» адвоката, о «бесправии» обвиняемого и т. д., и т. п. Абель писал по этому поводу Доновану:

«Я не могу понять, как может кто‑либо назвать приговор Пауэрсу «очень суровым» по сравнению с тридцатью годами, которые получил я, Какими же словами можно охарактеризовать мой приговор? Сомневаюсь, смог бы судья Байерс найти подходящие определения! Иногда я задумываюсь над тем, какова была бы реакция здесь в конгрессе, в печати, по радио и по телевидению, если бы в Канзасе произошло что‑либо вроде инцидента с У-2 и в роли злодея в этой пьесе оказался бы русский летчик?»

Однако Донован при первой же встрече с Абелем тоже допустил разные злопыхательские выпады в адрес советского суда (он повторил их позднее в своей книге). Тогда Абель вновь задал ему вопрос:

— Скажите, каким был бы приговор суда США в случае появления советского летчика над городом в центре США, в обстоятельствах, аналогичных полету Пауэрса?

Донован промолчал.

Несмотря на то, что инициатива обмена исходила от американской стороны, дело тянулось страшно медленно. В Вашингтоне шли споры. Министерство юстиции и входившее в его систему Федеральное бюро расследований тянули и противились обмену в надежде на то, что Абелю надоест сидеть в тюрьме, и он расскажет им о своей деятельности в США. Руководители же Центрального разведывательного управления, по — видимому, хотели все же поскорее получить Пауэрса, чтобы знать подробности того, что же произошло 1 мая 1960 г. под Свердловском.

«Правительству требуется девять месяцев, чтобы сделать то, что вы, адвокаты, занимающиеся частной практикой, делаете за три недели», — так говорил Доновану один из его друзей, рекомендуя проявить терпение.

Учитывая перспективу обмена, американская контрразведка еще раз попыталась получить согласие Абеля на сотрудничество, прежде чем ей, возможно, пришлось бы его освободить. На этот раз Абеля шантажировали угрозой, что при его несогласии обмен может не состояться. Но, по свидетельству Донована, было непохоже, что полковник становится более сговорчивым. Он казался особенно воинственно настроенным.

Медленно шла через все цензурные инстанции переписка Абеля с семьей и переписка его семьи с Донованом. Чтобы ускорить дело, жена Абеля пыталась обращаться непосредственно к президенту, но из этого ничего не получилось.

Прошел еще год. Газеты постепенно перестали писать и об Абеле, и о Пауэрсе. Их страницы заняли новые события, новые сенсации. Только в федеральной тюрьме в Атланте все оставалось по — старому. Правда, сменился начальник тюрьмы Уилкинсон. Его назначили заместителем начальника Управления тюрем США, но на положении Абеля это никак не отразилось. Жизнь текла размеренно, строго, по раз навсегда установленному руслу.

Тем неожиданнее оказался для Рудольфа Ивановича вызов его к начальнику тюрьмы в конце декабря 1961 года, Абель к нему ни с какими просьбами не обращался и сейчас, сидя в приемной, пытался угадать, зачем он ему понадобился. О том, что произошло дальше, мы передаем в изложении самого Абеля:

«Наконец я вошел, и начальник вежливо предложил мне сесть. Он протянул мне конверт, в верхнем правом углу которого было написано: «Вскрыть в присутствии Абеля Р. И.». Я возвратил ему конверт, он его вскрыл и вынул второй; посмотрев на него, он передал его мне. На втором было написано: «После прочтения уничтожить». Я снова вернул конверт, и начальник вскрыл его. Он вынул сложенный лист бумаги, взглянул на него и передал мне.

Письмо было от Донована. Он писал, что собирается поехать в Восточный Берлин в качестве неофициального представителя правительства США для ведения переговоров об обмене, и просил меня написать письмо жене, объясняющее цель его поездки, с просьбой обеспечить ему соответствующий прием со стороны представителей советского посольства.

Я сказал начальнику, что напишу соответствующее письмо, и мы договорились, что в обеденный перерыв я ему передам свое послание. Это письмо было доставлено жене в рекордно короткое время — два — три дня против обычных тридцати дней. Вскоре я получил ответ, что жена предпринимает нужные меры.

Машина закрутилась!»{«Неделя» № 15 за 1970 г.}

Истинная цель поездки Донована в Европу хранилась в глубокой тайне. Для родных и знакомых он отправился в Лондон по делам своих клиентов — страховых компаний. По — видимому, существовали опасения, что в США найдутся силы, которые в последний момент могут сорвать или сильно осложнить осуществление решения президента Кеннеди об обмене.

Опасения же Донована о трудностях, с которыми он встретится в советском посольстве, оказались несостоятельными. Там все вопросы, связанные с обменом, он уладил в несколько дней.

И вот, наконец, наступил момент, которого Рудольфу Ивановичу Абелю пришлось ожидать почти пять лет.

— Абель, возьмите вещи. Идите вниз.

Надзиратель подождал, пока Абель собрал свой несложный тюремный багаж, и проводил его в комнату дежурного.

— Вам надо поехать в Нью — Йорк, — сказал начальник тюрьмы.

Абелю выдали костюм, отвели к парикмахеру. Папку с рисунками и математическими выкладками забрал заместитель начальника тюрьмы. Обещал прислать после просмотра.

Затем Абеля под усиленной охраной направили в Нью — Йорк, а оттуда на специальном военном самолете в Западный Берлин.

Ему не сказали о том, куда его везли. Самолет менял направление. И все же, когда Уилкинсон спросил Абеля, имеет ли он представление о цели полета, тот уверенно ответил: «На Европу» — и молча показал на окно. Уилкинсон понял, что Абель успел определить курс самолета по звездам.

В Берлине Абеля привезли в казармы оккупационных войск США и поместили на гауптвахту, откуда предварительно были удалены все арестованные. Гауптвахта помещалась в подвале здания. Там находились две железные клетки с койками. В одну из них и посадили Абеля, переодев в костюм, напоминающий пижаму. Принесли еду. Пища была дрянная, и Абель есть не стал.

Он лежал на койке и сквозь прутья клетки разглядывал двух стороживших его конвоиров.

Чего они боятся? — подумал Абель. Было совершенно ясно, что дело шло к обмену. «Удирать» было ни к чему.